Глава 143.0

— Вах.

Хивон.

Высокая красавица в широком худи и чёрных леггинсах.

— В юбке пришла?

Во взгляде Хивон, обращённом на Соха, — удивление пополам с весельем.

— Такая свежая. Почему обычно так не ходишь?

Шаркающие шаги. Руки, оправляющие юбку. Бесстрастное лицо. Красные губы, приковывающие взгляд, открываются.

— Зачем. Не для кого наряжаться.

— А сегодня?

— Сынсу-оппа пришёл.

Комнатка кружка загудела. Молодые — легко смеются.

Мне давалось это с трудом.

— Ха-ха.

Наигранный смех. Боюсь — заметно, насколько я чужой. Ким Сынсу в подобной обстановке не растворялся.

Первой заметила мои блуждания по краю — как всегда — Хивон.

— Хочешь посмотреть на сцену?

— А что там смотреть? Стройка ещё не началась.

— Амфитеатр же в первый раз видишь.

— …Амфитеатр? Не малая сцена?

— Угу. Этот спектакль — совместный с театральным факультетом.

Театральный факультет.

— Актёров не видел? Половина — с театрального. Говорят, и Чон Соха несколько театральных курсов взяла.

— …Это как в дворовый футбол профессионалов зазвать.

Смех-колокольчик и рука на плече. Частица воспоминания.

— Да ладно, не так уж и так! Они ведь первый и второй курс, какие профессионалы? И наши ребята тоже ничего играют.

Болтовня продолжалась. Как несколько лет назад, мы с Хивон медленно шли.

Комната кружка, студенческий корпус, лестница ста восьми ступеней, центральная библиотека, ветреный холм… По всему кампусу толстыми слоями лежали тёплые воспоминания.

Когда наши следы добрались до маленькой комнаты-студии — я почти задыхался от воспоминаний.

Наконец я произнёс то, что держал в себе.

— Снова встречаться будем?

— Нет.

Она занималась одеждой — но ответ был почти немедленным.

— Так вот хорошо, мы с тобой.

Пока я подбирал слова, требовательно зазвонил телефон. Хивон с серьёзным лицом ответила и сразу же засияла.

— Кто это?

— Не твоё дело.

Знакомый ответ — и она вышла из комнаты.

Фиолетовый аромат таял у носа. Я тихо закрыл глаза — и мир раскололся.

Аталанте встретила закат и молча оглядела своих.

По склону и равнине раскинулось несколько десятков шатров. Телеги, сдвинутые вместо ограды, — лёгкий на подъём кочевой посёлок.

— Ветер дует! С западного побережья-

Откуда-то меж шатрами донеслось детское пение. Небесная музыка, способная заглушить бедность и тяготы кочевой жизни.

— Подними парус, пошли! В наш дом-

Аталанте хотела бы оказаться среди детей. Смеяться с ними, петь, танцевать.

— Золотое солнце! Дует нам в спину-

Она умела и то, и другое превосходно.

Плоды тренировок. Для обычного ребёнка — мучительная выучка, от которой возненавидишь всё это. Но Аталанте по-прежнему любила танцевать и пела с душой.

— Через бурные волны!

— В наш дом-

Тихое бормотание растворилось в ветру. Аталанте молча провела рукой по плечу.

«Уже осень близко».

Она ускорила шаг.

— Барышня.

— Рубио.

Средних лет воин коротко поклонился — Аталанте с улыбкой спросила:

— Старейшины где?

— В Асуне собрались. Как прошло путешествие?

Аталанте мельком покосилась назад.

Двое мужчин в тяжёлых ламинарных доспехах бесстрастно сопровождали её. «Харес Кис» — священные телохранители Асуна, элитные воины клана.

Взгляд, которым она их окинула, был ледяным.

«Марионетки без души».

Она тихо шепнула Рубио:

— Поговорим позже. Сначала собери воинов вместе с Агосом.

— …Воинов?

— Скорее. Асун — я сама улажу.

— Понял.

Миновав средних лет воина, Аталанте подошла к огромному роскошному шатру.

«Асун» — слово, означавшее и совет вождя со старейшинами, и место, где он проходит.

Этот огромный шатёр и был Асуном.

— Фу-у.

Аталанте коротко выдохнула и встала перед шатром на колени.

— Дочь «Аль-Кадари» Атилия просит войти в Асун.

В ответ — молчание. Потом сквозь ткань донёсся слабый голос:

— Войди.

Страж Харес Кис откинул крашеный в зелёный полог.

Аталанте вошла, переступая на коленях. Сопровождавшие Харес Кис медленно обогнали её.

В шатре в круг сидели восемь фигур. Верхушка крупнейшего клана секты Нубоа — «Аль-Кадари».

— Честь войти в Асун.

Поклон Аталанте остался без ответа. Восемь лидеров молча слушали доклад Харес Кис.

Когда доклад завершился, сидевший в центре мужчина с тронутыми сединой висками открыл рот:

— Атилия.

— Да, вождь.

— Почему не убила?

— …Не было возможности.

Не дав ей договорить, один из старейшин вмешался:

— Ложь.

Лицо в бесчисленных морщинах шевельнулось носом.

— Ложь. Джиамо, Атилия лжёт.

— Похоже на то.

Старец кивнул, вождь Джиамо согласился. Аталанте торопливо тряхнула головой:

— Не лгу. Он — сильный воин, владеющий силой крови, и…

— Потому яд и дали. Яд, которого хватило бы убить двадцать воинов!

— Как вы знаете — с таким ядом обращаться непросто. Воин с такими острыми чувствами наверняка заподозрил бы.

На оправдания Аталанте другой старейшина фыркнул.

— Ха. Говорят, ты разделила с ним постель — я неверно слышал?

— Ответь, Атилия.

— …Верно.

— Где проще взять мужчину, чем в пылу страсти?

Старуха с орлиным носом язвительно усмехнулась — Аталанте плотно сжала губы, потом опустила голову.

— Прошу прощения. Но чтобы убить его, нужно было рискнуть жизнью. Ради каких-то золотых я не могу…

— «Каких-то золотых»!

Вождь взорвался яростным криком.

— Атилия! Деньги, что ты бросила, — кровь и пот клана. Деньги, заработанные мечом, телом, гордостью! «Каких-то золотых» — ты это сказала?!

Под грозным окриком вождя Джиамо Аталанте скрипела зубами в душе. Потому что тяжелее всего в клане работала именно она.

Аталанте проглотила горечь и открыла рот:

— Я тоже — одна из тех, кто лил этот пот и кровь.

— Ты, неразумная! Разве ты равна обычному клановцу? Ты — Дочь Спасения, воительница, которой суждено вести наш народ!

Аталанте замолчала — старейшины начали высказываться поочерёдно.

— И как можно доверить ей важное дело — такой безответственной.

— Несчастье. Что за Дочь Спасения такая наивная.

— Потому и нужен наш надзор. Атилия слишком глупа.

— Это всё оттого, что с детства занималась только боевыми искусствами да фокусами. Тьфу, переучить теперь не переучишь.

Эти «полные любви упрёки», которые она слышала двадцать три года без конца и края, — для неё это было привычным делом.

Аталанте тихо опустила голову.

В такие моменты она обычно пела про себя. После трёх-четырёх песен могла снова поднять голову.

Но на этот раз, вместо песни, Аталанте повторяла пророчество.

— Стану сильной. Убью шестерых. Стану Дочерью Спасения. И тогда обрету свободу.

Повторяя пророчество, она думала о Фениксе.

— Стану сильной. Убью шестерых. Стану Дочерью Спасения. И тогда обрету свободу.

Грубые и нежные прикосновения. Горячее и пленительное дыхание. Крепкие и тёплые объятия.

— Стану сильной. Убью шестерых. Стану Дочерью Спасения. И тогда обрету свободу.

Когда «упрёки» старейшин переросли почти в личные выпады, Аталанте тихо улыбнулась.

— Надо же, нашёл дорогу.

На мою тихую реплику молодой писарь Белдин, задыхаясь, ответил:

— Я же… хрип …говорил вам. Солдаты, кхх …местные, здешние места… хаф …знают наизусть.

— Понял, понял. Не нужно объяснять — иди молча.

— Хорошо, хек…

— Говорю, помолчи.

Хап — он прикусил язык. Я оставил Белдина позади и оглянулся на отряд.

По узкой лесной тропинке в сгущающихся сумерках бесшумно продвигались человек двенадцать. Замыкал колонну Утеквай — за ним шли ватага Амиаса и группа Сирен.

Вдруг синеволосая Симос встретила мой взгляд и вздрогнула. Я улыбнулся ей — её дрожь удвоилась.

— Что такое?

— А? Ничего, нет.

Эллен, сидевшая верхом, чуть обернулась и равнодушно спросила:

— На Симос смотрел?

— …Ну, да, смотрел.

— Хм.

Она молча кивнула, держась за луку седла. Я, шедший рядом с конём в роли конюшего, зачем-то погладил морду Пятнистого.

— Немного осталось. Скоро придём.

Пятнистый тихо фыркнул — я достал из седельной сумки морковку и дал ему.

Эллен молча смотрела на меня, потом вдруг заговорила:

— Помнишь, что я говорила?

— …Хм, что именно?

— В первый вечер в Лонгвилле. Когда впервые встретили ватагу Амиаса.

— Это почти две недели назад.

— Двадцать дней. Сегодня последний день восьмого месяца.

— Уже столько прошло.

Я почесал затылок под временным шлемом и пожал плечами.

— Что я тогда говорила?

— Болезнь подхватишь — осторожнее.

Болезнь?

— …А, тогда? Ты ревновала и устроила скандал?

Эллен слегка поморщилась.

— Не ревновала и не скандалила.

— Ты смотрела на меня с Мирой — глаза чуть не перевернулись.

— …Не перевернулись.

— Потом магией перевернула трактир. Перевернулись, точно.

На мои слова с усмешкой Эллен тихо надулась.

— Зачем вспомнила?

— …Просто. Чтоб ты помнил, что я говорила.

Я почти усмехнулся.

— Это про «не связывайся с чем не надо»?

— Да.

— Строговато у тебя критерии. Мира и Симос — они же вполне ничего.

Эллен фыркнула.

— Что это «ничего»? По-твоему, это не страшные лица?

— Если приглядеться — не так уж и плохо, нет?

— …Надо было, пока глаза горели, оставить тебя слепым. Всё равно без толку.

— Эй, это жёстко.

— Раз нет чувства прекрасного — без толку, и всё.

— Чувство прекрасного — это что?

Эллен нахмурилась, будто ей не верится.

— …Серьёзно не знаешь? Умение находить красоту.

— Понятно. Значит, у меня не нет чувства прекрасного — его слишком много.

— Что?

— Чувство прекрасного такое острое — вот и нахожу красоту в ком угодно.

Эллен смотрела на меня взглядом «что это за идиот».

Я пожал плечами.

— Ты просто не в том мире живёшь, чтоб это понять. А такие люди, как я, миру нужны.

— …Зачем?

— Представь — все люди без чувства прекрасного. Что получится?

— Что получится?

— Красивых больше не будет. Некому ценить красоту.

Эллен озадаченно смотрела — я ухмыльнулся.

— Ну, ты-то не в счёт. Ты красива — и без всякого чувства прекрасного это видно всем.

— …Г-это что такое.

— А вот те, кто красив наполовину, — просто исчезнут. Разве это не грустно?

Эллен, поняв намёк, покраснела и опустила голову.

— Поэтому держи сердце пошире. Такой красавице, как ты, ревновать — люди засмеют.

— Правда, говоришь одни глупости…

И вот, когда Эллен наконец притихла, отряд вышел на конец тропинки. За поредевшими деревьями и кустами открылся вид на подножие горного склона.

— …Эй, Белдин. Что случилось?

— Я, я и сам не понимаю, сэр.

Молодой писарь долго переводил дыхание, потом схватился за лоб.

— Когда мы выходили — такого ещё не было.

Я молча смотрел на склон. Тёмно-коричневые пятна плотно облепляли Лонгвилль.

Стрелок Кол взобрался на дерево и чётко, хоть и тихо, произнёс:

— Ануфады.

— И так ясно. Сколько их, как думаешь?

Кол помолчал три-четыре минуты и выдал:

— Пятисот точно будет больше.

Я едва сдержал ругательство.