«Рин» (часть третья)

«Чтобы хлопнуть в ладоши, нужно две руки».

* * *

К счастью, на утро лихорадка прошла и голос не беспокоил одержимую духом проводницу, но шибко радоваться она не спешила: кто знает, надолго ли…

Солнечный свет мягко разливался по комнате, и обрадованная его теплом, птица завела свою песню на клёне за окном. Девушка не задумываясь присоединилась к ней, пока приводила себя и место для сна в порядок.

Но прошло время, и птица упорхнула по своим делам, забрав с собой и мелодию, и душевный покой. Голову Коханэ снова заняли сплошные заботы:

“И оставаться с Акари опасно, и оставлять — нельзя… Чего от неё добивалась Рин? В праве ли я говорить Ясуи-сану слова, как вчера? И те, которые сквозь сон…”

Голова окончательно закипела, когда вспомнилось главное:

“Завтрак не сделан!”

После вчерашней перебранки её кимоно окончательно потеряло приличный вид, и она надела своё запасное. Такое же изношенное, зато цвета молодой зелени, который сглаживал изъяны. Следом она ловко спрятала локоны в причёске, а в завершение затянула лентами рукава повыше, чтобы те не мешались и не испачкались.

Словом, в боевой готовности она отправилась на кухню затем, чтобы обнаружить… что завтрак уже был на столе.

Коханэ обвела взглядом стол и присутствующих. Акари, на вид в полном здравии, ещё не приступила к трапезе, а Хотака по-хозяйски вытирал руки полотенцем, покончив с уборкой. Зрелище было, надо сказать, необычное…

Гостья негромко поздоровалась со всеми, и при виде неё его губы сложились в улыбку:

— Доброе утро, — ответил он в приподнятом настроении. Тот же тон, тот же голос…

“Доброй ночи… Коханэ”.

Она признавала: ей было приятно, и вовсе… не больно? Его обращение больше не ранило её, как тогда — в Кагосиме, в чём бы не заключалась причина.

Занимательные перемены в воздухе не ускользнули от внимательного взора Акари, но было бы не красиво хозяйке дома и дальше позволять стоять своей благодетельнице:

— Доброе утро, Коханэ-сан! Мы вас ждали. Пожалуйста, присоединяйтесь.

Просьба требовала присесть, и девушка выбрала место напротив хозяйки. Все тревоги медленно таяли, как облачки пара над чаем и супом мисо.

— Хотака-кун мне всё объяснил, — завела беседу Акари. — Я вам так благодарна…

Проводнице сразу подумалось, как после всего они разойдутся, будто чужие люди, но ничто не выдало её мысли:

— Не стоит. Любой поступил бы также.

— Нет, — покачала головой женщина. — Вчера, после побега, я просила помощи у многих. Наверное, их можно понять: мне было трудно поверить…

Лицо Акари застыло в тени печали, но она не дала никому и слова сказать, как воспрянула духом, оправдав своё яркое имя:

— Ну, довольно об этом. Разговорами сыт не будешь! Приступим.

Под предлогом подготовки к обряду, жнец удалился. Никто не высказался против, но подругу кольнула досада, которая не осталась незамеченной соседкой по столу.

Попробовав всего понемногу, девушка искренне удивилась. Для человека, который не чувствует вкуса пищи, завтрак вышел выше её ожиданий.

“Сельская жизнь не прошла незамеченной”.

В комнате, где ожидал шинигами, настрой не располагал для подобных бесед. По неизвестным причинам досье до сих пор не пришло, но Хотака решил, что затягивать нельзя.

Злому духу не место среди людей.

— Вы готовы? — хотел удостовериться он.

— Да. Что нужно делать в этот раз?

— Закройте глаза, — попросил он и та исполнила просьбу.

Жнец не хотел всё вывалить разом. Ему нужно было её спокойствие, основанное на доверии.

— Теперь протяните мне обе руки.

Хотака слегка сжал её ладони, и следом что-то сжалось у девушки в груди. Приняв своё колебание за не замеченную сразу тревогу, она успокоила себя тем, что с ним ей нечего бояться.

Новых просьб не последовало, и пока Коханэ ждала, невольно предалась воспоминаниям. Она поймала себя на том, что начало многим из них было положено после заката, когда так и напрашивалась откровенность.

Откровенность… С этим словом прочнее всего были связаны два эпизода. Ночь на источниках, когда ноги сами принесли шинигами к ней в надежде на утешение. И апрельский вечер в Кагосиме, когда подопечная по имени Фуку украла её первый поцелуй и подарила ему.

“Точно. Не будет же он изгонять духа, совсем как тогда?..” — подумала Коханэ и начала волноваться, когда его ладони сжали её чуть сильнее. Но это было иное волнение: не прошлое и с протестом, а новое и неопознанное.

К своему стыду, который покалывал кожу, она признала, что не была слишком против…

И тут прозвучало:

— Откройте глаза.

Раньше, чем она извинилась бы за отсутствие сосредоточенности, он мягко, но серьёзно заверил:

— Всё хорошо. В этот раз я не сделаю больно.

В последнее время он больше обычного сожалел о своих словах и поступках. Ощутив её волнение через кожу, жнец лишний раз убедился, что не должен заходить так далеко.

— Я вам верю. Начнём сначала? — предложила Коханэ, но Хотака отпустил руки.

— Уже нет нужды. Я не чувствую присутствия духа.

— Хотите сказать… Рин ушла сама?

— Невозможно. Она ни на миг не покидала вас, — ответил он со смесью недовольства и огорчения.

— Другими словами, мы имеем дело со случаем необычным, — спокойно отметила проводница, поскольку не сомневалась: вместе они сумеют во всём разобраться. — Что ещё остается… Давайте понаблюдаем? Если почувствую неладное, я дам знать.

— Хорошо. Но будьте осторожны. Рано или поздно дух нацелится на ваши слабости.

Предупреждение заставило проводницу задуматься. Она была способна понять почти каждого, но мало когда — себя, пока не получит, как правило, болезненный опыт. Оставалось только догадываться, что теперь нарушит хрупкий, так ненадолго вошедший в привычку покой.

* * *

Так прошло два дня в ожидании напасти.

Коханэ кое-как удавалось снять напряжение в домашних делах и заботах до тех пор, пока они не кончались. После заката у неё всегда поднимался жар, но стоило ей уснуть, как лихорадка проходила сама собой. Или так казалось.

Акари чувствовала себя всё лучше и лучше. Ей была в радость приятная компания, и печалила озабоченность на их лицах. Чтобы не томиться в ожидании худшего, она позвала девушку на прогулку, пока её друг отправился спать. С недавних пор жнец всегда уходил после завтрака на боковую с утомленным видом, поэтому его не тревожили.

Погода казалась настоящим подарком. Было бы невосполнимой потерей остаться в четырех стенах в такой день. Ясный и теплый, он так и манил расправить плечи, вдохнуть полной грудью, чтобы с надеждой смотреть в своё завтра.

— До чего приятно на солнышке! — вдохнула и выдохнула Акари с восторгом. Ещё недавно жертва злого духа и затворница.

— Очень, — согласилась Коханэ, ненадолго позабыв о тревогах. — Но видеть вашу улыбку ещё приятнее. Я боялась, что ещё долго не увижу её…

— Мне почти не о чем грустить. Вернётся мой дорогой — и больше ничего не надо.

— Вы сильны духом, Акари-сан.

“Слава богу, что Рин не совсем вас сломила…”

Женщина покачала головой:

— Я бы не стала такой в одиночку. Проще быть сильной, когда ты у себя не одна. Когда есть, кого защищать, и кто защищает тебя… — призналась она с рукой на сердце, под которым билось ещё одно.

Поднявшись на мост, в отражении озера каждая искала что-то своё.

Завороженная игрой света на водной ряби, Коханэ почувствовала неподдельную радость. А когда она была рада, ей невольно хотелось благодарить всё, что позволило испытать это мимолетное счастье.

Счастье… С каждым днем в её скоротечной жизни становилось всё больше вещей, которые она могла назвать этим именем. У счастья был цвет неба в лучах заходящего солнца, звук шуршащих страниц, тепло чайной чашки, аромат дикой примулы после дождя и… его лицо.

Мысль плавно вернула Коханэ к прогулке на лодке по речной глади. В момент, когда она пожелала задержаться подольше; возможно гораздо дольше, чем ей было отведено. Если бы миг небытия не вырвал её из тех размышлений, она бы призналась себе раньше, совсем как сейчас:

“Чем больше мне хочется жить, тем сложней отрицать…”

“Я начинаю любить… Хотаку”.

Радость этого осознания омрачилась иронией, но девушка приняла свои чувства с улыбкой. Подумала: “Хотя бы это мне можно позволить?..” и обняла себя за плечи, когда в сердце начала закраиваться тоска.

Акари примерно догадывалась, что за проблема поставила девушку в ступор и её источник. Не могла не догадываться, поскольку совсем не случайно ловила каждый взгляд своих гостей. Только она решилась поддержать свою благодетельницу, как её опередили. Оно прозвучало вслух будто случайно:

— Если… если у чего-то нет будущего, нет смысла и начинать, правда?

Женщина рядом думала, что готова к любому, но обреченность, с которой был задан вопрос, застала неподготовленную врасплох. Любой ответ оказался бы неряшливым, и она решила, что лучше не говорить ничего, хотя бы пока.

Светлое, нежное чувство, которое со стойкостью ириса пробилось сквозь душу, занесённую снегом, то сковывало страхом и стыдом, то теплилось в ней неровным огоньком. Не оно само причиняло ей неудобство и боль, а то, что сколько бы доводов не говорило: “Напрасно”, оно упорно хотело жить.

* * *

На обратном пути Акари и Коханэ подали милостыню молчаливой старушке у дороги, взяли свежей зелени и овощей и вернулись домой. После ужина, в этот раз без разговоров допоздна, женщины разошлись по комнатам, так и не уняв беспокойство.

Коханэ до самого конца не подавала виду, что ещё на мосту жар вернулся раньше обычного, но Акари догадалась сама.

— Нужно просто поспать, — почти заклинала проводница, ныряя под одеяло.

Время в удушающем полусне продолжало стоять на месте. Воздух казался тяжелым и затхлым, а тело — клеткой из плоти и кожи. Больной оставалось утешаться тем малым, что сейчас в её голове было не до душевных метаний…

Как вдруг краем уха ей послышался шорох закрывшихся сёдзи и шагов по татами. Почувствовалось живое присутствие рядом. Последние сомнения отпали, когда оба уха прикрыли ладони, подобно тому, как Хина оберегала живых от онрё в источниках.

Облегчение пришло не полностью и не сразу. Но и этого хватило сполна, чтобы смочь убедиться:

“Так и знала. Вот беда…”

“Кажется… вы и есть моя слабость”.

Легкий ветерок проскользнул в щель в окне, всколыхнул свет от напольной свечи. Летняя ночь. Полушепот.

— Разбудил?

Хотака извинился, скрывая за натянутой ухмылкой начинающееся измождение. Лежа рядом полубоком, шинигами продолжал подавлять присутствие Рин, которую не получалось изгнать ни днём, ни ночью.

— И давно вы… без разрешения входите к девушке в спальню по ночам?

— Раньше это вас не смущало, — потому что она спала.

Он откровенно дразнил, и от того всерьез удивился, когда получил снисходительную улыбку в ответ. Но ещё больше его удивил огонек озорства, казалось, девушке не присущий.

Коханэ умилялась его недогадливости и поражалась тому, чего желала. Не будь одних запретов из-за собственных ролей, она бы уложила своего милого рядом, оправдавшись лихорадкой, и в обнимку заставила поспать!

Конечно, этому не бывать. Но была одна вещь, на которую пришлось пойти, чтобы покончить с бедой, нависшей над этим домом.

“Я сама сделаю себе больно, потому что вы — не можете”.

— Если и правда раскаиваетесь, пообещайте мне одну вещь.

— Так и быть… — вздохнул он, не подозревая. — Какую?

— Если когда-нибудь… я полюблю вас (Хотака вскинул брови); полюблю так сильно, что мне захочется жить ради жизни, а не мести… — она остановилась, но завершила начатое. — Заставьте меня забыть, как бы яро я не просила обратного.

Растерялся ли он? Он был выбит из колеи. Взгляд забегал по сторонам в нерешительности и девушка мучилась вместе с ним, ведь как иначе?

Утром она приняла свои чувства, а ночью — сделала их оружием.

Как шинигами, он не выходил из роли. Как друг, мог лишь уважить её волю. Так голос Хотаки, вынужденный и скорбный, поклялся:

— Обещаю…

Всего одно слово, и боль девушки переполнила чашу Рин, став её собственной. Боль настолько знакомая и оттого невыносимая, что дух покинул тело, бесплотным призраком прошел сквозь стены и с истошным криком — исчез.

Коханэ сжала в кулак край рукава, попыталась подняться, с чем Хотака и помог. Прикрывая ладонью раздираемую болью грудь, она желала внести ясность, пока ещё не поздно:

— Я не хотела... Сдерживать то слово — не нужно.

И тут до него дошло. Хотака смотрел на девушку перед собой, ошарашенный и её планом, и тем, что он сработал.

Разочарованный, что не сделал больше. Впечатленный находчивостью. И пораженный зарождающейся взаимности, которой никогда не ждал…

Но не время и место для этого. Жнец сел напротив, чтобы сказать:

— Теперь я понял, кто на самом деле Рин. Я только слышал: такая это редкость… То был “живой” призрак или, как ещё его зовут — “икирё”.

— Живой? Но как?..

— Человек, хозяин духа — жив.