Решимость

— Вы трус, Ён.

Что это было? Сам меня позвал — и с ходу лезет с наездом?

На миг я даже подумал встать и уйти, но возможности спокойно поговорить с этим типом, который называет себя Сантусом, почти не бывает. С его привычкой появляться только тогда, когда ему вздумается, другого случая могло и не представиться. Так что пришлось остаться сидеть.

Да и вообще, от пары таких слов меня не пронять.

Я воткнул соломинку в ледяную воду, которую принёс Диспенс, и потянул через неё. Вкуса я всё равно не ощущал, но прохладная жидкость, скользящая по горлу, всякий раз хоть немного заглушала досаду от утраченного чувства вкуса.

Сантус, не дождавшись ответа, словно слегка растерялся: видимо, рассчитывал на другую реакцию. Потом всё же продолжил уже немного неловко:

— В таких случаях положено возразить: «Ничего подобного». Или хотя бы спросить, почему я называю вас трусом.

— Если ты позвал меня ради шуток-прибауток, я лучше вернусь в комнату и ещё посплю.

— Говорите так, будто действительно собираетесь уйти, хотя и близко не собираетесь.

По коже пробежало смутное раздражение. Этот тип и правда слишком хорошо знал «меня». Почти как настоящий «Сантус».

Я медленно перевёл взгляд и оглядел его.

Тело — ни клочка открытой кожи, всё до одержимости туго перемотано белоснежными бинтами. Поверх — одно лишь облачение жреца Сохранения, которое я теперь уже не носил. Одежда была до смешного проста.

И всё же именно в этом облике я не чувствовал Сантуса. Настоящий Сантус предпочитал жреческому одеянию что-нибудь удобное для работы и почти всё время ходил в таком.

Облачение он надевал разве что по официальным делам или когда встречал гостей. Даже я, живший с ним чуть ли не бок о бок, редко видел Сантуса в жреческой одежде.

— Так чего ты хочешь? Давай начнём с дела, коротко.

Сантус пристально посмотрел на меня глазами, скрытыми под бинтами, и сразу перешёл к главному.

— Остановите ритуал, Ён.

В итоге опять это. Честно говоря, я и сам немного ожидал. Когда завершение ритуала уже у самого порога, этот тип, с самого начала смотревший на него косо, просто не мог не сказать ничего подобного.

— А если не хочу?

— Должен быть другой способ. Более праведный. Такой, при котором никто не пострадает.

— Я ведь уже не раз говорил: я готов остановить ритуал в любой момент.

Я смерил его взглядом и прорычал:

— Стоит тебе самому предложить ту самую «лучшую» альтернативу, о которой ты так распинаешься.

Будто мне в голову не приходило искать другой способ. Будто я выбрал этот путь, хотя существовал лучший и морально верный. Нет. Я-то как раз сильнее всех хотел, чтобы он существовал.

Хотел, чтобы нашёлся путь получше.

— Ён.

— Говори.

— Не зацикливайтесь на одном направлении, как скаковая лошадь, несущаяся только вперёд. Мир — не ипподром с единственной дорожкой. Мы свободны идти куда угодно. Даже если не этой дорогой — всё равно обязательно найдётся лучший путь.

— А.

У меня вырвался смешок.

— Совсем не цепляет. Опять одни банальности. Если нового сказать нечего, я, пожалуй, встану и пойду.

Когда я уже собирался подняться, Сантус заговорил ниже, чем прежде.

— И всё-таки вы трус.

Тем самым голосом, который я знал слишком хорошо, он укорил меня.

— Вам страшно, верно? Страшно, что, сколько бы вы ни старались, другого способа не найдёте. Вы испугались. Снова и снова пугались. Нет, с того самого дня пять лет назад каждый ваш выбор был лишь бегством.

— Заткнись.

— Не справившись с внезапной утратой, вы сбежали от товарищей, которым были дороги. Готовя этот ужасный ритуал, вы сбежали от собственной совести. Даже место для подготовки выбрали трусливо: землю, с которой вас вроде бы меньше всего связывает и где почти нет людей, имеющих к вам отношение. Ён. Но что случилось здесь, куда вы прибежали?

Сантус медленно поднялся и вытянул палец, указывая на меня.

— Вы снова обрели связи. Перка. Лепе. Перитод. И теперь даже эта земля, куда вы прибежали, уже не чужая вам по-настоящему. Тот ритуал, который вы собираетесь провести... вы и впрямь считаете, что всё будет в порядке? Достаточно чему-то одному пойти не так — и вы нанесёте им тяжёлую рану.

— Я сказал, заткнись!!!

Я резко выбросил руку, собираясь толкнуть его в грудь, но ладонь лишь беспомощно взмахнула в воздухе, словно прошла сквозь мираж.

— Люди вроде нас могут сколько угодно отворачиваться, но есть вещь, от которой не отвернуться: чувство вины. Особенно вам, Ён, тому, кто без конца пережёвывает прошлое. Этот выбор может сломать вас окончательно. Вы недостаточно бесчувственны, чтобы закрыть глаза на собственный грех. Вы и сами это лучше всех знаете. Поэтому остановите ритуал. Прошу.

Почему слова Сантуса так раздражают? Почему так трудно пустить их в одно ухо, а в другое выпустить?

Потому что он советует мне голосом настоящего «Сантуса»? Потому что этот голос тревожит чувство вины, которое я носил перед Сантусом? Или потому что на самом деле я хочу остановить этот ритуал?

Да, конечно, лучше бы никакого такого ритуала не было. Правда. Но я...

Я провёл ладонью по лицу; пальцы были мокры от холодного пота. Мерзко.

Я вперился в то место на лице забинтованного мужчины, где должны были быть глаза, и тихо ответил:

— Для меня Мать важнее меня самого. Когда я дойду до конца, мне будет плевать, сломаюсь я или нет. Если я смогу сделать так, чтобы Мать снова ступила по этой земле, я согласен сломаться окончательно и больше никогда не стать прежним. И...

Я глубоко вдохнул и выговорил, будто выскребая слова из самой глубины:

— ...за тот грех, что создам сам, я обязательно искуплюсь.

Если расчёт количества жертв, нужных для ритуала, окажется неверным и всё покатится к худшему исходу, я всё равно доберусь до конца и верну всё как было. В этом я поклялся самому себе.

Сантус долго смотрел на меня, потом медленно заговорил:

— Вы собираетесь потратить на это «желание», обещанное вам вашим богом в конце всего пути, Ён?

Да. То самое «желание», которое Мать обещала исполнить в день своего полного воскресения. Им я верну содеянный мною грех к исходной точке.

Я молчал, и Сантус тяжело вздохнул.

— А уверенность у вас есть? Вы уверены, что и правда дойдёте до конца этого пути? Нет, я думаю иначе. После нынешнего ритуала, сломанный, вы уже никогда не доберётесь до конца, Ён. Если, сломавшись, вы будете идти дальше лишь потому, что вас гонит чувство вины, конца вам не достичь. Когда вы начнёте сталкиваться с небесными богами, такой загнанной веры не хватит, чтобы их превзойти. Особенно «Спасение Мира». Его вы точно не одолеете.

Сантус слишком легко произносил имя бога, обитающего на высоких Небесах, и в этом было что-то чужое. До странности чужое — и оттого казалось, будто ему действительно позволено так говорить.

Он вгляделся мне в глаза и снова едва улыбнулся.

— Вы всё ещё трус, Ён. Почему вы ни разу не спросили меня: «Ты правда Сантус?» Вы всегда спрашивали только, кто я такой, но ни разу — действительно ли я Сантус. Почему? Наверное, вам страшно. Страшно, что я окажусь «настоящим» Сантусом. Вы постоянно отрицаете это, говорите, что я не Сантус, но боитесь ситуации, в которой я сам своими устами скажу, что на самом деле не он. А почему вы этого боитесь?

Сантус шагнул вперёд, и расстояние между нами резко сократилось. Оказавшись почти вплотную, он смотрел на меня с ещё более явной улыбкой.

— Потому что тогда вы получите подтверждение: конец настоящего Сантуса настал из-за совершённой вами ошибки, и исправить это невозможно. Но, к счастью, Ён, я и есть Сантус. Тот самый Сантус, который спас вас в день, когда валил снег. Только сейчас я честно признаюсь.

Забинтованная рука легла мне на плечо. С вполне ощутимой силой. Но без тепла.

— В тот день я спас вас не «случайно». Я «нашёл» вас в том снегопаде. Вас, кого ждал и ждал. Почему? Потому что я был там только ради того, чтобы дождаться вас.

— ...Что это вообще значит? Нашёл меня?

— Это...

Рот Сантуса двигался, выпуская слова, но они не складывались в звук — рассыпались во что-то вроде сломанного шума. Понять это было невозможно.

Затем белоснежные бинты Сантуса начали багроветь. А вскоре кровь, не успевая впитываться в ткань, потекла к его ногам.

— ...Что с тобой? Ты в порядке?

Кровь стекала со всего его тела, а Сантус лишь горько улыбнулся. Словно боль ничего для него не значила.

— Я слишком поспешил и наговорил лишнего. Хотя прекрасно знал, что ни одно из этих слов до вас не дойдёт. Жаль. Похоже, всё-таки не мне дано поколебать ваше сердце. Я понимаю, что это вмешательство не входит в мою роль, но раз всё равно пытаюсь совершить такую глупость, значит, я всё ещё человек.

Он посмотрел на свою побагровевшую, сочащуюся кровью руку и медленно покачал головой.

— Из-за моей глупой ошибки мы, похоже, какое-то время больше не сможем говорить. Поэтому я скажу напоследок лишь несколько слов и позволю вам спокойно отдохнуть, Ён.

Сантус взял мою руку своей, пропитанной кровью, и мягко улыбнулся.

— Если в вас осталось хоть малое чувство вины за мою смерть, пообещайте мне одно. Прошу, не запускайте ритуал, пока Дакия, эта прямодушная и честная женщина, не падёт. Дайте ей шанс убедить вас. Я искренне, от всего сердца прошу...

Он не успел договорить и, как обычно, исчез в мгновение ока. Только на этот раз, в отличие от прежних случаев, оставил после себя явный след.

Я посмотрел на свою всё ещё влажную руку.

На руку, покрасневшую от крови, проступившей из бинтов Сантуса.

***

Глядя на чёрное ночное небо, где ярко сияла только луна, Дакия тихо вздохнула.

— Ха-а.

Назначенная встреча с Марнаком была уже завтра, и Дакия никак не могла увериться, что справится.

Пока она вздыхала снова и снова, сзади подошёл металлический рыцарь Терцио и заговорил:

— Госпожа Дакия. Уже поздно.

— А, я скоро лягу. Спасибо за заботу.

Они молча смотрели на луну. После короткой тишины первой заговорила Дакия:

— ...Смогу ли я остановить господина жреца Марнака?

— Если мы все объединим силы, то непременно остановим господина наследника. Нет, мы обязаны его остановить. Ради самого господина наследника.

Дакия посмотрела на Терцио и ещё глубже погрузилась в мысли.

Этот верный механический рыцарь решил, что должен остановить своего господина, и потому отвернулся от него и пришёл к ней. В день их новой встречи Терцио рассказал ей, какой ритуал собирается провести Марнак. Правда оказалась настолько страшной, что Дакия переспрашивала снова и снова.

— Взять в жертвы всех жителей Южной империи, равномерно вырвать у каждого часть души, а потом собрать эти вырванные куски и воссоздать тело бога...

В каком-то смысле способ был в духе Марнака. Не приносить целиком в жертву сотни или тысячи душ, а распределить жертву не на десятки и сотни тысяч даже, а на целую страну, сведя бремя каждой жертвы к минимуму.

Но у этого способа был смертельно опасный изъян.

Если всё пойдёт идеально, жители Южной империи, лишившись лишь крошечной доли души, отделаются лёгкими недомоганиями или мелкими неприятностями и без больших проблем проживут дальше.

Но если общий объём душ, необходимый для воссоздания тела бога, окажется больше расчётного...

...все жители Южной империи, у которых душу вырвут не до конца, будут искалечены так, что не смогут ни жить, ни умереть. И это станет худшим исходом — хуже, чем если бы несколько тысяч или даже десятков тысяч напрямую принесли в жертву целиком.

По сути, на плечах Дакии лежали жизни всех людей Южной империи.

Она медленно закрыла глаза. Тяжёлые веки на миг отгородили от неё весь мир. Затем Дакия так же медленно открыла их, и её золотые глаза, несмотря на удушающее бремя, засияли твёрдой уверенностью: она поступает правильно.

— ...Я обязательно остановлю господина жреца Марнака. А потом найду другой способ вернуть Мать — вместе с ним. Даже если придётся поставить на кон всё, что у меня есть.