Незваные гости (1)

Глядя на отступающих наёмников, Утеквай захохотал.

— Zui, zui! Хвост поджали и бегут, как собаки!

Оставив его раскатистый смех за спиной, я заторопился. Солдаты Лонгвилла, во взглядах которых смешались благоговение и настороженность, расступились передо мной, словно отлив.

Добравшись до колодца на заднем дворе особняка, я поспешно поднял ведро.

Плеск!

Холодная колодезная вода смывает кровь и охлаждает жар…

— Ха-а, ха-а.

Выдохнув, я опустился на длинную деревянную скамью. Когда дыхание выровнялось, я снова подумал о том голосе.

В нём звенели то ли насмешка, то ли соблазн — мерзкий голос.

Дело не только в том, что он неприятен, — он показался не таким уж и чужим, и от этого голова разрывалась.

— Уф-ф…

Дрожащие колени и зловонная пристань. Жаждой томимая ночь и тесная, тёмная Соляная Крепость. Светлое утро и сбившееся дыхание.

То горячее дыхание. Дыхание, изнывающее от наслаждения.

Ну да. Почему только сейчас…

— Фой?

— Эллен.

С шуршащим подолом робы Эллен вошла во двор; лицо у неё было напряжённое, она шагнула ко мне:

— Ты, лицо у тебя… в порядке?

— …Нет.

И она была не одна.

— А.

Маг с мягким лицом, Мастер Кэсрайт, встретилась со мной глазами и неловко улыбнулась.

— Хм-м, я, ну я…

— Я, я, пожалуй, пойду. А, как услышала — баронесса упала в обморок? Надо ей лекарство приготовить…

Она бормотала какую-то невнятицу, лицо у неё было почти плачущее.

Я молча смотрел на неё, и Эллен, сглотнув сухой комок, выступила вперёд:

— Поспешите. Всё в порядке.

— О, как любезно…

Мастер Кэсрайт практически сбежала со двора.

Эллен с напряжённым лицом подошла ко мне:

— Что с тобой? Что случилось?

В её голубых зрачках стояло сплошное беспокойство. Белая ручка протянулась и тронула моё лицо.

И только тогда я заметил, что на моём лице — никакого выражения.

У Фойникса лицо холодное, поэтому надо стараться улыбаться. А я постоянно об этом забываю.

— Фой.

— Угу.

Я выдал привычную улыбку.

— Я в порядке. Как там твои дела?

— Ты ж сам сказал — не в порядке.

— Тот ваш «реактив проверки»? Ты его, кстати, попробовала?

С обеспокоенным лицом изучавшая мои глаза Эллен слегка нахмурилась:

— …Говори быстрее. Не уводи разговор.

Не пройдёт.

— Что ты всё допрашиваешь, говорю — в порядке.

— Что-то с тобой случилось. Я что, по-твоему, дура?

— А разве нет?

— Эй!

— А-а, тише.

Я продолжал уворачиваться, и тогда она замолчала.

И посмотрела на меня с лицом, на котором было написано: «Я разозлилась!».

Я молча чесал бровь.

— Это…

— Это?

— Просто, в голове беспорядок.

— И от «беспорядка в голове» у тебя такое лицо?

— Какое такое?

В ответ Эллен помедлила и качнула головой:

— Ладно. Не маринуй меня — говори, что случилось.

…Эта Эллен после признания в горном домике, мне кажется, стала ещё упрямее. Или мне это кажется?

В итоге, под её непрерывным напором, я рассказал.

— Странный голос…

Эллен задумчиво что-то прикинула, потом огляделась и понизила голос:

— …Это не из-за той души, не?

— Той души?

— Ты ведь говорил, что душа из другого измерения слилась с тобой — и её воспоминания тоже втекли.

— А, это…

Я замялся, а она продолжила с явной уверенностью:

— Скорее всего, дело именно в этом. Влияние воспоминаний на разум — чудовищное.

— Это, конечно, так…

— А до того, как ты впитал ту душу, ты такие голоса слышал?

— До этого?

До того, как впитал душу.

В свою бытность Ким Сынсу я тоже сталкивался со «странными голосами». Но они отличались от нынешних. И источник, и направление были другими…

— Не вспоминаешь?

— …Не очень.

Память Фойникса по-прежнему оставалась размытой. То, что он изучал, тренируя себя, факты о семье — это всё было довольно отчётливо, остальное — фрагментарно.

В голове всплывали лишь стены, поставленные во все стороны, и острые шипы.

— Не понимаю.

— Ну-у-у.

Эллен немного подумала и торжественно заявила:

— Я это решу.

— …Что? Как?

В ответ на мой вопрос она хитро, многозначительно улыбнулась.

— Ночью научу.

— Угу. Жди.

…Ночью научишь, и я должен ждать?

— Эй, чему?!

Пока я боролся со своим внутренним бесом, Эллен уже покинула двор.

По пути в комнату я заметил в коридоре маленькую служанку.

— Поручение выполнено, ваша милость.

— То, что вы утром приказали.

— …А, да.

Я огляделся, и сообразительная служанка тут же добавила:

— Та, кого вы ждёте, в комнате.

— О, правда? Спасибо.

— И вот, сдача…

Девочка протянула серебряную монету и три-четыре медяка. Я улыбнулся и забрал только серебро.

— Остальное — себе и подружкам, купите что-нибудь вкусное.

— Ой. Благодарю, ваша милость.

Оставив за спиной просиявшую служанку, я вошёл в комнату.

В комнате стоял мечник, точнее, Мунчи — и она склонила голову.

— Здраствуйте.

— …Привет, я тоже рад тебя видеть.

Изо всех сил сдерживая улыбку при её корявом приветствии, я осмотрел её одежду.

Короткая накидка с несколькими пряжками впереди, бежевые хлопковые рубаха и штаны, кожаные ботинки до щиколотки. Аккуратный и удобный наряд, как я и просил.

— Красиво.

— А, а?

— Пропорции хорошие, да? Идёт тебе.

— Ой, нет…

Мунчи потупила взгляд и теребила край накидки.

— Что-нибудь ещё нужно?

— Нет. Ничего нет.

Я снял доспех и сел на край кровати.

— Что теперь хочешь?

— Что — теперь?

— Надо решить, куда идти. Не хочешь вернуться домой?

Не успел я договорить, как Мунчи покачала головой.

— Нет. Домой не пойду.

— …Быстро ты. Чего тогда хочешь?

Она долго подбирала слова, ничего внятного выдать не могла. Бегающий взгляд и пальцы, теребящие подол накидки, выглядели до боли трогательно.

— …Хозяин куда?

— Что?

— Хозяин куда идёт?

Я на секунду оторопел и переспросил:

— Ты сейчас меня «хозяином» назвала?

— …А.

Она искоса посмотрела на меня:

— Хозяин — нельзя?

— Конечно, нельзя. Зови меня по имени.

— Э-э…

Мунчи разочарованно опустила глаза. Но через секунду, словно осенило, глазки заблестели.

Глоть.

Громко проглотив, Мунчи осторожно открыла рот:

— …Фой?

— и взглянула на меня.

— Кхм.

Я подавил улыбку, рвущуюся наружу, и кивнул:

— Угу, если так удобнее — зови.

— Хи-и-и…

Мунчи широко улыбнулась и закивала. Сжала обе ладошки и заприпрыгивала на цыпочках в придачу.

…Ну как же она милая.

Когда она была Мунчи — то есть поросёнком — мне сразу захотелось её подразнить. Эти воспоминания так и всплывают.

— Кх-р-р-р.

Не сметь. Опомнись, Ким Фойникс! Мунчи теперь взрослая девушка, а не поросёнок. Ни щёлкнуть по носу, ни загнуть ушки, ни уткнуться лицом в живот — больше нельзя.

…Кстати, я ведь с Мунчи и купался. Ха, бл***. Сейчас вспомнил — стыдно.

Пока я тонул в посторонних мыслях, переминавшаяся с ноги на ногу Мунчи внезапно сказала:

— Я с Фой пойду.

— А?

— Я хочу с Фой вместе.

— Со мной пойти?

Решительный кивок.

— Да. Я… помогу.

— …Помочь-то ты сможешь. Но ты вообще знаешь, куда я иду?

Мунчи задумалась и помотала головой:

— Не зна-ю.

— А?

— А что? Пойду вместе.

— Почему?

Прекратив переминаться, она долго подбирала слова:

— Не знаю. Нет.

— «Нет» — это в смысле что?

— Просто нет.

— Причины нет?

— Да.

Как и в прошлый раз, чёрные зрачки Мунчи сияли как звёзды.

— Я… Фой нравишься.

Несколько корявых слов и упорный взгляд — этого было достаточно, чтобы почувствовать её искренность.

— Пойду, вместе.

От ничем не объяснимого доверия, нежности и страсти, перетекавших от души к душе, я невольно улыбнулся.

— Ладно. Пойдём, вместе.

— Хе-е.

Её маленькие губы тоже сложились в едва уловимую улыбку.

Так мы с Мунчи сидели лицом к лицу и разговаривали о том о сём, и я не заметил, как солнце уже сильно склонилось к закату.

Я подумывал, не пора ли поужинать, как один из солдат принёс весть.

— …Кто, ты сказал, пришёл?

— Прибыл младший сын графа Тристана. С ним и господин Килиан.

— Господин Килиан? Я слышал, он исчез из Лонгвилла сразу после того, как пропал хозяин владения. С чего этот человек вдруг появился?

Я переспросил почти с возмущением, и солдат смутился.

— Хм, точно не знаю. Я лишь получил приказ сообщить вам и привести вас одного.

С чувством досады и одновременно любопытством я пошёл за солдатом к выходу из комнаты.

Заходило солнце.

Коридор особняка наместника, открытый во внутренний двор, обдавало прохладой. К вечеру задувал свежий ветер. Уже сентябрь.

По пути в зал я столкнулся со знакомым силуэтом. Платье из шифона, тонкая накидка, белый головной платок.

— Дио… то есть госпожа баронесса?

— А…

Дионея, рассматривавшая цветы во внутреннем дворике, увидела меня и покраснела. Она отвернулась и кашлянула в кулак; стоявшие рядом солдаты тут же отошли.

— Господин Фойникс.

— …Хм, удалось хоть немного поспать?

Я подошёл ближе, и Дионея — у которой шея уже была пунцовой — постаралась изобразить невозмутимость.

— Да. Впервые за долгое время крепко уснула. Хотя из-за гостей пришлось проснуться.

— Вот как…

Я мимоходом опустил глаза: цветы, которые она рассматривала, по большей части уже завяли. Только латрия ещё держала головку, но и её фиолетовый цвет блёкнул.

Короткая тишина.

В пейзаже двора, окрашенного закатом, всплыло пламя, которое я видел в полдень. Милое поскуливание и отчаянное движение. Белое, тонкое, мягкое тело.

Я постарался стряхнуть навязчивую картину и открыл рот:

— Не следует ли вам пойти? Сын графа же приехал…

— Гость, который явился без предупреждения. Подождёт немного, ничего страшного.

Дионея помедлила и произнесла:

— Я хотела бы немного пройтись. Могу ли я попросить вас сопроводить меня?

— Конечно, госпожа.

Я предложил левую руку, и она медленно положила на неё ладонь. На её розовом лице расцвела улыбка.

Дионея была похожа на засохший цветок.

Меланхоличная аура, красивое лицо, тонкие плечи — всё в ней соответствовало.

Засохшие цветы напитываются даже одной каплей росы.

И с Дионеей было так же. Одна капля любви — и она расцветала, словно засияла, переполненная радостью.

— Пять лет назад, весной.

Тихо гуляя по двору, Дионея произнесла приглушённо:

— Я посадила здесь эти цветы.

— Пять лет назад — это…

— Когда я вышла замуж за барона.

В-в-в-у-у, налетел прохладный ветер. Прикосновение к моей левой руке стало плотнее.

— С тех пор я расцветала одна, и одна увядала. Без всякого смысла, без того, кто видел бы это.

В её зрачках, отдающих сложной грустью, скользнула панорама двора.

— Каждый год в это время я находила здесь утешение. Глядя на то, как цветы умирают.

— Чувство одиночества притуплялось. Я могла ощущать — я не одна.

Двор был невелик. Даже при медленном шаге круг быстро замыкался.

— Распускающиеся цветы прекрасны по-разному; засыхающие — уродливы все одинаково.

— Поэтому — спасибо вам, господин Фойникс.

— …За что же?

— В этом году, глядя на отцветающие цветы, я уже ничего не чувствую.

Дионея ослепительно улыбнулась:

— Это благодаря вам.

В саду, где почти все цветы засохли,

она одна одиноко расцвела.