«Бута»

«В любви нет учителей».

* * *

— Теперь я понял, кто на самом деле Рин. Я только слышал: такая это редкость… То был “живой” призрак или, как ещё его зовут — “икирё”.

— Живой? Но как?..

— Человек, хозяин духа — жив.

Икирё той, кто не умирала, но еле жива. Той, что живет, но чья душа блуждает, одержимая ненавистью, любовью, или всем сразу. Такое оно — икирё.

Хотака хмуро смотрел на причиненную девушке боль и тихо, но твёрдо добавил:

— Наверняка сейчас оно ищет свою истинную хозяйку… И мы найдем её, — сказал он вслух, но решил поступить иначе.

“Я найду её”.

Его недобрый взгляд внушил ей плохое предчувствие. Стал напоминанием, что перед ней не совсем человек. Она покачала головой и сказала:

— Я чувствую: она где-то рядом. Мне нужно увидеться с ней.

* * *

До сих пор у Коханэ не проявлялись духовные силы или способности, и даже живых от мертвых отличить получалось с трудом. По крайней мере, так оно было до прошлой ночи.

После изгнания Рин связь с её духом не пропала совсем. Подобно тоненькой нити, как той, что показала проводнице Канаэ, эта связь привела её на знакомую улицу. Неподалеку от моста, где Коханэ подала милостыню старой женщине.

Там не оказалось той, кого она искала, но незримая ниточка продолжала виться… до покосившегося дома в окрестностях Огаки.

Девушка старалась не придавать значения новым возможностям, но все всё понимали. Мир живых был уже не так ей близок, как мир мёртвых. Было бы самонадеянно утверждать обратное, когда в доме их встретил покойник.

Сухая, как ветка, посреди единственной комнаты лежала вчерашняя седая женщина, а напротив неё восседал её юный призрак. Старость и молодость. Плоть и дух.

Сначала Рин была озадачена тем, что ей некуда возвращаться, а теперь она казалась будто утратившей цель. Синее пламя нерешительно колыхалось в ней, когда вошли чужаки.

— Зачем вы преследовали Акари-сан? — проводница призвала к ответу, случайно повторив её собственный вопрос.

И правда, зачем? Потерянная душа вспоминала не для кого-то, а для себя самой. Неожиданно, с каждым словом Рин — её воспоминания отрывками пролетали у смертной девушки перед глазами:

— Я любила Аки, как сестру. Больше, чем она меня…

Было время, когда она не путала любовь с одержимостью. Для сироты даже капля человеческого тепла казалась морем, а дружеское плечо — залогом вечного счастья. Сведенные общей бедой и потерями, девочки нашли друг в друге весь мир и опору.

— Мы всегда были только вдвоём. Должны быть вдвоём. Пока не появился он…

Мужчина. Крест на её вечном счастье. Враг истины, заключавшейся в том, что у названной сестры не может быть человека ближе неё. Любимей неё.

— Моя милая Аки понесла от него дитя. Но я знала, что он бросит её. Они всегда бросают, это в их природе… Я предупреждала! Ещё немного, и Аки бы поняла… — Рин смотрела на своё иссохшее тело сквозь пальцы в замешательстве.

— О чём вы? — пыталась понять Коханэ и прикрыла глаза. Теперь картины настоящего и прошлого не спорили между собой.

— Мы с Аки были почти как две капли воды. Я отвратила его от встреч, но тщетно! Я гнала его прочь, а он всегда возвращался! Он не должен был знать… и никогда не узнает.

Рин не желала ни слышать, ни видеть кого-то кроме Аки рядом. Даже проводница душ была для неё пустым местом, и её слова она принимала за собственные мысли. Заметив всё это, Коханэ направила их:

— Он не должен был знать правду? Или всё-таки… Аки?

На мгновение повисло молчание. Послышался треск огня. Языки пламени, словно живые, опутали духа и покойницу, шипящими змеями расползлись по комнате.

Вместо ответа девушка увидела время, которое определило новое начало, а потом и конец.

В нём Рин нашла сестринское письмо: с признанием, надеждами, желанием увидеться. Письмо означало, что ни он не хотел расстаться, ни она — верить в её ложь под маской заботы.

Нужна была крайняя мера.

Раненый ножом, возлюбленный Аки решил никогда не возвращаться. Рин была рада, но радовалась рано. Дорогая подруга не сумела пережить череду утрат, и роды раньше срока закончились фатально: и для матери, и для дитя.

Цена за ложь во благо оказалась непомерно высока. А правда… уже никому не была нужна.

— Ни то, ни другое… — заговорила Рин скрипучим голосом, обернулась и показала, как постарело её лицо. Слеза быстро прокатилась по морщинистой щеке, сорвалась с подбородка. — Не ребёнок, а я… не должна была появиться на свет.

За наложившимися на происходящее картинами прошлого проводница не заметила, как всю хижину охватило жгучее пламя. Хотака схватил девушку за руку и вывел в спешке, гонимый жаром и всполохом искр.

Время шло. Когда дом начал рушиться и тлеть, Коханэ полностью пришла в себя. В первый раз они наблюдали, как дух сам осознал свою ошибку и сам ушёл в объятия небытия.

Глядя, как клубы дыма и пепла устремляются ввысь, девушка сказала то, что не сумела раньше:

— Родиться и жить на этом свете — не грех… Но как это делать — выбор.

Досье покойной прилетело в вороньих лапах позже, с большим опозданием. По причине банальной: ушедшую звали не Рин, а Бута. Новое имя ей дала Аки вместо “свиного”, стараясь её убедить, что она прекрасна, будто кувшинка. Взамен счастливая Рин поклялась, что сделает жизнь Аки прекрасной.

* * *

По дороге к Акари любые слова казались не к месту. С одной стороны, нельзя было не испытать облегчения, с другой — сложно не думать без мороза по коже, до чего довела Рин одержимость, которую она называла любовью, и трусость вместо того, чтобы жить собственную жизнь.

Мысли об этой женщине не отпускали, но хотя бы ослабили хватку, чтобы двигаться дальше.

Хорошая новость встретила Коханэ с порога. Акари узнала из письма, что со дня на день муж будет дома, и все снедаемые её тревоги рассеялись. Но самое большое облегчение приносило, что история Аки не повторилась…

На радости женщина за руку привела гостью к себе. В комнате, залитой солнечным светом, она пожелала, чтобы девушка примерила парочку своих нарядов.

— Что вы, Акари-сан, не нужно! — щеки Коханэ зардели от неловкости.

— И всё же позволь. Хоть оно и не новое, из дней моей юности, но я носила его только раз. Не знаю, как ещё тебя отблагодарить… Хотя знаю!

Если Акари что-то решила — то так тому и быть. Своей неуступчивостью она напомнила проводнице свою старую подопечную Фуку. Почти грустная мысль её позабавила:

“Может, щедрость идет с упрямством рука об руку с годами? И я сама такой бы стала когда-нибудь?”

После двух примерок девушку попросили сесть напротив зеркала и не смотреть. Когда нужда в завесе тайны отпала, Коханэ приоткрыла глаза и взгляд синих глаз встретился с незнакомкой такой красоты, что она сначала не признала в ней своё отражение.

В кимоно цвета морской волны кожа казалась фарфоровой. Любимая шпилька вплетена в прическу, на которую ей вряд ли когда-либо хватило бы смелости и воображения. А завершала этот образ улыбка на лице смотрящей, став главным его украшением.

— Слишком мало — просто сказать вам спасибо… — поблагодарила она, когда на плечи легли ладони Акари. — Это больше, чем просто подарок. Словно, не побоюсь сказать, у меня началась новая жизнь.

— Всё так, дорогая. Да будет так.

Руки Акари обняли спину сидящей. Улыбающиеся лица смотрели друг на друга в зеркало напротив, пока женщина не заговорила:

— Помнишь, как спросила меня кое о чём?

Вопрос, оброненный случайно, но который без остановки занимал её сердце и разум. Конечно, она помнила.

“Если… если у чего-то нет будущего, нет смысла и начинать, правда?”

— Послушай… — прозвучало мягко. — Я много видела лесов и гор, но море — только раз. Без него моя жизнь и так была полна, но всё равно я была рада узнать, какое оно — море…

Акари прикрыла глаза, обняла чуть крепче:

— Если что-то приносит нам счастье… как оно может быть чем-то напрасным?

Простой пример, не возвышенные слова, но именно они были тем, что так точно достигло сердца Коханэ.

Ответ не пришёл к ней снаружи, а сразу родился внутри. Ей нужна была только смелость: признать, что прошлое уже позади, будущее предрешено, но хотя бы настоящее — только в её руках.

В этот самый момент Хотака хотел к ним постучаться и случайно был посвящен в тот разговор. Жнец не мог читать чужих мыслей, но различал свои, и что удивительно — теперь они не спорили между собой, как обычно, а наконец… затихли.

Когда всем пришла пора прощаться, Акари выразила такую большую надежду увидеться снова, что Коханэ больше, чем когда-либо, пришлось постараться держать лицо, а не поддаться порыву. До встречи с этой жизнелюбивой женщиной у неё не было никого, кого с той же уверенностью она бы назвала своей подругой.

Разлучаться на век всегда тяжело, но когда не хочешь — вдвойне. В памяти живых, подобных Акари, проводница душ всегда оставалась не больше, чем удачно встретившейся прохожей, а на худой конец — даже не самой собой.

Не было предела её радости и удивления, когда однажды вновь пройдя через Огаки, женщина с ребенком на руках не забыла её, окликнула и пригласила, как подругу, на чай.

* * *

Обычно уйти без зацепок о виновнике гибели для проводницы было равносильно неудаче, но в это утро было иначе. Многое воспринималось чуть иначе. И величественное голубое небо над головой, и что принесёт день грядущий, и страх перед последним.

Больше не было единственно верной дороги, вымощенной только гневом на судьбу и жертвенным страданием.

Они произнесли в унисон:

— Могу я звать…

— Хочу звать вас по имени.

Оба с некоторых пор этого хотели. А как же? Если в мыслях имена друг друга уже стали привычным обращением, немного, но родным.

— Хотака… сан, — решилась она пока несмело, но в душе он ликовал и от этого.— Я много думала и решила. Сколько людей встретилось мне на пути, столько и родилось историй, которых никто не узнает, не вспомнит о многих из них с уважением. Мне всё больше хочется рассказать их. Как смогу… и сколько сумею.

— Сможете. Точно сможете, — поддержал Хотака без колебаний и с восхищением.

— Ах, одолжите мне вашу уверенность... — как это обычно бывает, уже заявить о цели требовало духа.

— Есть вещи, которые я дать не могу, — заявил он всерьёз.

Уловив в его голосе намёк на продолжение, девушка остановилась. Скрытое за сдержанностью, ей, однако, всё равно передалось его немалое волнение. Руки сами тянулись к нему, чтобы унять беспокойство.

— Ну и что? — она не придавала этому большого значения.

Коханэ протянула ладони, и он нежно обхватил их, притянул так, что они легли ему на грудь.

— Во мне нет живого тепла. И спасения — нет… — для него это имело значение. — Но всё, кроме этого, мне по силам.

— Я знаю, — поддержала она.

— Посвятите вы свою жизнь мести или мечте, другим или самой себе… не бойтесь. Я поддержу в любой исход.

Не потому что спорить с ней было бесполезно (бывало и так), а потому, что не желал отбирать такое право, хотя как жнец и должен был. Она понимала. Дала знать ему кивком.

— Некоторые говорят, что ничего, что приносит нам счастье, не бывает напрасным. Я думаю также. А что думаете вы… Коханэ-сан?

За её, Акари, поднятым вопросом, теперь скрывался ещё один, понятный только им. Робкий, волнующий, желанный…

Она отняла ладони, но лишь затем, чтобы встать на носочки и обнять мужчину за шею. Чтобы ласково прильнуть своей теплой щекой к его холодной:

— Я согласна. Я тоже… хочу стать ближе.

Конец неизменен. Всё неизбежно придёт к своему концу.

Но знание, или лучше сказать, надежда — окрылила две несущие по року души.

Надежда, что даже они имеют право порой, хотя бы когда только вдвоём, освободиться от его оков.