Побочная история: Айнлибе — Студия, тайны и звездное сплетение

Примечания:Мне по душе характер Лестилаута, и я хочу, чтобы он нашёл счастье в жизни. Однако трудно уместить слишком много сказочных концовок в одном рассказе, так что обойдёмся этим.

Когда Айнлибе нужно было найти своего мужа, она знала, что искать его придется не более чем в трех местах. У Лестилаута было ограниченное количество мест, куда он отправлялся в обычный день. Это мог быть его кабинет, где он занимался делами герцогства, тренировочные площадки, на которых он совершенствовал свои боевые навыки, или студия, где он предавался своему любимому занятию.

Айнлибе любила и ненавидела студию своего мужа. Это было место, которое чуть не разрушило их брак, но в то же время именно оно его и спасло.

Айнлибе никогда не предназначалась быть первой женой в Дункельфельгере, по крайней мере, не на продолжительное время. Как только ее родители сообщили ей о возможности такой роли, они убедились, что она осознает: однажды она будет понижена до статуса второй жены, уступая место другой госпоже. Сначала она размышляла об отказе; предложение брака от наследника было бы трудно оспорить, но не невозможно, и Айнлибе не стремилась посвятить свою жизнь политическим интригам или обучению барышни из другого герцогства, как выжить в Дункельфельгере. Но затем она встретила его, и он оказался совсем не тем, кем она себе его представляла, воплощая все, о чем она даже не смела мечтать.

Он уже выглядел как рыцарь. Высокий для своего возраста, он начинал превращаться из нежного ребёнка в юношу поразительной красоты. Глубокие карие глаза, смотревшие из-под тяжелых бровей, завораживающе контрастировали с его слегка загорелой золотистой кожей и серыми волосами.

Чтобы выйти за него замуж, ей нужно было лишь сказать "да".

Некоторое время она жалела, что не отказалась.

Её мать считала, что диттер за Розмайн стал причиной разрушения её отношений с Лестилаутом. Но это было не так. Матч затронул её гордость, но не сердце.

Нет, всё началось в студии. Точнее, с картин, которые были там.

Лестилаут был художником редкого таланта. Он мог за несколько мгновений уловить взглядом чью-то сущность и перенести её на холст, сохранив навечно в самом прекрасном виде. Лестилаут видел красоту во множестве вещей: в силе своих рыцарей, в сиянии заката, в могуществе Повелителя Лета, в нежности распускающегося цветка.

В Розмайн и Эглантине.

Она никогда не забудет тот день, когда впервые увидела их. Ей не следовало быть там; она раньше никогда не приходила без приглашения, но ей срочно нужно было поговорить с ним о чем-то очень важном. Ради всего мира она больше не могла вспомнить, что именно это было. Из-за привычки Лестилаута погружаться в своё искусство, его студию могли открывать лишь несколько избранных. Его мать, сестра, несколько доверенных последователей и, конечно же, его жена.

В тот день в студии не было Лестилаута.

Но были они.

Они захватывали дух.

Их красота лучилась с холста. Золотые волосы сияли, как солнце, кожа светилась оттенками жемчуга и персика. Пряди волос цвета полуночного неба завивались вокруг хрупкой фигуры, а золотистые глаза искрились радостью. Воздух замер в легких Айнлибе, лед резал и царапал ее изнутри. Вот, что он видит, когда смотрит на них: невозможное изящество, гипнотическая красота, ошеломляющее совершенство.

Ревность разрывала ее на части. Она схватилась за грудь и опустилась на колени перед мольбертом. Краска едва успела высохнуть — Розмайн, с запрокинутой назад головой, обернувшись через плечо, с закрытыми глазами, была полностью погружена в танец посвящения.

Она оглядела комнату и заметила пейзажи и батальные сцены, здания и животных, портреты его семьи и последователей. Полотно за полотном показывали их образы. Но, даже после более чем сезона в браке, она так и не нашла ни одной картины, на которой была бы изображена она сама.

Три недели спустя она поняла, что беременна.

На протяжении всей беременности она испытывала неприязнь к своему мужу. Каждый раз, когда он пытался проявить доброту или заботу, это вызывало у неё вспышки гнева. Почему же? Почему они были для него настолько важны? Почему он так мало заботился о ней? Она никогда не ожидала быть для него его Гедульрих, но надеялась, что значит для него больше, чем просто обязательство.

Когда она в следующий раз вошла в студию, Аберону было всего 10 месяцев. В этот день он сделал свои первые шаги, и, будучи его матерью, она считала важным, чтобы его отец знал об этом. Несмотря на то что она всё ещё была зла, она решила, что об этом следует сообщить лично.

Проверив кабинет и тренировочные площадки, она направилась к студии. Её рыцарь, служащий и слуга следовали за ней, словно тени. Подойдя к двери, она остановилась и прислушалась на мгновение, размышляя, внутри ли он. Если да, то что он сейчас рисует? Ещё один закат над горами? Это была одна из его любимых тем.

Открыв дверь, она вошла в комнату. Свет струился через открытое окно, заливая всё полуденным солнцем.

Совершенные полотна, столь ненавистные ей, все еще были на месте. Теперь они покоились, облокотившись на стену, больше не занимая мольберты. Большинство мольбертов держали на себе тщательно подготовленные чистые холсты, белая поверхность которых блестела. В центре комнаты три мольберта были повернуты обратной стороной к двери, чтобы наиболее эффективно ловить свет из окна.

Айнлибе осторожно пробиралась по комнате, избегая препятствий, чтобы рассмотреть картины. Её дыхание оставалось поверхностным, и страх переполнял её при мысли о возможной находке. Ничто не могло её подготовить к тому, что она обнаружила.

Из всех возможных моментов, которые он мог бы запечатлеть на холсте, почему именно этот оказался для него самым важным?

Центральный холст был самым большим, достигая более половины человеческого роста в высоту и почти такой же ширины. Мазки кисти были мягкими и воздушными, цвета нежными, и всё полотно воспринималось как тёплый летний ветерок.

Она встретила свой взгляд, запечатленный на холсте.

Уставшие глаза на худом лице не имели себе равных. Густые фиолетовые круги заставляли бледно-зелёные глаза светиться на фоне жёлтоватой кожи. Всклокоченные волосы безжизненно падали вокруг лица. Она стояла, смотря на отражение истощённой тени себя самой, какой она стала после рождения Аберона, и размышляла, какое волшебство сделало её такой красивой.

Айнлибе внимательно осматривала каждую деталь работы. Куда бы она ни посмотрела, ей казалось, что один за другим встречаются неказистые элементы, однако невозможно было отрицать общее великолепие того, что стояло перед ней. Дело было даже не в том, что работа была изящно выполнена, хотя и это нельзя было отрицать, а в том, что автор каким-то образом сумел придать ей красоту.

Она повернулась к холсту рядом. На этот раз там была она, но в весеннем пейзаже. Она вспомнила тот день, почти год назад, когда кричала на него из-за пустяка. Они были в саду, и, разгневавшись, она развернулась и пошла дуться среди роз. На картине она была изображена в профиль, смотрящей на цветы, с печальным выражением лица. Ее губы повторяли текстуру и цвет роз, а кожа имела ту же полупрозрачность, что придавала Розмайн её сияние.

Она повернулась, чтобы рассмотреть третий холст. Он был наполовину закончен и изображал ее в комнате. Она вспомнила платье с их последней ссоры. Окаймленная дверями, ведущими на балкон, с развевающимися на ветру прозрачными шторами, она выглядела гордой, яростной и живой. Казалось, она могла услышать, как сама рычит с холста, глаза воина горят едва сдерживаемой яростью.

— Почему? — тихо прошептала она себе, отступая от холста. — Почему он изобразил меня именно так?

— Потому что ты была настолько прекрасна, что я не мог не запечатлеть этот момент.

Она подняла голову, чтобы встретиться взглядом с мужем. Он спокойно и непринужденно стоял у двери, словно не застал ее в своем личном пространстве. Прошёл через комнату с уверенностью человека, хорошо знающего это место, и встал рядом с ней, лицом к картинам. Указал на третью картину.

— У тебя был такой огонь в глазах, такая злость и страсть. Я хотел поцеловать тебя, но опасался, что если рискну, ты можешь укусить. Каждый раз, когда вижу тебя в гневе, чувствую прилив нежности.

Он мягко положил руку ей на плечо, разворачивая её в сторону роз.

— Ты выглядела такой грустной в тот день. Мне было больно осознавать, что я заставил тебя так чувствовать себя, хотя до сих пор не понимаю, как это произошло. Но тогда я увидел тебя — с губами, подобными розам, с волосами, сияющими на солнце — и просто должен был это нарисовать.

Повернув её лицом к холсту в центре.

— Вот ты и появилась в своем полном величии, моя королева-воительница после самого жестокого сражения.

— Как ты мог смотреть на меня такую и видеть что-то прекрасное? В тот день я едва могла вынести саму себя.

— Как я мог смотреть на тебя и не замечать твоей красоты? Ты изумительная, дерзкая и жизнерадостная, гордая и умная. Если ты не видишь этого в том, как я тебя изобразил, значит, это моя неудача как художника.

— Ты никогда не рисовал меня раньше. Ты создавал образы стольких других, и я... я всегда задавалась вопросом, почему никогда меня? Разве во мне было что-то настолько... непривлекательное, что ты не находил в этом красоты?

На мгновение казалось, что Лестилаут собирается заговорить, но вместо этого он молча повернулся к задней части комнаты, где под окном стоял большой запертый сундук. Присев, он прикоснулся пальцами к магическому камню, удерживающему крышку закрытой. Поднявшись, он открыл сундук, и тот с легким звуком приоткрылся.

— Возьми любую книгу.

Надеясь, что её неспешные шаги кажутся грациозными, а не робкими, Айнлибе подошла, чтобы встать рядом с ним. Сделав глубокий вдох и вознеся безмолвную молитву, она потянулась вниз и взяла одну из довольно большого числа книг, сложенных внутри. Почувствовав на ощупь знакомое прикосновение книг эренфеста, Айнлибе ожидала обнаружить рассказ о рыцарях или другое произведение. Но, в отличие от прочих новых книг, наполнявших теперь герцогскую библиотеку, эта не имела названия, а ее обложка не была украшена даже простым цветочным узором.

Бросив на мужа короткий, полный любопытного подозрения взгляд, она открыла обложку.

Первая страница была пуста.

Вторая была вырвана, и на оставшемся кусочке бумаги почти не осталось признаков ее прежнего содержания.

Третья страница...

На третьей странице была она.

Неуверенные глаза смотрели из-под ниспадающих прядей, она прикусила губу, грудь вздымалась на вдохе, и она могла видеть, как её соски просвечивают сквозь тонкую ткань пижамы. Специальной, той самой, которую её мать подарила для ночи их звездного сплетения. Образ чистоты, подготовленный к подтверждению их союза.

Она замерла, устремив взгляд на страницу. Хорошо ухоженные, но мозолистые пальцы мелькнули в поле зрения, аккуратно перелистнув страницу перед ней.

На этот раз она спала. Её рот был слегка приоткрыт, волосы растрепались, а одеяло было натянуто высоко до плеч.

Он перевернул страницу снова.

Еще одно изображение спящей: она лежала на спине. Одеяло было натянуто до талии, а ее обнаженную грудь нежно освещал утренний свет, тщательно изображенный с помощью цветных мелков.

Она перевернула страницу раньше, чем он успел это сделать.

Она была на каждой странице.

Вся книга была посвящена ей.

Айнлибе бросила книгу обратно в сундук, опустилась на колени и вытащила другую. Она тоже была полна рисунков с её изображениями.

Некоторые рисунки были детализированы до мельчайших деталей, другие лишь небрежные наброски. Все они изображали моменты крайней близости. Щеки её залились румянцем, мана вскипела, когда она посмотрела на грубо выполненный рисунок, где она стоит на коленях, с обожанием глядя вверх на своего Бога Тьмы, сжимая его меч в руках, её губы касаются его кожи.

Она впервые взглянула на Лестилаута с тех пор, как открыла книгу. Он, очевидно, прочитал её эмоции на лице, потому что ответил на её вопрос так, словно она вслух его задала.

— Я не мог рисковать тем, что их увидят. Моя студия — это моё личное пространство, и обычно люди уважают это. Но бывают моменты, когда другие всё же заходят. Я доверяю этим людям свою жизнь, свои секреты. Если бы было иначе, я никогда бы их сюда не пустил. Но я не мог позволить никому из них увидеть тебя в таком виде. Так что, как бы сильно я ни хотел запечатлеть твоё величие на достойном холсте, я был вынужден ограничиться этими маленькими произведениями, чтобы сохранить твою приватность.

— Я для тебя красива только без одежды, почему ты никогда не рисуешь меня одетую? — В её голосе сквозило подавленное волнение.

— Это единственные моменты, когда ты Айнлибе, а не госпожа Дункельфельгер.

И в этот момент её гнев растаял, оставляя место для рафеля, который вновь начал расти в глубине её сердца.

* * * *

Спустя более десяти лет рафель оставался её тайной. Хрупкой, бережно хранимой тайной, подпитанной долгими поцелуями и разговорами шепотом. Его существование давало Лестилауту власть над ней, но первая жена Дункельфельгера должна сдерживать жар пламени Лейденшафта, остужая своего мужа. Лестилаут не подозревал о её чувствах; Эйнелибе часто молилась Фёрбергену, чтобы всё так и оставалось, и, к своему стыду, иногда Анхалтунгу, чтобы не оставалось.

Эйнелибе размышляла об узоре, который символизировал их брак, и гадала о нитях, которые однажды переплетутся с жизнью её детей. Вторая жена Ауберона была выбрана. Себастиан собирался начать свой третий курс в академии; настало время подумать о том, какая дама из Дункельфельгера подойдёт ему и его будущему лучше всего.

Вооружившись списком известных дам, она вошла в кабинет ауба. Лестилут сидел за большим, строгим центральным столом. Тяжелое темное дерево было испачкано чернилами, пролитым за столетия, а большая царапина, оставшаяся от какой-то давным-давно забытой битвы, портила фасад. Каждая отметка на этом столе была свидетельством истории земли, которой он правил. Любое другое герцогство давно бы уже избавилось от этого стола, чтобы освободить место для чего-нибудь более красивого и совершенного. Но не Дункельфельгер. Ауб за аубом сидел за этим обшарпанным столом, и ни один не хотел быть тем, кто разорвет связь с предшественником.

Айнлибе держала в руках лист бумаги, обозначая цель своего визита. Лестилут жестом предложил ей сесть напротив него. Когда она вошла в комнату, большинство присутствующих сотрудников покинуло её. Оставались только Кентрипс, Разантарк и рыцари сопровождения. Рыцари переместились к краю комнаты, тогда как Кентрипс остался в зоне действия блокирующего звук магического инструмента, чтобы записывать заметки. Ее собственные служащие не должны были знать о вероятных кандидатках и будут проинформированы только после принятия решения. Конечно, они знали, кто был в списке, так как проводили исследования для его составления, а круг возможных кандидаток был не таким уж широким, чтобы большинство имен нельзя было предсказать любым компетентным служащим, поэтому секретность в этом отношении не требовалась. Тем не менее, выбор кандидатуры мог изменить баланс сил между семьями, поэтому обсуждения и критерии для окончательного решения должны были оставаться под строгим контролем.

Лестилут протянул руку за списком, и Айнлибе позволила себе легкую внутреннюю улыбку в ответ на оказанное ей доверие. Глаза ее мужа быстро пробежались по именам кандидатов, прежде чем он передал список Кентрипсу.

— Есть ли кто-нибудь среди них, кто подходит нашему мальчику как пара?

— Трудно сказать, каждая из них — образцовая юная леди, и любая могла бы стать прекрасной второй женой, а если понадобится, и первой женой. Однако я надеюсь, что наши мальчики преуспеют в ухаживании за первыми женами из-за пределов Дункельфельгера. Так как политическая ситуация в Юргеншмидте в основном стабильна, пришло время сосредоточиться на укреплении наших внешних связей.

— Это серьёзное решение. До того как мы начали обсуждать кандидатуры жены для Оберона, я не осознавал, насколько тяжёл будет выбор. Нам вновь предстоит ощутить тяжесть решения относительно будущего нашего ребёнка. Кто же будет стоять рядом с ним?

— Именно поэтому я здесь. Так, посмотрим, первая девушка в списке...