Почему он должен быть здесь?

— Не могу поверить, что это я говорю, ведь обычно это твоя фраза, но прекращая читать и иди спать. — Розмайн сидела, прислонившись к стопке подушек, с книгой на коленях. Она читала перед сном, но расплывчатое ощущение в глазах подсказывало, что пора заканчивать.

Давным-давно она установила правило: Фердинанду не позволено быть бóльшим трудоголиком, чем она — книголюбом. Поэтому, когда он приносил работу в их спальню, она брала книгу, а когда она читала во время обеденного перерыва, он доставал стопку бумаг или отправлялся в лабораторию.

Эта система могла бы обернуться катастрофой, ведь они могли подталкивать друг друга к тому, чтобы работать и читать днями напролёт. И, вероятно, так бы и случилось, если бы не одно: их семья была для них важнее увлечений. Это означало, что они заботились о том, чтобы супруг время от времени делал перерыв.

Фердинанд отложил бумаги. 

— Я просматривал всё, что у нас есть о Себастиане и тех, кто путешествует с ним.

— Нашел что-то новое? Я думала, ты уже знаешь наизусть всё, что у нас есть о нём, — ответила Розмайн.

— Совсем немного. Успеваемость мальчика, список его последователей, с кем он общался в академии, в основном с нашими детьми. Я знаю его цвета, примерный уровень маны, какие благословения у него есть. Но это ничего не говорит мне о нём. — На последнем слове Фердинанд с силой бросил бумаги на стол.

— Ты знаешь, что он друг Бенедикта. Это многое говорит о его характере, — сказала Розмайн, поманив Фердинанда к себе. Он подошёл, сел на край кровати и взял её за руку.

— А что, если он притворяется? Я постоянно видел это в дворянской академии. Все носили фальшивые улыбки и называли друг друга друзьями, пока выискивали секреты и слабости друг друга. Верность не пересекает границы герцогств, Розмайн. Не для дворян. Ни в детстве, ни тем более во взрослом возрасте, — сказал Фердинанд. Это было едва заметно, но Розмайн могла уловить гнев и усталость в его голосе.

— И всё же мы с Ханнелорой — подруги. А вы с Сильвестром сохранили свою связь, — сказала Розмайн с улыбкой.

— Я точно знаю, насколько могу рассчитывать на верность Сильвестра. Если бы Ханнелоре пришлось выбирать между тобой и Дункельфельгером, она выбрала бы своё герцогство. Надеюсь, ты это понимаешь.

— Дружба не требует, чтобы она ставила меня выше всего остального. Она моя подруга, а не посвятившая мне имя. У неё есть то, что она защищает. У меня тоже. Она знает, что если бы мне пришлось выбирать между ней и Александрией или между ней и моей семьёй, она проиграла бы каждый раз. Но когда у нас есть возможность, мы выбираем помогать друг другу. Это и есть дружба, и ты бы это понял, если бы у тебя были настоящие друзья, — сказала она, шутливо толкнув его плечом.

— Мне не нужны друзья. У меня есть ты, — упрямо произнёс Фердинанд.

Глаза Розмайн широко раскрылись, и она поднесла руки ко рту. 

— Это одновременно невероятно мило и безумно грустно, — сказала она, наклонившись и поцеловав его в щёку.

Фердинанд ущипнул её за щёку в ответ. Когда она надулась, он слегка ущипнул её за бок и живот. Она заёрзала на кровати, смеясь, и он притянул её к себе на колени, игриво ущипнув за бедро и ягодицу. 

— Твоё поведение не очень-то подобает леди, — с улыбкой упрекнул он.

— Тебе нравится, когда я не веду себя как леди, — мурлыкнула Розмайн, устраиваясь верхом на его бедрах. — Иногда мне кажется, что это твоя любимая черта во мне. Фердинанд притянул её к себе и повернулся так, чтобы Розмайн оказалась на спине. Он навис над ней.

— Ты можешь не всегда быть леди, но ты навсегда моя богиня, — сказал он, целуя её шею. — На тебе, моя богиня, слишком много одежды. — Эти игривые слова были единственным предупреждением, прежде чем Фердинанд схватил воротник её тонкой ночной рубашки и разорвал застёжку.

Розмайн запустила пальцы в его волосы и притянула к себе для поцелуя, поднимая одну ногу, чтобы обвить его бедро. Она хотела, чтобы её муж был рядом, чтобы чувствовать его вес, чтобы быть окружённой силой его тела. Никогда она не ощущала себя более защищённой и любимой, чем в его объятиях.

Он прижал её к кровати. Обычно Фердинанд был нежным любовником, предпочитая длительные ласки, которые вызывали один оргазм за другим. Мягкие поцелуи дразнили её губы, шею и грудь. Он входил в неё медленно, давая её телу время привыкнуть к его размеру. Они рано поняли, что Розмайн нуждается в подготовке, чтобы принять его без боли.

Но это была одна из тех ночей, когда ей удавалось разбудить зверя, обычно дремлющего в нем, и в такие моменты Фердинанд овладевал ею в вихре силы и страсти. Он прижимал ее к кровати, столу или стене, а однажды даже к новейшей модели печатного станка.

После этого она оставалась с болью, синяками, укусами и в полном блаженстве. Фердинанду было трудно принять, что Розмайн нравятся такие зимние забавы. Ещё труднее ему было осознать, что ему тоже нравятся такие грубые развлечения. Затем Фердинанд исцелял все следы, которые оставлял на нежной коже Розмайн.

В первый год их брака Фердинанд становился тихим и отстранённым после более интенсивных вечеров. В конце концов, в глубоком стыде, он спросил Розмайн, как она может продолжать приглашать его в свою постель после всех тех раз, когда он причинял ей боль. Ей понадобилось некоторое время, чтобы расшифровать его слова, так как он начал с того, что Гедульрих должна отвергнуть Эйвилиба, перестать приветствовать зиму и жить под защитой щита Шуцерии.

Когда Розмайн заставила Фердинанда говорить прямо о проблеме, хотя он пытался скрыть своё покрасневшее лицо и смущение за строгим выражением и клиническими словами, она смогла заверить его, что её возбуждает грубая любовь так же, как и нежная. Розмайн всегда осторожно называла это любовью, она хотела, чтобы Фердинанд знал: каждый раз, когда он прикасается к ней, она чувствует любовь. Она ощущала её в его нежных ласках и в его всепоглощающей страсти.

Она напомнила ему, что чаще всего именно она инициировала их более грубые игры. Шлепать было её идеей, хотя укусы придумал Фердинанд. Не то чтобы Розмайн это смущало.

Фердинанд нежно прижался к шее Розмайн, время от времени покусывая её кожу. Он держал её запястья над головой, а она извивалась под ним, проверяя его хватку и дразня его тем, как её движения прижимали её тело к его.

— Моя богиня хочет поиграть? — его голос был смесью смешка и рычания, тоном, который она слышала только тогда, когда была обнажена под ним. Этот тон всегда обещал ей восхитительный вечер с минимумом сна.

Только когда плащ бога тьмы уже давно покрыл небо, Фердинанд прижался к боку Розмайн, удовлетворённый и расслабленный. Он уютно устроился в изгибе её шеи, его рука обнимала её бедра, удерживая её рядом. Для человека, который любил много личного пространства днём, он во сне был очень ласковым, всегда стремясь хотя бы касаться Розмайн.

— Дай мне выключить свет, чтобы мы могли уснуть, — сказала Розмайн, прижимаясь к макушке Фердинанда. Он пробормотал что-то, но поднял руку, чтобы дать ей возможность дотянуться до края кровати и коснуться магического инструмента, освещавшего комнату. Теперь, когда комнату освещал только лунный свет из окна, Розмайн вернулась в его объятия. — Конечно, тебе нужно было не дать мне уснуть накануне того, как мы будем приветствовать нашего будущего зятя. Надеюсь, я не буду слишком уставшей, чтобы быть хорошей хозяйкой, — пошутила она, устраиваясь поудобнее.

— Не напоминай мне, — проворчал Фердинанд. — Мне не по душе, что она хочет обручиться так рано.

— Так я тоже обручилась в том же возрасте, забыл?

— Если оглянуться назад, думаю, мы оба согласимся, что это была ошибка.

— У нее все не похоже на нас с Вильфридом. Это даже не похоже на то, как мы обручились, хотя это и оказалось удачным выбором для нас обоих, — она рассмеялась и добавила: — В конце концов.

Фердинанд бросил на неё недовольный взгляд после её маленькой шутки.

— Она выбрала его по собственной воле, с учётом политики и собственного счастья. Мы не могли бы желать лучшего.

— Но зачем ему приезжать сюда? Условия их брака мы обсудим на конференции герцогов. Ухаживаний в академии в течение учебного срока достаточно для всех остальных, нет необходимости, чтобы он приезжал сюда и... был здесь, — Фердинанд замолчал, осознав, что теряет нить своего аргумента. Слова, которые он произносил, не отражали его истинных чувств. Он не мог сказать Розмайн, что не хочет, чтобы этот юноша был здесь, потому что не хочет, чтобы он находился рядом с их дочерью. Если бы была возможность, он бы держал его на расстоянии и во время учебного семестра, но понимал, что это будет невозможно без поддержки хотя бы одного из его детей.

Ему просто хотелось её защитить.

Она так быстро взрослела. Он не был готов к тому, что она начнет интересоваться мальчиками, особенно тем, который, похоже, начинал мыслить как взрослый. Мальчику из Дункельфельгера было двенадцать, почти тринадцать лет, и вскоре у него должно было развиться чувство маны, если это уже не произошло.

— Потому что его присутствие здесь обрадует твоих детей.

— Им бы не помешало быть чуть менее счастливыми. Так много улыбаться — это ненормально, — парировал Фердинанд.

— Ты любишь, когда они улыбаются, я уверена в этом. — Она была права, он это любил. Он стерпит всё, чтобы его семья улыбалась, даже мальчика из Дункельфельгера, который положил глаз на его дочь.

Но если он коснется её…

Примечания:Себастиан уже развил способность чувствовать ману, но по разным причинам Фердинанд этого не заметил и не может утверждать, что она у него есть.Ни Розмайн, ни Фердинанд не забыли о Хайсхице, но только Хайсхиц решился бы назвать их отношения дружбой вслух. Фердинанд чаще всего называет его источником раздражения. Розмайн же лишь тихо смеётся и мечтает, чтобы Фердинанд был добрее к своему лучшему другу.