Письма о помолвке
Я вернулся в своё общежитие в полном замешательстве, с благодарностью отмечая малое расстояние между общежитиями Александрии и Дункельфельгера. Я прошёл через общую комнату и поднялся по лестнице.
Он ждал меня на лестничной площадке. Наверное, кто-то поспешил уведомить его о моем возвращении.
Я был рад увидеть Ауберона. В любом случае, мне рано или поздно придется рассказать ему о Лаверне, так что лучше сделать это сейчас.
— Присоединишься ко мне в комнате? — спросил я, указав вниз по коридору. Ауберон кивнул и пошел рядом со мной. Мы двигались в тишине. Мой слуга открыл дверь, и Ауберон последовал за мной внутрь.
Хотя он впервые оказался в моей комнате в академии, двигался он по ней так уверенно, словно знал её уже давно. Наши комнаты, вероятно, были зеркальным отражением друг друга, различаясь лишь в деталях декора. Я рискнул бы предположить, что в его комнате такие же хорошо сделанные, крепкие и функциональные предметы мебели и голые стены, как и у меня.
В моей комнате лишь один предмет не имел аналога в пространстве Ауберона. На моем рабочем столе стояла небольшая скульптура. Не было особой причины для того, чтобы она стояла именно там, как и для её существования. Грубо вырезанная из дерева лошадь вставшая на дыбы, а её длинный пышный хвост поддерживал вес скульптуры так, как тонкие ноги не выдержали бы.
Как настоящие лошади умудрялись бегать на своих хрупких ногах, всегда оставалось для меня загадкой. Я долго привыкал к мысли, что мой вес на их спине не повредит им. Но как только я это принял, катание по каменистым тропам возле столицы стало моим частым удовольствием.
Когда мы вернулись на второй год, Бенедикт подарил мне скульптуру, утверждая, что создал её за лето под присмотром одного из Гутенбергов.
Когда я спросил его, почему он изучает ремесло простолюдинов, он ответил:
— Простолюдины способны создавать вещи, которые дворянам не под силу, не потому что у нас нет способностей, а потому что мы пренебрегаем их знаниями и теми, кто ими обладает. На самом деле, они по-своему знают намного больше, чем я. Если я намерен преуспеть на пути, который выбрал, я не могу позволить себе таких пробелов в знаниях.
В то время я не задавал вопросов, какой путь он избрал, полагая, что знаю ответ — его целью было стать Аубом Александрии. Теперь я понимаю это гораздо лучше.
Я никогда не мог себе представить, что кандидат на роль герцога может мечтать стать библиотекарем. Я уделял мало внимания самой идее личной цели и тому, что будущее — это не просто неизбежное, а то, что можно выбрать.
Изменение отношения Бенедикта к своему будущему заставило меня по-новому взглянуть на собственное. Казалось, что передо мной открылось множество возможностей, о существовании которых я и не подозревал. Нужно было просто выбрать, чего я действительно хочу. Один выбор я уже сделал: принял предложение Лаверны. Теперь оставалось сообщить об этом своей семье.
Уверенные шаги Ауберона остановились перед моим столом. Он вопросительно посмотрел на деревянную лошадь, слегка наклонив голову, прежде чем пожать плечами и сесть напротив меня за стол, где я в основном учился и ел, когда обедал в своей комнате. Он протянул мне инструмент для блокировки звука.
— Почему ты ждал меня у лестницы? Это было всего лишь чаепитие.
— Если это было всего лишь чаепитие, почему ты пригласил меня в свою комнату? — возразил он. — Ты планировал использовать чаепитие, чтобы оценить шансы на успешный союз с Лаверной. Я хотел услышать твои выводы.
— Ты не мог подождать до завтра?
— И оставить тебя мучиться, раздумывая, как рассказать мне то, что тебе явно необходимо сказать? Нам обоим будет легче получить ответы прямо сейчас.
— Тебе следует научиться терпению.
— Ни один учитель никогда не упоминал об этом в рамках учебной программы. Ты наконец перестанешь испытывать мое терпение?
Я вздохнул и оглядел комнату. Его последователи вместе с моими оставили нам чай и удалились в соседнее помещение. Наши рыцари делали вид, что изучают голые стены.
— Я планировал оценить нашу совместимость на чаепитии, но, как оказалось, Лаверна проявила себя ещё более активно, чем ты.
— О? Расскажи.
— Она предложила мне жениться на ней... ну, что-то вроде того.
Ауберон поднял бровь с вопросительным выражением на лице.
— Если быть точным, она попросила, чтобы я ухаживал за ней.
— Нам необходимо написать Отцу, чтобы он дал своё согласие на помолвку.
— Нам стоит выразиться немного по-другому.
— Как именно? Ты ведь только что сказал, что она хочет выйти за тебя замуж. Ауберон нахмурился в недоумении.
— Я сказал, что она хочет, чтобы я ухаживал за ней. Видимо, в Александрии существует закон, запрещающий объявлять помолвку, пока оба партнера не научатся ощущать ману. Поэтому мы не сможем обручиться, по крайней мере, еще несколько лет.
— Переговоры о браке для кандидатов в аубы могут длиться сезонами, иногда даже годами. Отец должен начать обсуждения с Аубом Александрии на этой конференции герцогов.
— Учитывая мнение Лаверны и Бенедикта, и поскольку она их мать, я собираюсь довериться их совету о том, как лучше к ней подойти.
— И как же тогда лучше всего к ней подойти?
— По словам Лаверны, она собирается сказать своей матери, что между нами вспыхнула любовь.
— А на самом деле? — поинтересовался Ауберон.
— Со временем... надеюсь, что так, — тихо ответил я. — Но сейчас ее интерес ко мне обусловлен политическими мотивами.
Быстрый взгляд подтвердил, что нас никто не слышит. — Оказывается, Лаверна более амбициозна, чем я предполагал. Подобные амбиции я могу обсуждать пока только с тобой и отцом.
Я на мгновение задумался и встретился взглядом с Аубероном. Он кивнул, уверяя меня, что всё сказанное сегодня останется между нами. Поэтому я продолжил:
— Сначала она не хотела, чтобы я говорил тебе, но я сумел убедить её, что это будет полезно для тебя, чтобы ты мог поддержать наши действия. Я смотрел ему прямо в глаза, стараясь донести всю важность того, что собирался сказать.
— И я поддержу ваши действия? — переспросил он.
— Я полагаю, да. Сейчас у этой поддержки нет минусов, зато плюсов будет немало, если у неё всё получится, — улыбнулся я. — Лаверна намеревается стать новым Зентом.
— Зентом!? — Ауберон широко распахнул глаза от удивления и отшатнулся в шоке.
— Признаюсь, я тоже был немного удивлён, но не уверен, что такой уровень шока уместен. По какой-то причине его удивление меня раздражало.
— Просто она очень молода.
— Диттер Зента начнётся только через шесть лет.
— Это значит, что она только окончит обучение.
— Зент Эглантина была коронована всего через несколько лет после выпуска. Матери Лаверны было всего 14 лет, когда она стала Аубом. И какие бы недостатки ни были найдены в их правлении, их нельзя списывать на молодость. На неопытность, возможно, но ведь все новоиспечённые лидеры, независимо от возраста, сначала неопытны.
— Всё же... быть настолько честолюбивым — это не каждому под силу.
— Знаю... по сравнению с этим, моё видение будущего казалось совсем незначительным. Жениться на ком-то, кто принесёт пользу Дункельфельгеру, и служить рядом с тобой.
Ауберон улыбнулся:
— Я всегда считал, что так и будет. Когда я думал о будущем, всегда видел тебя рядом со мной.
— Правда?
— Конечно. Я думал, мы будем как отец и тетя Ханнелора.
— Пожалуй, сравнение с тетей Ханнелорой делает мне честь.
— Ну... — Улыбка исчезла с его губ, и он вздохнул. — Итак, что ты собираешься сказать отцу?
— В основном, правду. Что Лаверна намеревается стать Зентом, а я планирую быть её супругом, и поэтому не стоит строить никаких брачных планов относительно меня.
— Черт, точно. Мама, вероятно, уже нашла для тебя кого-то. Она выбрала Эдельтрауд для меня еще до начала третьего курса. Не удивлюсь, если мама и отец собираются рассказать тебе о своем выборе, как только мы вернемся домой.
— Поможешь мне написать письмо? Оно будет значимее, если его подпишем мы оба. И к тому же, ты всегда лучше знал, как думает отец.
— Не согласен. Ты всегда умел добиваться от отца всего, что хотел. Каждый раз, когда я с ним не соглашался, это превращалось в своего рода сражение. И я всегда его проигрывал.
— Эх, однажды ты его одолеешь. Возможно, ты сам этого не замечаешь, но в последние разы победа давалась ему с трудом.
— Ты мне врешь, — произнес Ауберон, подозрительно уставившись на меня.
— Ты помнишь, чтобы хоть раз, я обманывал тебя, чтобы пощадить твои чувства? — спросил я.
— Нет, — ответил он с небольшой неохотой в голосе.
— Но почему ты думаешь что именно сейчас я могу начать это делать?
— Ты бы и не начал. Несмотря на все наши трудности, я всегда мог тебе доверять. Давай напишем это письмо. Ауберон сжал мое плечо, и его пальцы вонзились в мое тело с ощутимой силой.
Я встретил его взгляд и резким кивком дал понять, что его чувства были приняты.
Лестилаут в третий раз перечитывал письмо от Ауберона и Себастиана. Когда он прочитал его в первый раз, он едва не закричал от шока, прежде чем вернуть себе самообладание. К счастью, в это время в его кабинете находились только самые близкие помощники. Однако эти новости были такими, что поделиться ими нельзя было даже с ними.
Письмо оказалось не очень длинным, и главная его часть была написана рукой Себастиана, в то время как комментарии в конце добавил Ауберон. Письмо было отправлено обратно с Джаспером, слугой Себастиана, для передачи лично в руки. Лестилаут сначала удивился необычному способу доставки, но, ознакомившись с содержанием, осознал, что они поступили так, чтобы уменьшить риск перехвата.
Лаверна.
Оба ее родителя отказались от титула Зента, хотя он был их по праву, дарованному небесами. Было совершенно логично, что один из их детей станет следующим Зентом. Он думал, что Бенедикт мог бы желать этой роли. Его радовала развивающаяся дружба между Бенедиктом и Себастианом — независимо от того, станет ли мальчик Зентом или Аубом, эта связь будет только на пользу Дункельфельгеру, так же как дружба Ханнелоры с Аубом Александрией уже принесла им выгоду.
Но эта связь оказалась куда более тесной, чем он мог предположить. Дункельфельгер в роли Консорта Зента. Несмотря на их высокий статус, представитель Дункельфельгера не становился супругом или супругой Зента более ста лет.
Лестилаут велел своему помощнику отправить ордонанц к Айнлибе с просьбой прийти в его кабинет. Затем он бросил письмо в камин и наблюдал, пока оно полностью не сгорело. Айнлибе пришла спустя один колокол, несколько озадаченная вызовом, так как обычно они обсуждали важные вопросы ночью в его покоях. Лестилаут удалил из комнаты всех присутствующих и вручил ей инструмент для предотвращения подслушивания.
— Как продвигаются переговоры о помолвке с тех пор, как мы это обсуждали в последний раз?
— Не особенно. Я встретилась с матерями нескольких многообещающих девушек. Думаю, я сократила круг до трёх кандидаток. Я планирую устроить чаепитие с ними, когда они вернутся из академии, — сказала она с ноткой любопытства в голосе.
— Понятно. До тех пор, пока не поступят другие указания, приостанови процесс отбора.
— Что? Я не могу так поступить. Достойных молодых дам не так много. Если мы не выберем одну в ближайшее время, рискуем, что выбор сделают за нас.
— Пока у юной госпожи нет мужа и её репутация остаётся чистой, она остаётся потенциальным выбором. Если дело не касается любви, то какая семья предпочла бы кого-то другого моему сыну?
— Верно, но зачем же ждать?
— Пока я не могу тебе этого объяснить. Просто знай, что я получил информацию: сейчас лучше никому не обещать Себастиана.
— Но почему бы...
— Я не могу рассказать тебе больше, Айнлибе. Говорю это как твой муж и как Ауб, доверься мне.
Эйнлиба вздохнула:
— Тогда я воздержусь от разговоров о помолвке. Но, конечно, ничего плохого нет в том, чтобы продолжать знакомиться с юными дамами, которых я держу на примете.
— Это допустимо, ведь Сибилла все еще отбирает последователей для начала обучения в следующем году. Если кто-то спросит, ты можешь сказать, что именно это является причиной встречи с этими девушками.
— Это неплохая идея, — сказала она с улыбкой.
— Иногда у меня бывают такие идеи, — поддразнил он в ответ. Они на мгновение тихо посмотрели друг на друга, каждый погружённый в свои мысли. Её разум искал ответы на вопросы, которые он не позволял ей задать.
Тем временем мысли Лестилаута быстро обратились к плотским желаниям, что часто случалось в присутствии Эйнлибе. Он осмотрелся вокруг.
— Ты знаешь... мы давно не оставались наедине в моём кабинете... могли бы установить магический инструмент и... — его слова прервались похотливой улыбкой.
— Сейчас полдень.
— И что с того? Подойди сюда, жена, и служи своему Аубу, — пробормотал Лестилаут, его глаза озорно сверкали.
Несмотря на все её попытки притвориться, что её Раффель давно перестал расти, Эйвилибе была бессильна, когда он смотрел на неё с такой страстью. Она активировала магический инструмент, блокирующий звук, стоящий на столе в обычном месте. Добавив чуть больше изящества в движениях, она приблизилась к его креслу. Подняв юбки, она устроилась у него на коленях.
.....
Их зима была короткой, но яркой и полна удовлетворения. После этого они помогли друг другу привести в порядок одежду. Айнлибе поблагодарила Лестилаута за то, что он не испортил её причёску.
— Мы женаты уже более 15 лет, и это не первый раз, когда я убеждаю тебя на ночные игры среди бела дня. И, если Бейшмахт позволит, не последний. Ты давно объяснила мне, как важно не трогать твои волосы, пока они убраны в прическу. Он быстро поцеловал её в щёку и проводил к двери.
— До встречи ночью, моя богиня света.
— До встречи, мой бог тьмы, — ответила она, прежде чем открыть дверь и присоединиться к последователям.
Лестилаут на мгновение замер в дверях, наблюдая за ней, прежде чем обратиться к ожидавшему его персоналу.
— Хорошо, за работу.
Все они мудро воздержались от комментариев по поводу характерного аромата, наполняющего комнату.
Розмайн распечатала письмо в своей гостиной. Детям было поручено отправлять еженедельные отчёты, но она знала ещё до того, как открыть конверт, что это не один из них. Лаверна отправила личное послание.
Её почерк был ровным и аккуратным, словно напечатанный текст. Письмо прошло через десяток рук, прежде чем достигло Розмайн. Однако семья Ауба Александрии имела простой способ сохраняя приватность своей переписки: они писали на японском.
Розмайн научила Фердинанда и их детей японскому языку. Они изучали хирагану, катакану и кандзи наряду с письмом Юргеншмидта. Розмайн часто говорила с ними на японском и поощряла Фердинанда делать то же самое. Она даже дала им всем японские имена, которые использовали при разговоре на японском. Выбор имён для их детей превратился в настоящую битву, и Розмайн всё ещё испытывала трудности с подбором приемлемых имен для Юргеншмидта, но отказывалась полностью передать контроль над этим процессом Фердинанду. Для каждого ребенка было отвергнуто десятки имён, прежде чем находилось то, которое одобрял Фердинанд.
Розмайн провела большим пальцем по кандзи внизу страницы. Её Изуми. Она знала, что для этого имени существуют множество вариантов кандзи, но была довольна, что выбрала именно эти. По мере того как её маленькая девочка превращалась в молодую женщину, имя всё больше и больше ей подходило.
Фонтан и прогресса: кандзи заставили её вспомнить о Фрютрене, богине весны, обновления, нового роста и исцеления. Розмайн знала, что её маленькая девочка привнесет значительные изменения в этот мир.
Как-то раз её маленькая девочка обрела сильное желание стать Зентом. Хотя Розмайн не до конца понимала, что именно привлекало её дочь к этой цели, она всё равно поддерживала её стремления. И она упорно к этому стремилась: почти каждое действие её дочери было связано с достижением этой мечты. Розмайн задумывалась, насколько сильно новости в последнем письме были мотивированы этими амбициями.
Розмайн вспомнила молодого человека, с которым встретилась прошлой зимой. Он выглядел как более высокий и худощавый вариант своего отца, за исключением глаз. Хотя они были похожего красного оттенка, в глазах Себастиана отсутствовал тот огонь и вызов, которые всегда казались обитателями глаз Лестилаута. Она не знала юношу достаточно хорошо, чтобы утверждать наверняка, означает ли это, что ему не хватает страсти, или же он просто обладает спокойным нравом.
Она сомневалась, что причина заключается в отсутствии страсти, учитывая его дружбу с Бенедиктом. Ее старший сын мог быть довольно трудным, но она всегда находила удовольствие в его проделках, даже когда отчитывала его. Если Себастиан сумел подружиться с ее мальчиком, то в его душе должен был пылать какой-то огонь.
Это было хорошо, потому что ее дочери нужен был кто-то с огнем в душе, или хотя бы с небольшим его отблеском. После двух исключительно политических помолвок, которые она испытала до своего полуполитического брака с Фердинандом, который превратился в союз по любви, Розмайн стремилась, чтобы ее дети влюбились в более сказочном стиле.
Розмайн беспокоилась, что Лаверна захочет упрямо противостоять ей и заключить исключительно политический брак для достижения собственных амбиций. Хоть письмо от Лаверны и утверждало обратное. Это письмо на родину выглядело как исповедь школьницы, влюбленной в популярного спортсмена, но Розмайн прекрасно знала свою дочь — лучше, чем та, возможно, предполагала. Она замечала тщательно продуманное описание, которое Лаверна стремилась преподнести. Хотя она могла не всегда распознать, когда девушка блефует в покере, Розмайн умела отличить, когда Лаверна пыталась водить её за нос.
Она пока не собиралась её уличать. За несколько лет их общения не могло произойти ничего значительного, особенно после того, как ей удалось ввести этот закон. Пока Лаверна не устраивала каких-либо уловок, чтобы скомпрометировать себя и тем самым форсировать вопрос — что было маловероятно, ведь это повредило бы её шансам стать Зентом — оставалось как минимум два года, чтобы понять, является ли это настоящей влюблённостью или искусной манипуляцией.
Или это была манипуляцией, которая со временем переросла в настоящую влюблённость.
Эта история могла бы стать отличной основой для рассказа. Возможно, стоит рассказать об этом Эльвире, чтобы она приготовила перо, ведь на горизонте может появиться новый роман о дворянской академии.