«Манами»

«Женщина захочет — сквозь скалу пройдёт».

* * *

Ликорис был неподалеку, когда онрё вновь раскрыл своё местоположение. Шинигами не спешил, почувствовал: злой дух будто был в двух местах одновременно. Он вытряхнул пепел из трубки, притоптал, спрятал её за пояс и выругался вслух.

Пришлось запечатать талисманами каждую щель снаружи. Они сгорали тут же, знаменуя, что онрё набрался силы, и можно было лишь загнать его в стены всё меньше, пока он не будет изгнан.

Второй источник зла нельзя было ни увидеть, ни потрогать. Оно витало в воздухе, сделав его затхлым, с запахом гнилого мяса и крови.

— Ну и дрянь! — он закрыл пол лица рукавом. — Ещё один?!

* * *

Ацуко вырвала нож из руки Коханэ. Девушка сжала предплечье, пытаясь остановить кровь и справиться с болью, не спуская при этом с женщины глаз.

— Мама, что с тобой?! — пыталась дозваться Юкичи, расцепив её пальцы у себя на губах. От незримой тяжести только руки и сопротивлялись ей.

— Это — не твоя мама.

Хотака казался сам не свой. В темных глазах шинигами не было ни человечности, ни жалости. Став безвольной пешкой смерти перед лицом худшего врага, он стал ведом единственной целью, будто одержимый. Кто угодно, только не тот, кого знала Коханэ — медленно вытаскивал меч из ножен…

Её воля и воля покойной заставили раненую превозмочь боль и подняться. Она сомкнула ладони на ножнах, пытаясь дозваться до него, чтобы он остановил клинок:

— Не делайте этого!

— Прости меня… — проводница обернулась на слабый голос Ацуко. — Юкичи…

Женщина повернула острие ножа к собственной шее. Сотрясаясь всем телом, совершая невозможное, противясь онрё, она решила покончить с собой, если это покончит со всем остальным.

Коханэ хотела вмешаться, но Хотака молча притянул её к себе, не давая сдвинуться с места. Как безумная, с лицом, искаженным ужасом неизбежного, девушка рвалась, колотила жнеца, в никуда тратя силы. Она знала, что такое потерять маму…

Неожиданно нож выскользнул из рук Ацуко, и она схватила себя за плечи; по всему дому эхом раздался утробный нечеловеческий крик.

Будто раненый зверь, женщина заметалась по комнате, прикрывая то одну часть тела, то другую.

Опасность для смертных миновала, и Хотака обнаружил себя в ситуации, которую контролировал не совсем он. Даже хватка, с которой жнец сдерживал проводницу, причиняла ей боль.

Не было времени для сожалений. Он ослабил хватку, а меч снова обернулся шнурком затем, чтобы связать Ацуко по рукам и ногам.

Девушка вырвалась из жестоких объятий. На трясущихся ногах, она села на колени рядом с Юкичи и прижала к груди — дать выплакаться после худшего кошмара. Хотака смутно помнил произошедшее, но точно знал, что не заслуживал прощения.

Сёдзи в комнату отворились: Ликорис зашел и снова запечатал их. Шинигами бросил на пол ошметки чего-то, что ещё недавно было живым:

— Беда не приходит одна. У этого онрё не должно было быть такой силы. Они действовали сообща.

Ученик только теперь разглядел окровавленные одежды и иссушенное тело с ужасным запахом:

— Это ещё кто?

— Плевать. Онрё — падаль, что в жизни, что в смерти, — мужчина пнул останки и связанная дернулась в бешенстве.

— Ацуко-сан — человек, — сказала проводница тихо, но твёрдо.

Шинигами повернули к ней головы.

— Ацуко-сан — человек! — повторила она гневно и громче, после того как осторожно отстранилась от Юкичи. — Только что… вы почти убили человека, Ясуи-сан.

Молодой человек не отвел взгляд, но и не стал оправдываться. Ликорис догадался, в чём дело, и был невозмутим:

— Это самый простой способ убить онрё, — спокойно произнес мужчина и прищурил глаза. — Или лучше, если умрут невинные и одним злым духом станет больше?

— Не лучше, но должен быть другой путь, — она снова перевела взгляд на Хотаку. — Уж теперь… вас не лишат свободы воли, как раба?

«А она умна. Догадалась», — подумал про себя Ликорис, почесал переносицу и предложил:

— Другой путь лежит через жертву. Вы должны занять её место и не позволить завладеть собой.

— Я против! — от порыва Хотака сделал шаг вперед.

— Не вам решать, как распоряжаться моей жизнью, Ясуи-сан.

— Мне стоять и смотреть, как вы играете с ней?!

Глаза обоих горели огнём решимости и негодования, готовым обжечь.

— Ну-ну, вы ещё подеритесь, — мужчина попросил всех успокоиться жестом. — Если получится, мы проведем обряд. Всё под контролем.

— Это!.. — Хотака противился до последнего, но был прерван.

— Пожалуйста, спасите маму… — Юкичи склонилась, касаясь пола лбом.

Шинигами, конечно, хотел, и понимал, почему это важно для обеих. Но такой риск шел вразрез и с волей Эммы, и с его собственной. Только в его существовании появился смысл, только он перестал пребывать в забытье и стал с нетерпением ждать рассвета — как того поставили перед фактом: «Ничто не вечно».

Хотака мотнул головой, пытаясь отринуть сомнения. Если выбора нет — остается сделать всё возможное.

— Хорошо.

* * *

Юкичи отправили ждать в другом конце дома и опечатали комнату талисманами. Перед тем она крепко взяла проводницу душ за руку, извиняясь и желая удачи. Коханэ нарочно казалась бодрой для каждого, внушая в том числе и себе, что непобедима.

Жнецы рассказали об обряде, не уходя в детали. Как оказалось, это была редкая практика из-за количества его условий: одержимый должен полностью подавить онрё, чтобы шинигами тоже был в ясном уме и провел очищение, прочитав молитву на восходе солнца.

Начало этот обряд брал со времени, когда один жнец и монах изгоняли злых духов вместе. А теперь на плечи присутствующих легла задача повторить этот уникальный до сих пор опыт.

Вот только до этого дня Коханэ с трудом могла совладать с подопечными… И даже Ацуко, ради дочери оказавшая сопротивление, не смогла вернуть себе свободу.

— Твоя душа не целая, посему опасно будет вдвойне, — высказал Ликорис вслух то, что другие боялись. — Ещё не поздно передумать.

— Я обещала, — напомнила проводница.

— Пообещайте ещё кое-что, — неожиданно Хотака взял её ладонь. — Если поймёте, что не справитесь, или случись что — не молчите, не несите это бремя одни.

— Обещаю дать вам знак, — заверила девушка, отняла ладонь и спрятала за рукавом.

— Коль все договорились… — поторопил Ликорис. — Начнём.

Вся надежда была на то, что онрё без своего напарника ослаб настолько, что даже человек без духовной силы справится с ним. Но не сила была ключом к успеху, а вера в него: вера, невозможная без твердости духа и решения выстоять.

Незадолго до рассвета тени в комнате сгустились. Талисманы на женщине сгорели, и злой дух переметнулся в единственный живой сосуд поблизости — в проводницу душ.

У девушки перехватило дыхание. В груди стало тесно, а её саму изнутри будто рвали на кусочки. Вопреки ошеломляющей боли, она почти не издавала ни звука: только иногда хватала ртом воздух, впиваясь ногтями в перевязанную рану.

Терзания онрё причиняли ей невыносимые страдания, а молитва жнецов умножала их. На давно мертвом языке они просили у духа прощения, желали ему вечный покой и напоминали, за что тот принимал наказание.

Женский крик раскалывал голову Коханэ:

«Я не виновата!!!»

«Несправедливо. Так больно. Обидно…» — эти эмоции жили у девушки под кожей тоже. — «Всё могло бы быть по-другому!»

«Я просто… хотела быть счастливой…»

Сила онрё потихоньку слабела, но её и Коханэ боль — только набирала силу. Было поздно для смирения, и для него не было причин.

И никто… не хотел мириться.

Солнце медленно показывалось из-за горизонта. Вот-вот молитва должна была быть окончена, но злоба снова распалилась ещё больше. Не только духа, но и её, проводницы, собственная.

«Это было ошибкой!» — сокрушался Хотака, но не прервал молитвы. Остановиться на полпути — значило бы дать онрё преимущество.

Ликорис бросил на него взгляд, говорящий не сметь прекращать. Хотя бы до тех пор, пока мученица не даст знак.

…А она могла?

Агония не оставляла сил на другие мысли. Все до капли уходили на борьбу… с собой. Своими сожалениями, которые давали онрё силу. И эта борьба, неумирающая надежда на лучшее — так злило ту, которая не выносила вида чужого счастья.

«Сдавайся!»

«А иначе… разорву».

Девушка схватилась за горло: следы чьих-то рук оставили на нём глубокие синяки и не давали дышать. В глубине сознания она видела своего мучителя или то, что от него осталось. От человека у него были только ладони, а сам он был скоплением горящих тёмных лоскутов.

«Не могу», — отказалась сдаваться Коханэ. — «Ты сама сказала. Я ещё… не была счастлива по-настоящему».

Пламя злого духа, которое питала обида друг друга — потухло. Горький дым шел от него столбом вверх.

Дух Хины схватил онрё за запястье и ослабил хватку. У Коханэ была секунда, чтобы позвать на помощь:

— Ясуи… сан…

Знаменуя рассвет, солнце взошло. Даже в душе у девушки посветлело. По правую руку к Хине присоединился Хотака. Он вместе с ней взял онрё за запястья и злой дух сбросил лоскуты.

Перед ними оказалась обычная девушка. Слеза прокатилась у неё по щеке и она мгновенно сгорела, как рисовая бумага. В это мимолетное мгновение каждый стал свидетелем её угасшей жизни…

* * *

Её звали Манами. Мужчина, что с юности был люб молодой девушке, стал ей суженым. Она добивалась его сердца годами: всегда была одета с иголочки, ни в чём не отказывала и закрывала глаза на измены после помолвки, потому что не видела с собой рядом никого, кроме него.

Но не слепая преданность, и не его взаимность сделали их женихом и невестой, а решение родителей. Манами сие не смутило: теперь, когда они вместе, он уж точно заметит её чувства — думала она, когда незадолго до свадьбы посетила с ним «Ояма».

Девушка искренне не понимала, почему ладони любимого сомкнулись на её шее, пока он сам не сказал, когда она робко попросила после свадьбы смотреть только на неё:

— Ты дура, а идиотки мне отвратительны. Брак? Верность? Я ещё молод! Я этого не просил!

Злой и захмелевший, мужчина не рассчитал силу; тогда он не догадывался, насколько хрупка, оказывается, чья-то жизнь. Осознав, что наделал, он трусливо сбежал из купальни и спустился вниз по горе, где поскользнулся на камнях, угодил в бурелом и сломал себе шею. Если тело искали, то всё равно не нашли бы: ёкаи обглодали его плоть раньше.

Преданная девушка и её суженый стали связанными порочными узами онрё. Одна жестоко лишала похожих на неё самого дорогого, другой — питался чужими страданиями издалека. Вместе они делали друг друга сильнее: ненавистью к живым и друг к другу.

Взвесив все «за» и «против», шинигами приняли решение. Манами была отправлена в преисподнюю: принять наказание за грехи и вернуться в цикл перерождений, если она сможет смириться и попросит у жертв прощения. Мужчина же был отправлен в небытие — туда, откуда никогда не возвращаются.