«Канаэ» (часть четвертая)

«Один бог забыл — другой поможет».

* * *

Девушка без сознания лежала на циновке в углу хижины, бледная и холодная, как снег. Кенджи зажег рядом благовоние, притронулся к запястью. По её слабому пульсу и странно покачивающемуся дыму экзорцист заключил:

— Едва дышит…

Если бы не оби-домэ — зачарованное шинигами украшение у неё на поясе, — не поддерживал её хрупкую жизнь, всё закончилось бы плачевно.

“Связь души и тела не оборвалась, а значит, есть шанс её отыскать”, — раздумывал Хотака. Но не мог сделать это, будучи заключенным в смертное тело птицы…

Не сейчас, без своей проклятой сути.

— Кар! Кар! — ворон кинулся к ногам экзорциста, громко хлопая крыльями. До Кенджи дошло.

— Я начал куклу до вашего прихода. Ещё немного и сделаю!

Мужчина вернулся к резьбе. Хотака смотрел на его работу со стороны и был поражен, что не зная о жнеце ничего, тот рвался помочь безо всяких вопросов.

Сомнения улетучились. Вопрос, почему шинигами передали экзорцистам некоторое своё ремесло, отпал. Было несправедливо и жаль, что после всего придется столько стереть из его памяти…

Спустя какое-то время сосуд для “сердца” был готов. Осталось лишь вложить в куклу талисман с именем, когда Ликорис встал на пороге и заставил Кенджи уснуть:

— Не позволю.

Тот, кого слуга смерти всей бессмертной душой презирал, был на удивление спокоен.

Шинигами почувствовал потерю и пришел за своей подопечной. Он подошел к ней, но не сумел вплотную.

Будто молнии прошли через кожу: его попытка ухватиться за нить её жизни была отвергнута целиком.

Ликорис обернулся:

— Это твоя вина.

— Наша, — зазвучал сдавленный голос “сердца” в его голове. “Разум” же говорил без эмоций.

— Не будет никаких “нас”, пока ты не поклянешься убить в себе любую привязанность.

Привязанность была грузом, помехой и главным препятствием как сейчас, так и в будущем. Слишком много будет поставлено на кон, когда от слуги Эммы потребуется вся его решимость.

Жнец сам вложил талисман в куклу и призвал своего “двойника”.

Два тела, одна душа, общее устремление.

Переглянувшись, они встали друг против друга и стали единым целым снова, когда Хотака решился, дав свой ответ:

— Согласен.

* * *

Тощие бледные пальцы Тамашигуру обвили прутья клетки и со звоном притянули душу Канаэ в ней к подбородку. Девушка сложила руки в молитве и неустанно просила прощения.

— Пока брат мой, Тамашикадзу, вдыхает душу во всё живое… я пожираю каждую, что не знает своего места.

Древнее божество было одной из причин, почему душе не следует скитаться по земле слишком долго. Даже духов без зла на прошлое и обид тяготило такое существование настолько, что оно обращало их в демонов.

Там, где не сумели помочь шинигами и на кого Эмма не обратил свой взор, в дело вступал Пожиратель душ, который совсем не из зла жестко контролировал равновесие.

Его слуги схватили Коханэ по той же причине.

— А ты… помнишь своё место?

“Осторожность нужна и со словами, и с мыслями…” — думала проводница, а сама смотрела на будущую жертву за прутьями клетки.

По первой реакции Тамашигуру она осознала, что он или не намерен, или боится ей навредить. Чего не сказать о Канаэ…

Пожиратель жестом “развязал” гостье рот. Она заговорила:

— Знаю, но имею слабость колебаться, господин. Я всего лишь человек.

Он слегка оценил, что она не выбрала врать и пресмыкаться. Поняв, что лишь ненадолго задурил ей голову, тот плавно перешёл к главному.

— Она не знала, — намекал он на Канаэ и постучал пальцем. — Чего ещё ждать от какого-то человека?

Ей не следовало спорить с богом, даже помыслить, но чем сильнее в ней говорило убеждение, тем бесполезнее было пытаться это скрывать:

— У Канаэ-сан была достойная причина остаться.

— Посмотрим, как ты заговоришь, человечишка, когда узнаешь…

Тамашигуру закрутил туманные волны в круг и внутри, будто в зеркале, отражалось всё, о чём пошла речь.

— …Что и неутолимый голод, и проклятие нищеты того мужчины — последствия её присутствия. Мертвые живут только за чужой счёт.

Это было всё равно, что медленно забирать его с собой в мир иной. Проводнице бы хотелось всё отрицать, но даже собственный пример доказывал его правоту. Пожиратель продолжил:

— И это ещё не всё. Если бы знала, стала бы ты пригревать на сердце змею, которая по ночам насылает проклятия?

В центре круга отразилась сцена. В ней душа Канаэ нависла над спящими: отцом и мачехой, которые побоялись хвори падчерицы и бросили, а сами жили как прежде.

По выражению покойной всё было ясно, как день. Ей хотелось, чтобы они каялись и жалели. Но гибели?.. Когда та же болезнь, что её заставила угаснуть, покрыла рубцами сводного брата, она перестала их навещать.

“Канаэ-сан…” — обратила на неё взор проводница.

День за днём, ночь за ночью: всем, кого она знала — от её присутствия становилось только хуже. Канаэ признавала свою вину и не оказывала сопротивления. Хотела того покойная или нет, она принесла смертным одно горе и вред. Осознав это, ей самой захотелось исчезнуть. Так и случилось…

Проводница душ задумалась:

“Стала бы я тогда заступаться, да?”

Вопреки всем его доводам, Коханэ ответила без колебаний:

— Я бы сделала это снова. Я её понимаю, — сказала она и прикрыла глаза в ожидании.

Тамашигуру бы рассмеялся, если бы знал, что такое веселье:

— Глупости. Поэтому людям нельзя доверять мой долг! Позабавь меня: скажи ещё, что встанешь на её место!

Так оно и было бы, если бы она не узнала, что в жизни больше пользы, чем в смерти. Что ради людей, за идею, себя самого — следует не умирать, а стремиться выжить.

Коханэ представила лица тех, кто выбрал жить благодаря и вопреки своей ноше. Коскэ, который молился за душу измученной Кейко каждый день. Канну, которая скорбела по внучке и единственная носила невинной Таэ подношения. Юкичи и Цубамэ, которые потеряли дорогих людей, но в заботе о близких старались больше не потерять себя.

“За свою жизнь стоит бороться. Тогда и только тогда… у Канаэ будет шанс заслужить прощения, а у меня…”

— Не стану.

— Разве? — слова проводницы шли вразрез с её прошлым.

— Моя жертва — не выход.

— Верно. Конечно же виновный должен принять наказание.

— Нет.

— Нет?

Голос бога не выдал его раздражения, но мрак вокруг стал беспросветный. Что бы девушка ни сказала, оно навлекло бы его гнев, но выхода не было: иначе просто не донести свою мысль:

— Пожирать души тех, кто раскаивается — не уменьшит бед и страданий. Это борьба против жертв, а не с причинами их обстоятельств.

— От чего думаешь, что это волнует меня?

— Вы сами поведали мне, почему эта душа заслуживает наказания. Будь вам всё равно, будь вы чистым злом, а не хранителем мира… стало бы вас это интересовать?

Что-то похожее уже говорил ему брат, Тамашикадзу, когда Эмма раздал им поручения:

“Никто не подошел бы для этой роли лучше”.

— Чего ты хочешь, смертная? Уж не моего ли помилования?

— Не смею.

Перед ней не было бога, который прислушивался к мольбам. Не судья, а палач.

Под его тяжелым взглядом сердце девушки трепетало от страха и абсолютной властью над ней:

— …Только вам решать, как и можно ли его заслужить.

— Вот как.

Тамашигуру отложил в сторону клетку одной рукой и сотряс свои владенья ударом другой. Его гостья рухнула на колени.

— Хорошо, — заявил Пожиратель душ. — Я испытаю сию душу её земными страданиями. И пусть не молит о пощаде и не клянет судьбу, если вернется к началу. Пусть Эмма узнает, как бестолковы его слуги смерти и правила!

Канаэ глубоко поклонилась Коханэ и ему в благодарности. Она боялась остаться без шанса исправиться больше самого небытия.

Теперь палач уже имел в виду проводницу:

— То же касается и тебя, женщина с темными помыслами. Знай, если однажды решу, что ты не заслуживает даже этого… сожру.

Девушка не сомневалась: обе клятвы он сдержит и заставит её пожалеть, если она даст ему повод…

Но на душе отлегло.

Казалось чудом добиться хотя бы шанса на искупление подопечной. Заставить непробиваемого бога пойти на то, что не позволил бы каждый шинигами.

Еле заметное тепло коснулось её ладони. Обернувшись, она не сумела скрыть удивления.

Ликорис взял её за руку и повел за собой, разрезая темноту цветочным хаори. Облака расступались перед ними, а холод туманных угодий остался позади.

Она догадалась:

“Вы были рядом?”

* * *

Когда на бледном лице проступил живой румянец, Хотака отпустил руку девушки и не только её. Пока провожал её душу, касаясь пальца за пальцем, он перечислял про себя все причины, почему его привязанность принесет Коханэ лишь беды.

Одно не было смысла скрывать ни от неё, ни себя: свою гордость.

— Вы отлично справились.

Попав в чертоги Тамашигуру и осознав, с кем связался, жнец был поражен и напуган за её жизнь, а опасаться стоило за свою. Если бы Пожиратель не знал о его договоре… Имел право напомнить шинигами, где его место… Проглотил бы того, не задумываясь.

Хотаке не позволили ни говорить, ни явно присутствовать. Всё это время он был так близко, что почти касался проводницы плечом, но был подобен призраку.

Тогда жнец стоял и думал:

“Вы справились в одиночку. Склонили старого упрямца на милость. А самое главное — не стали расплачиваться своей жизнью”.

“Я рад за вас и так горд… что невыносимо жаль не сказать больше”.

— Ясуи-сан… — обратился голос.

Хотака сохранил маску равнодушия, но едва не провалился, когда девушка коснулась кончиками пальцев его ладони:

— Вы в порядке?

Снова видеть его лицо было похоже на сон. Он отнял ладонь:

— Мне следовало спросить.

— Теперь всё хорошо, — улыбнулась Коханэ и постаралась подняться. — Почти всё… — добавила она, переведя взгляд на Кенджи.

Проводница душ рассказала, как было, что видела и говорила. Ясность принесла ему явное беспокойство, но он быстро взял себя в руки.

— Я поддержу Канаэ-сан! — прозвучало громко, с решительностью.

Кенджи открыл свою тайну, что многие ночи виделся с покойной во сне и собирался сделать это снова, чтобы стать ей товарищем. А если не сможет: хотя бы дать знать, что не держит обиды и верит в неё.

Коханэ и Хотака покинули его жилище, не ведая, какой этим двум был написан конец.

Досье пришло недописанным.