«Ниейомэ» (часть третья)

«Ад – не то, через что ты прошел, а то, что ты тащишь за собой».

* * *

Мертвым не нужна жалость. Им ничего не нужно, а живые тешат себя, когда слишком поздно просят у них прощения.

Даже некоторые слуги смерти следовали сему убеждению, поддавшись разочарованию.

Может, и так. Может, в этом не было смысла, но каждый сам для себя решает, как правильно. Это и счастье, и горе — наконец получить то, что заслуживал, пусть оно уже и не нужно.

Ритуал превращения в Ниейомэ должен был сгинуть с его создателями, но всегда прорастал сорняком с новым именем, покуда людей одолевали желания, и те, не видя грани, развязывали себе руки.

Во все времена решением проблем была жертва. И чем она невинней и слабее — тем богаче предполагались за неё дары, затмевая цену.

Думая об этом, Коханэ терзала от неспособности смириться своё сердце. Даже большое и сильное, оно не справлялось перед лицом такой жестокости.

Картины прошлого растворились с туманом, но до конца жизни поселились в её помнящей каждую подопечную душе.

Проводница поклонилась несчастным до самой земли. Впервые она не могла найти слов искреннее и глубже, чем простое: “Мне жаль”.

Её сочувствие было им безразлично. Ни тени эмоций, ни разума. Ниейомэ сами не понимали, что так тянуло их к ней: к странной, теплой, живой…

Им было ясно одно:

“Нельзя отпустить”.

Одна за другой, жертвы растворились в воздухе, но на деле никуда не исчезли. Всего лишь определились, где им надлежит быть.

Девушку качнуло в сторону, как лодку волной. Ей стало тесно в собственном теле. Бросало то в жар, то в холод.

“За что нам всё это?!”

— Я… Я не знаю… — она сжала в кулак клок своих волос: так раскалывалась у неё голова.

“Все почувствуют наши муки. Все”.

— Нельзя! Небеса не простят вас… — призывала она, не желая признать, что их уже не спасти.

“Хочу домой, мама…”

“Я тоже…” — почти вырвалось из уст то, о чём она думала, когда отчаивалась по-настоящему.

Гул в голове становился всё громче, превращаясь во всё большую какофонию. Чужие эмоции так захлестнули Коханэ, что за ними пропали свои. Она — перестала быть.

* * *

Ниейомэ перед Хотакой растворились, и он понял, что опоздал. Вселившись в проводницу, они не только не ослабили силу над лесом и шинигами, но и усилили свою хватку.

— Не смейте! — вырвался из него крик и почувствовался вкус железа. — Вам уже не помочь, так не берите и её с собой в могилу!

Он сплюнул кровь, последствие проклятия, на землю. Взглянул на две еле зримые лески, свисающие у него с ладони. Только сейчас до него дошли слова старого Ликориса:

“Даже не проси учить. Всё, что я знаю — ты поймешь только в нужде”.

— Чертов старик, — так молодой жнец всегда говорил, когда неохотно признавал его правоту.

Отсутствие выбора и решимость открыли ему глаза на природу силы Ниейомэ, покрытой мраком. Место и подчинитель были другими, а суть — та же.

Всё это время его дергали за нитки. Таков был любимый из подлых приемов наставника, которому старик научился у зла, чтобы противостоять ему же.

Нитка за ниткой, рана за раной за наконец открывшееся ему мастерство — и оковы невест с тела и разума спали.

То, что долгое время было преградой и поводом для унижения, в нужде стало просто ступенькой на пути к цели, у которой было её лицо.

— Я иду.

* * *

Тоска Ниейомэ по потерянному была проводнице знакома. Она вспомнила, как это горько и досадно — умирать.

С той же бурей в душе, когда её жизнь утекала сквозь пальцы и первый в году снегопад растворился во тьме, девушка кляла свою судьбу:

“Я не жила всю свою жизнь. Только недавно… Я только сейчас начала жить!”

Короткая и бесцветная жизнь пронеслась перед глазами за пару мгновений. Лишь в самом её конце было, что вспомнить, пусть и грубыми пятнами.

У Коханэ было лишь самое необходимое: достаточно, чтобы выжить. Но не жить.

“Меня могли замечать. Слушать и слышать”.

“Я могла бы дружить. Кто-то — звать меня по имени, а я — звать в ответ”.

“Я могла бы любить. Может, даже быть любимой”.

“Ещё хоть раз станцевать перед всеми. Взять в руку веер и биву. Прожить десятки жизней на сцене за свою одну…”

Она считала сокровищем всё, что другим доставалось даром. И не могла спокойно уйти, не испытав ничего из этого.

Как эти простые желания вдруг затмила месть?

Ответ лежал в забытой глубине, но праведный гнев и обида остались на поверхности. Они сделали её своим рабом без желаний с запретом на чувства. Так и было, пока…

“Ясуи-сан расстроится, если я не вернусь”.

Простая мысль помогла вынырнуть на поверхность, над темными водами сознания. Но этого было мало, чтобы не быть унесенной волнами. Руки уже обречённых снова утянули её на дно.

Покойные видели в ней свет спасения, а сами обрекали на тьму.

— Отпустите её, — знакомый голос пробился сквозь толщу.

Девушка посреди пустыря обернулась, бледная, как мел. Множество голосов слилось в один:

— Холодно. Согревает. Как мы. Обречённая.

— Нет. Душа этой госпожи не отягощена грехом.

— Жаль. Всё кончено.

Приняв это за угрозу, шинигами подался вперёд в готовности применить свою силу, но остановился. В потухших глазах заиграл знакомый огонёк.

Всё это время они говорили не с ним.

“Зачем вам нужна я?” — спросила Коханэ, обвитая множеством рук. От холода замерзала даже душа.

Услышав ответ, проводница дала им понять:

“Простите. Я не принесу вам долгожданный покой… но он — сможет”.

— Ясуи-сан. Они просят вынести приговор.

Все понимали, что их ждёт. Самое жестокое наказание — непрощенными отправиться в небытие.

В этом было что-то неправильное. Всё от начала и до конца — было неправильным. Невинные стали виновными, темнее ночи — души. Слишком поздно, чтобы что-то менять.

Согретые теплом милосердия, Ниейомэ вспомнили, что были людьми. Поняли, что не должны вредить.

И потому проводница желала им покой, до последнего делилась каплями живого тепла. И потому шинигами обнял девушку в ответ, когда оба пытались подарить хоть немного утешения остаткам их человечности.

Когда в душе Коханэ осталась лишь звенящая пустота, силы оставили её вслед за покойными, заставив обоих опуститься на колени. Она сжала мужское хаори между пальцев.

— Говорите мне быть осторожнее, а сами... совсем не подаете пример.

Хотака был так плох, что на него было больно смотреть. Он медленно похлопал ей по спине, вспоминая, как она никому не желала показывать своих слёз:

— Вы правы. Я торопился. Не хотел, чтобы вы прошли через всё в одиночку.

— Я ничего не сделала. Ни для кого… — она мотнула головой, уткнувшись лбом ему в грудь.

— Неправда. Уже то, что вы есть, что боретесь — способно спасти.

Ей стало не по себе от мысли, что те слова относились и к нему. Опасность миновала, а сердце не переставало дрожать.

Не спеша, рука об руку они покинули злополучный лес, питая надежду, что боги вернутся и снова встанут на защиту людей.

Войдя туда, им казалось, что у них нет ничего, кроме хрупкого обещания о доверии. А покинув его, уверились, что на деле обрели товарища и опору.

* * *

Под открытым небом даже стало легче дышать. Бледное солнце на свинцовом полотне провожало уставших путников по пыльной дороге, ради которой им столько пришлось пережить.

Силы постепенно возвращались к проводнице, но почти незаметно покидали её попутчика. Девушка всё это время пытливо присматривалась к нему:

“Раны затянулись, а синяки побледнели, но не прошли. Человек не может ему навредить, но другие…”

Молодой шинигами оступился, как будто собирался упасть, но не дал себе это сделать. Это стало последней каплей:

— Я тоже без сил, — приврала она, чтобы убедить на привал. — Давайте отдохнём.

— Хорошо, если так.

Её взгляд упал на каменный выступ, но черная туча и первые капли дождя заставили искать место, где бы укрыться. Пройдясь по гористым окрестностям, она обнаружила расщелину, и та оказалась пещерой.

— Как хорошо! — с нарочитой радостью, девушка помогла раненому присесть. — Даже промокнуть не успели.

Ещё больше уставший, чем до этого, даже сонливый, Хотака странно взглянул на неё. Ему было ясно как день, что к чему.

— Спасибо…

Она кивнула, не зная, что сказать. Шум дождя приводил их мысли и душевную смуту в порядок, и смывал в ручейки то, что пора отпустить.

Спустя время, поймав себя на том, что чуть сама не уснула, Коханэ обнаружила, что жнецу стало хуже. Его грудь тяжело вздымалась с одышкой, и холодный пот покрывал бледную кожу.

Не говоря ни слова, девушка проверила лоб и щёки на жар, но почувствовала только холод. И только пульс, напротив, говорил о борьбе за свою жизнь.

— Ясуи-сан! Ясуи-сан! — она похлопала по его щекам, и он приоткрыл глаза. — Что с вами? Вы не можете…

— Не волнуйтесь. Завтра буду как новый…

— Не врите. Вы или больны, или прокляты. Если есть лекарство, я найду! Только скажите!

Их взгляды встретились. По ним было ясно: её сердце сжималось от волнения, а его — от нежности.

“Одинокая, нежная, как лепесток душа… Как можно вас оставить?”

Хотака накрыл её руку своей, что покоилась у него на лице:

— Я хоть раз... обманывал?

— Нет.

Она знала ответ. Но также и знала, что он не откроет того, что причинит ей боль. Как же это её раздражало! Но от этого девушка переживать не перестала… а может, из-за этого и начала. И потому поставила ему условие:

— Я не успокоюсь, пока не сделаю хоть что-нибудь.

Молодой человек сказал первое, что пришло на ум:

— Я не могу уснуть.

“Не могу отпустить, даже совсем ненадолго”.

— Давайте расскажем друг другу по истории.