Продолжение экскурсии

Наша прогулка по саду не была похожа ни на одну из прежних. Бенедикт то убегал вперед, то возвращался, чтобы потянуть нас посмотреть на цветок, который привлек его внимание. Я наслаждался тем, что сопровождал ту, кого искренне хотел сопровождать.

Самыми странными, однако, были последователи. Они непринужденно болтали, пока мы шли. И не только между собой, что само по себе было бы удивительно, но и с Бенедиктом и Лаверной.

Вирджил был одним из моих лучших друзей, и я знал его большую часть своей жизни. Наши матери были сестрами, поэтому мы играли вместе еще до нашего крещения. Несмотря на нашу близость, когда он находился на службе, он никогда не говорил со мной о чем-либо, не связанном с его обязанностями. В окружении других слуг он всегда учитывал нашу разницу в ранге. Вирджил не хотел подрывать мой авторитет, ведя себя со мной непринужденно перед другими.

Мы вели себя так же непринуждённо, будто были одни или были с нашими родителями. Тем временем Тадеус шутил с Бенедиктом. Фильмот и Ребекка собирали цветы и вплетали их друг другу в волосы. Вирджил не участвовал в разговорах, и я, обернувшись, заметил, что он сердито смотрит на Фильмота и Ребекку.

Вирджил редко проявлял эмоции, поэтому я задумался, что же его так тревожит, что это отразилось на его лице. Неужели он настолько не одобряет легкомыслие? Раньше он никогда не возражал против глупостей, хотя я редко видел, чтобы он в них участвовал.

Лаверна убрала руку с моей руки и побежала вперед, чтобы собрать цветы. Она и Ребекка склонились, работая над чем-то. Через несколько минут девушки подошли к Вирджилу и мне, водрузив на наши головы венки из цветов. Венки были сделаны не очень хорошо, поскольку я заметил, что венок Вирджила уже начал разваливаться, а цветок, свисавший и щекотавший мой нос, свидетельствовал, что мой венок был в аналогичном состоянии.

Лаверна прикрыла рот рукавом, в её глазах ясно читался смех.

Бенедикт надул губы: 

— Почему у них есть цветочные венки, а у меня нет?

— Хочешь, я сплету для тебя венок из цветов? — спросил Тадеус с игривой улыбкой.

— Да, конечно. Сделай мне корону, — сказал Бенедикт с притворной серьезностью.

— Как скажешь, — ответил Тадеус и отправился собирать цветы для плетения. Бенедикт продолжал подшучивать надо мной из-за моего венка, смеясь над навыками плетения своей сестры, когда Тадеус водрузил венок ему на голову.

Сплетенный из длинных лоз с маленькими белыми бутонами, венок Бенедикта лишь казался хрупким. Когда он снял его с головы, чтобы рассмотреть, мы все увидели, насколько плотно были переплетены стебли.

— Награда за лучшее плетение венка достается Тадеусу, — пошутила Ребекка, коротко похлопав в ладоши своему брату.

Я все еще улыбался, покидая сад. Не уверен, что когда-либо улыбался так долго без перерыва, и мои щеки уже начинали болеть. Вирджил даже почти улыбнулся, когда Ребекка подарила ему венок из цветов, который полностью развалился. От него остался только один фиолетовый цветок, который Вирджил закрепил в волосах Ребекки "для сохранности".

Я напомнил себе, что нужно будет позже обсудить это с ним.

Бродя по коридорам, я задумался, куда нас поведет Бенедикт дальше, когда заметил небольшую группу, направляющуюся к нам.

Увидев магических шмилов среди их сопровождения, я мысленно отметил их как связанных с герцогской семьей. Большинство в группе были взрослыми — слугами и учеными, судя по одежде, — но в центре собрания находились двое детей младше возраста крещения.

И они шли, держась за руки.

— Аларик! Миналотта! — хором воскликнули Бенедикт и Лаверна, бросаясь вперед. Их странное поведение продолжало меня удивлять. В дворянской академии их уже считали эксцентричными, но после одного колокола, проведенного с ними в домашней обстановке, я мог сказать, что в школе они вели себя гораздо сдержаннее по сравнению с тем, что я только что увидел.

Еще не было обеда, а мне уже хотелось уйти в свою комнату, чтобы осмыслить этот день. Непринужденные прикосновения и разговоры, близость с последователями на людях, цветочные венки. Я не знал, что думать о цветочных венках. Никто никогда не дарил мне такой причудливый подарок. Я бы его всегда ценил, если бы он не упал с моей головы. В отличие от Вирджила, я не успел спасти ни одного цветка до их падения.

Я все еще обдумывал то, что узнал о семье Лаверны. Близнецы. Тройняшки. О близнецах я слышал только в контексте лошадей. О тройняшках никогда раньше не слышал.

Хватит ли у них маны, чтобы стать кандидатами в аубы? Никто, кажется, не беспокоился о них. Ранние тесты, должно быть, показали достаточное количество маны, раз они так спокойны.

И в довершение всего, теперь дети спокойно держатся за руки, словно нет никакой вероятности случайного смешения маны.

Кроме Вирджила и меня, все дружелюбно общались, и никто, абсолютно никто, не упоминал детям о том, что они держатся за руки. Мне хотелось закричать слова, которые звучали в моей голове с тех пор, как я приехал в Александрию: ЧТО ЗА ПРАВИЛА ТУТ ЦАРЯТ?!

Вместо этого я изобразил вежливую улыбку и подошел достаточно близко, чтобы мое присутствие потребовало представления.

— Аларик, Миналотта, это Себастиан, сын Ауба Дункельфельгера. Себастиан, это мой младший брат Аларик и моя племянница Миналотта, — представила Лаверна.

Дети улыбнулись мне и поприветствовали. Мальчик выделялся кобальтово-синими волосами, почти такого же цвета, как мой плащ Дункельфельгера, и золотыми глазами, точно такими же, как у его отца. У девочки были светлые волнистые волосы, спускавшиеся до талии. Ее черты были изящными и женственными, она была воплощением идеальной принцессы.

— Расскажите Себастиану немного о себе, — сказал Бенедикт, присев, чтобы оказаться на одном уровне с братом.

Умные глаза обратились ко мне. Несмотря на его юный возраст, я почувствовал, что он оценивает меня. Это был не обычный мальчик. 

— Мне пять лет, мои увлечения — чтение, верховая езда и фехтование. Я планирую взять три курса, когда поступлю в дворянскую академию. И я стану следующим Аубом Александрии, — сказал он с большой уверенностью и немного самодовольной улыбкой.

— Я тоже люблю книги, — добавила Миналотта. Ее голос был тихим, но не застенчивым, что заставило меня сосредоточиться на ней, чтобы услышать. На мгновение задумался, делает ли она это нарочно. — Мне также нравятся шмилы, и я держу троих из них как питомцев. Люблю музыку, особенно флейту, но также хорошо играю на харшпиле и барабанах.

— Ты уже овладела тремя инструментами! Ты, должно быть, очень усердно учишься. Впечатляет, — сказал я искренне. В их возрасте мой учитель все еще заставлял меня заниматься музыкой. Помню, как отец нес меня на плече на урок, потому что я пытался сбежать на поле для диттера.

В конце концов я научился играть на харшпиле, но никогда особо не получал от этого удовольствия, в отличии от игры на гитаре. Однако гитара была слишком новым и неформальным инструментом, чтобы считаться подходящей для академии.

— Хотите пообедать с нами? — ласково спросила девочка.

Мальчик по имени Аларик покачал головой: 

— Я уверен, у них уже есть планы на обед, давай не будем эгоистично менять их расписание по нашему капризу. — Что с этим мальчиком, подумал я. Он сказал, что ему пять, но говорил, как будто ему пятнадцать. — Если возможно, мы могли бы устроить чаепитие во время вашего пребывания. — Его предложение, казалось, успокоило девочку, которая посмотрела на меня с надеждой.

Лаверна ответила девочке, что будет рада что-нибудь организовать. Похоже, чаепитие с детьми, не прошедшими крещение, теперь стало частью нашего расписания.

Я надеялся, что мы скоро перейдем к обеду. Отчасти из-за того, что я начал чувствовать голод, но главным образом потому, что у меня накопилось столько вопросов, и мне отчаянно нужны были ответы.

Ответы и короткий сон.

---

Обед подавали в любимой чайной комнате Лаверны. Она располагалась на одном из верхних уровней с балконом, откуда открывался вид на море. Через открытые двери я видел ворота страны вдалеке. Они казались маленькими, но я знал, что они возвышались бы надо мной, если бы мы подошли ближе.

На обед подавали сэндвичи с жареной рыбой и пасту с сыром. В Дункельфельгере не было доступа к морю, поэтому морепродукты нам приходилось закупать у других герцогств. В основном их получали из Лорцинга, так как могли выгоднее торговать с низшим герцогством. Привозили достаточно, чтобы я привык к рыбе, но подавали ее в основном два или три раза в месяц. Обычно сразу после прибытия новой партии, вероятно, чтобы кухня не хранила ее долго.

В начале трапезы мы болтали ни о чем. О погоде, о пейзаже, о том, как жара в Александрии ощущается иначе, чем в Дункельфельгере.

Когда подали десерт из фруктов и взбитых сливок, я решил задать несколько вопросов. Хотелось бы остаться наедине с Бенедиктом и Лаверной, чтобы говорить прямо. Если бы тут были только мы, как в саду, я бы мог спросить напрямую. Но взрослые слуги притворялись занятыми у тележки с едой, и я понимал, что мне придется облечь свои слова в эвфемизмы.

— Экскурсия сегодня была увлекательной. Я так много узнаю об Александрии. Однако, не могли бы вы, как Эруахлерен, объяснить, почему тот, кто еще так молод, ведет себя так, будто находится под руководством Либенсхильфе? Нет ли опасений, что Блуанфа может танцевать без благословения Зехвайта?

Бенедикт и Лаверна обменялись взглядами и, немного подумав, ответили на мои вопросы. На оба вопроса — почему они позволяют детям вести себя как пара и не опасаются ли, что дети могут влюбиться — ответ был таков: они надеются, что дети влюбятся.

Я подумал, что они поступают недальновидно, позволяя им соединяться так рано. Однако, если я правильно понял слова Лаверны и Бенедикта, все еще оставалось некоторое сопротивление новой герцогской семье. Оно не было слишком значительным и громким, но достаточно, чтобы идеальным браком для следующего Ауба Александрии стало бы соединение с кем-то, связанным с низложенной герцогской семьей Аренсбаха.

Что приводит их к Миналотте. Она правнучка Гейзельфрида и дочь Летиции, которая в какой-то момент должна была стать Аубом Аренсбаха, как только окончит дворянскую академию. Если Миналотта и Аларик поженятся, обе семейные линии объединятся, что нейтрализует жалобы оставшихся пуристов Аренсбаха.

Но поскольку их мать не одобрит чисто политический брак, единственный способ сделать политически идеальный брак возможным — это позволить раффелю рости естественным образом. Или почти естественным. Семьи устраивают все так, чтобы дети проводили время вместе, надеясь, что они сблизятся и разовьют привязанность друг к другу.

Учитывая их родителей, оба ребенка должны вырасти привлекательными взрослыми. Если ни один из них не начнет воспринимать другого как брата или сестру, их план должен сработать.

— А если Аларик не примет мантию и корону земли тьмы?

— Если он поколеблется в своем убеждении, есть те, кто ближе к Энтриндуге и могут взять на себя мантию, когда придет время. А если Энтриндуге не справится, то богиня света поможет. — Я чуть не рассмеялся. У нее восемь родных детей и одна приемная дочь, у которой есть как минимум один собственный ребенок, и Ауб Александрия, похоже, все еще рассматривает возможность усыновления еще детей. Она, видимо, твердо намерена не заставлять своих детей становиться Аубом.

Я осознавал, что, вероятно, никогда полностью не пойму семью Лаверны. И меня это устраивало. Мне не нужно было понимать их в совершенстве, чтобы принять такими, какие они есть. Впрочем, я собирался продолжать задавать множество вопросов.

Начну, наверное, с вопроса: знает ли Лаверна места, где мы могли бы побыть наедине?