Её кошка больше не чиста

Миновав городские ворота, процессия направилась к императорскому дворцу под приветственные крики жителей, собравшихся по обеим сторонам улицы.

Повозка доехала до ворот Шэньумэнь и остановилась. Едва Цзы Чжу приподняла занавес из бус, как Ань Фу, размахивая метёлкой, с радостным лицом вышел навстречу:

— Ох, Ваше Величество, Ваше Величество императрица, старый слуга наконец-то дождался вашего возвращения!

Позади него стояли дворцовые слуги, которые с самого утра ожидали у ворот Шэньумэнь, чтобы встретить императора и императрицу.

Увидев, как император и императрица рука об руку выходят из повозки, все слуги пали ниц:

— С почтением приветствуем Ваше Величество, с почтением приветствуем Ваше Величество императрицу!

Сяо Цзюэ произнёс:

— Встаньте.

— Благодарим Ваше Величество, — слуги организованно встали, освобождая широкий проход.

Повозкам въезд за ворота Шэньумэнь был запрещён, поэтому дальше следовало передвигаться на паланкине.

Ань Фу повёл императора и императрицу к паланкину с драконами и фениксами.

Е Цин заметила, что Ань Фу слегка прихрамывает. Сяо Цзюэ, очевидно, тоже обратил на это внимание и спросил:

— Что случилось с твоей ногой?

Радость на лице Ань Фу ничуть не померкла, он лишь ответил:

— Ранее, во время поездки на гору Тайшань для проведения церемонии жертвоприношения, на полпути на обоз напали разбойники. Ногу старого слуги задело камнем, который они сбросили с горы.

Он говорил об этом небрежно, словно о чём-то незначительном:

— Эта лёгкая рана давно зажила, ничего страшного.

Лицо Сяо Цзюэ было бесстрастным, и он ничего не сказал.

Е Цин, напротив, была несколько удивлена. В Цзяннани все её мысли были заняты борьбой с наводнениями и мятежом Ань-вана, так что о нападении на обоз, следовавший к горе Тайшань, она ещё ни от кого не слышала.

Ань Фу ради сокрытия их местонахождения всё это время подставлял себя под вражеские взгляды, что вполне можно было расценить как проявление верности.

Е Цин сказала Ань Фу несколько утешительных слов, на что тот снова и снова повторял:

— Ваше Величество слишком добра. Иметь возможность служить Вашему Величеству — честь для меня.

Е Цин мельком взглянула на Сяо Цзюэ, но на его лице не было и тени волнения.

Но она знала, что Ань Фу служил ему долгие годы, и Сяо Цзюэ в глубине души наверняка был тронут. Он ни за что не позволит своим людям терпеть подобные страдания понапрасну, просто этот человек привык скрывать свои эмоции.

Учитывая тогдашнюю обстановку, самым вероятным местом для появления разбойников была Цзяннань. Поэтому разбойники, напавшие на обоз у горы Тайшань, скорее всего, были переодетыми людьми Ань-вана или первого министра Яна.

Во время их поездки в Цзяннань был задействован хитроумный отвлекающий план, о котором не знала даже императрица-мать. Теперь, благополучно вернувшись, они первым делом, естественно, должны были пойти в её дворец засвидетельствовать почтение.

По прибытии во дворец Цынингун слуги поспешили доложить об их приходе, но императору и императрице пришлось прождать ровно столько, сколько требуется на чашку чая, прежде чем главные ворота наконец распахнулись.

П.п. Дворец Цынингун — дворец блага и спокойствия. Время для распития чашки чая — 10-15 минут.

Дворцовая служанка, присев в поклоне, произнесла:

— Императрица-мать просит Ваше Величество и Ваше Величество императрицу войти для беседы.

Е Цин тихо шепнула Сяо Цзюэ:

— Матушка определённо рассердилась.

Императрица-мать была настолько властным человеком, что, узнав о том, что Сяо Цзюэ утаил всё даже от неё, несомненно, разгневалась. Это ожидание длиною в чашку чая, по всей видимости, служило предупреждением.

Произнеся это, Е Цин на мгновение опешила. За пределами дворца она редко соблюдала правила этикета в присутствии Сяо Цзюэ, а вернувшись, ещё не успела привыкнуть, потому и стала шептать ему на ухо.

Она полагала, что такой строгий блюститель правил, как Сяо Цзюэ, проигнорирует её шёпот, но кто бы мог подумать, что человек, который был выше неё почти на целую голову, повернётся, наклонится и прошепчет ей на ухо:

— Тогда прошу императрицу замолвить за меня словечко перед матушкой.

Е Цин сначала от удивления широко распахнула глаза, а затем едва заметно изогнула уголки губ.

Не всё ли равно — во дворце или за его пределами, — разве не этот человек вместе с ней прошёл через множество испытаний?

Она всего лишь вернулась в императорский дворец*, так чего же ей бояться?

*П.п. Буквально: «девятислойные дворцовые чертоги». В китайской традиции число «девять» символизирует высшую степень, а «слои» (стены, ворота, дворы) — недоступность и величие императорского дворца с его строгими правилами.

Когда они вошли, императрица-мать сидела на кушетке. Перед ней стояла большая вышивка, в руке она держала иглу, а рядом находились две служанки, прислуживающие за вышиванием.

Жарким летом погода в столице была немногим лучше, чем в Цзяннани, но во дворце императрицы-матери стояли чаши со льдом. Служанки обмахивали их веерами, направляя прохладный воздух, поэтому было не так уж жарко.

— С почтением приветствуем матушку, — Е Цин и Сяо Цзюэ одновременно поклонились.

Императрица-мать словно и не услышала. Она не велела им подняться и даже не взглянула в их сторону.

Сделав иглой ещё пару стежков, она наконец неспешно произнесла:

— Поднимитесь.

Опустив голову, она откусила конец нитки и приказала стоявшим рядом служанкам:

— Чего встали? Быстро подайте императору и императрице стулья!

Служанки тотчас же принесли стулья.

После того как Сяо Цзюэ и Е Цин сели, императрица-мать вновь занялась вышивкой, оставив их без внимания. Е Цин стиснула в руках платок, чувствуя себя довольно неловко.

Сяо Цзюэ, напротив, был из тех людей, кто умел сохранять невозмутимость в напряжённой ситуации: раз императрица-мать молчала, молчал и он.

Е Цин хорошенько припомнила и обнаружила, что подобных противостояний между Сяо Цзюэ и императрицей-матерью было немало, в особенности раньше, когда он противился её назначению императрицей.

От нечего делать она принялась разглядывать вышивку и похвалила:

— Матушка, этот пион вышит просто великолепно.

Императрица-мать улыбнулась, но не стала поддерживать разговор и отвечать на похвалу Е Цин, а вместо этого спросила:

— Как там Цзяннань?

Этот вопрос носил политический характер, поэтому отвечать на него стал Сяо Цзюэ:

— Способ борьбы с наводнениями уже найден, люди из Министерства общественных работ сейчас чистят русла рек. Продовольствие и деньги для пострадавших распределены, их базовые нужды обеспечены. Люди из Министерства по учёту населения и сбору налогов заново проводят перепись населения, а местные власти помогают пострадавшим отстроить дома.

— Ваши с императрицей деяния в Цзяннани, боюсь, уже знает вся великая Хань, — по голосу императрицы-матери невозможно было понять, радуется она или гневается. Её взгляд был устремлён прямо на Сяо Цзюэ. — Однако, император, задумывался ли ты о том, что, случись с тобой в этой поездке хоть малейшая неприятность, как бы я объяснялась перед придворными чиновниками? Как объяснялась бы перед простым народом? И как оправдалась бы перед покойным императором?

Она перевела суровый и непреклонный взгляд на Е Цин:

— И ты туда же — последовала за ним в этом безрассудстве! У Его Величества всё ещё нет наследников. Если вдруг случится что-то непредвиденное, что я буду делать?

— Матушка, усмирите свой гнев, я осознаю свою ошибку, — Е Цин, понимая, что у императрицы-матери острый язык, но мягкое сердце, поспешно поклонилась и признала ошибку.

Сяо Цзюэ покосился на неё:

— В чём твоя ошибка?

Под ошеломлённым взглядом Е Цин Сяо Цзюэ поклонился императрице-матери:

— Матушка, о поездке в Цзяннань императрице заранее ничего не было известно, это исключительно моё решение.

Хотя пёс-император сказал чистую правду, но от такого жеста заступничества у Е Цин в глубине души словно взорвался крохотный фейерверк, принеся с собой толику радости.

Императрица-мать и прислуживающие ей служанки, услышав слова Сяо Цзюэ, явно направленные на защиту Е Цин, были совершенно ошеломлены, даже несмотря на то, что они долгие годы жили в глубине императорского дворца и немало повидали*.

*П.п. Привыкли видеть «сильный ветер и огромные волны» — суровые жизненные испытания, потрясения, перевороты, драматические события, опасности. Это идиома, описывающая человека, который «видел многое», «прошёл через огонь и воду», «повидал всякое».

То, что император с императрицей были не в ладах, во дворце знал едва ли не каждый. И хотя перед поездкой в Цзяннань император, казалось, проявлял к императрице изрядную благосклонность, до столь открытой защиты дело не доходило.

Императрица-мать первой пришла в себя. Она перевела взгляд с Сяо Цзюэ на Е Цин и обратно, в её глазах промелькнула улыбка, хотя на словах она осталась всё так же острой:

— Что ж, вы уже повзрослели, у вас на всё своё мнение, я вам больше не указ...

Момо, прислуживающая императрице-матери, поспешила разрядить обстановку:

— Ох, Ваше Величество, Ваше Величество императрица, вы не знаете… как только императрица-мать получила весть о мятеже Ань-вана и о том, что вы оказались заперты в Янчжоу, она от беспокойства и есть не могла, и спать не могла. Каждый день переписывала буддийские сутры, молила бодхисаттв защитить вас и даровать благополучное возвращение.

Сяо Цзюэ снова поклонился:

— Это всё вина моего самовольного решения, я заставил матушку волноваться.

Императрица-мать глубоко вздохнула, и её тон наконец смягчился:

— Главное, что вы благополучно вернулись.

После того как они засвидетельствовали почтение, Е Цин и Сяо Цзюэ, утомлённые долгой дорогой, должны были, по логике вещей, отправиться отдыхать, но императрица-мать об этом не заговаривала, явно желая продолжить разговор.

Поговорив немного о наводнении в Цзяннани, императрица-мать, как и ожидалось, спросила:

— Остатки сил Ань-вана полностью уничтожены?

Сяо Цзюэ ответил утвердительно.

Императрица-мать с некоторым беспокойством упомянула:

— Я слышала, что перед тем как поднять мятеж, он написал супруге письмо о разводе?

— Совершенно верно, — честно ответил Сяо Цзюэ.

Императрица-мать перебрала в руке чётки:

— По законам великой Хань, родители супруги Ань-вана больше не входят в число девяти родов, подлежащих наказанию вместе с Ань-ваном. Однако за столько лет брачного союза между ними неизбежно возникли некоторые интересы и связи. Ты, как император, сам должен это понимать.

— Я понимаю, — ответил Сяо Цзюэ.

Императрица-мать кивнула и неторопливо заговорила:

— И ещё одно… В семье Е появился негодяй, ставший прихвостнем первого министра Яна. Семья Е не может терпеть существование отродья, позорящего репутацию семьи. С того момента, как он совершил преступление, он больше не является членом рода Е.

Тон императрицы-матери был спокойным, но каждое произнесённое слово не допускало возражений.

Е Цин про себя вздохнула: императрица-мать таким образом заранее предупреждает Сяо Цзюэ. Её не волнует, будет жить Е Цзянь Сун или умрёт, но раз она уже объявила о его изгнании из рода, то не позволит Сяо Цзюэ в дальнейшем тронуть семью Е.

Для Е Цин императрица-мать была любящей старшей родственницей, но для любого человека этой эпохи семья была превыше всего, и императрица-мать не была исключением.

В этой поездке в Цзяннань род Е, можно сказать, снискал великие заслуги. Если бы не выходка Е Цзянь Суна, министр Е, несомненно, получил бы повышение в должности и титул, а статус рода Е среди знатных родов повысился.

Но вся беда была в том, что Е Цзянь Сун оказался замешан в тягчайшем преступлении — мятеже против императора.

Требование императрицы-матери не было чрезмерным, и Сяо Цзюэ должен был согласиться без колебаний, но он медлил с ответом.

Императрица-мать изначально была уверена в победе, но в этот момент почувствовала некоторую неуверенность и спросила Сяо Цзюэ:

— Что думает император?

Сяо Цзюэ изогнул уголки губ, обнажив самую что ни на есть очаровательную улыбку:

— Если это также и воля министра Е, то лучше и быть не может. Завтра на утренней аудиенции, когда я буду выносить приговор мятежникам, если у кого-то из министров возникнет сомнение, то, лишь дав такой ответ, я смогу быть беспристрастным.

Императрица-мать, конечно, понимала, что род Е сейчас находится в центре внимания. В их роду появилось две императрицы, они внесли огромный вклад в борьбу с наводнениями в Цзяннани и свержение партии первого министра Яна. Любому проницательному человеку было понятно, что род Е вот-вот вознесётся, а презренные ничтожества, что копошатся в сточных канавах, постоянно за ним следили, только и мечтая о том, чтобы свергнуть семью Е с высоты.

Дело Е Цзянь Суна, пожалуй, как раз и является отличной возможностью, чтобы раздуть скандал.

Ведь если он осмелился на мятеж ещё до того, как род Е стал могущественным, что же будет, когда род Е станет сильнее?

Понимая это, императрица-мать сразу же заявила об изгнании Е Цзянь Суна из рода Е.

Она с гневом спросила:

— В роду появилось такое отродье, и он ещё смеет его защищать?

Сяо Цзюэ ответил:

— Матушка, умерьте свой гнев. В этом деле вам лучше сначала договориться с министром Е, а потом уже говорить об этом.

Императрица-мать была настолько умна, что, услышав тон Сяо Цзюэ и взглянув на выражение лица Е Цин, уже примерно поняла ситуацию.

Она подавила свой гнев и сказала:

— Вы всю дорогу спешили и, должно быть, очень устали после долгого путешествия. Я не буду вас задерживать, возвращайтесь и хорошенько отдохните.

Как только император и императрица ушли, императрица-мать приказала своим людям:

— Передайте мой высочайший указ: пусть министр Е немедленно явится во дворец!

Придворная служанка подчинилась и почтительно удалилась.

*

С момента отъезда из дворца в императорском кабинете скопилась гора документов.

Некоторые менее важные документы Ли тайфу уже рассмотрел и утвердил, но те, что касались важных государственных дел и при этом не были особо срочными, были оставлены для Сяо Цзюэ, чтобы по возвращении он сам их рассмотрел и утвердил.

Завтра на утренней аудиенции предстояло вынести приговор сторонникам Ань-вана и первого министра Яна, поэтому Сяо Цзюэ сегодня суждено было быть занятым до полного изнеможения.

Е Цин, напротив, оказалась свободна и, усевшись в свой паланкин, вольготно и неторопливо вернулась во дворец Чжаоян.

Привыкнув в Цзяннани к белым стенам и серым крышам под пеленой туманных дождей, Е Цин восхитилась мудростью инженеров этой эпохи, когда увидела красные стены, зелёные крыши, павильоны и великолепные дворцы, принадлежащие исключительно императорскому дому.

В эту эпоху, когда всё зависело от ручного труда, не имея стали, цемента и бетона для укрепления фундамента, построить такой дворцовый комплекс, который стоит уже сотни лет и по-прежнему сияет великолепием, было поистине достойно восхищения.

Пока Е Цин восхищалась архитектурной культурой и предавалась бесконечным размышлениям, она заметила на стене своего дворца маленького чёрно-белого кота.

Цзы Чжу уже вернулась во дворец Чжаоян, чтобы навести там порядок, поэтому сейчас с Е Цин были Мо Чжу и Вэнь Чжу.

Е Цин указала на маленького кота и сказала им:

— Во дворце ещё кто-то держит кошек? Это хорошо. Фань Туань раньше так скучала, теперь у неё появится друг.

Мо Чжу и Вэнь Чжу, которых раньше послали тайно охранять Е Цин, знали, что она держит персидскую кошку по имени Фань Туань.

Когда они прибыли к главным воротам дворца Чжаоян, Цзы Чжу и момо Фан со всеми слугами дворца уже ждали там.

Е Цин не любила пышных церемоний. Как только слуги поприветствовали её, она велела им расходиться, а сама, сгорая от нетерпения, поспешила к Фань Туань.

— Фань Туань, я вернулась, куда ты спряталась? — Е Цин звала её, осматривая во дворе места, где обычно любила прятаться Фань Туань.

И от увиденного её буквально поразило: в её маленьком саду было полно чёрно-белых маленьких котят!

— Мяу~~~

Пока Е Цин недоумевала, из цветника выпрыгнул «снежный комок». Он тёрся о её ноги, мурлыча, будто ласкаясь, а его прозрачные голубые глаза были полны влаги, словно он плакал.

Е Цин одновременно испытывала и горечь, и радость. Одним движением она подхватила белоснежную персидскую кошку на руки:

— Я так скучала по тебе, Фань Туань!

Спустя несколько месяцев кошачье величество всё ещё помнило её — какая отрада для материнского сердца.

Увидев, что Е Цин взяла персидскую кошку на руки, маленькие котята на земле собрались в кучу и начали мяукать на Е Цин, словно они боялись, что она причинит вред Фань Туань.

Е Цин посмотрела на шесть маленьких котят, которые, за исключением цвета шерсти, были точной копией Фань Туань, и у неё вдруг появилось недоброе предчувствие. Она взглянула на момо Фан:

— Момо, эти котята...

Момо Фан смущённо сказала:

— Это всё моё упущение. Несколько месяцев назад Фань Туань перелезла через стену и сбежала. Я с людьми обыскала всё вокруг, но не смогла её найти. Позже она вернулась сама, а через какое-то время я заметила, что её живот становится всё больше и больше, и только тогда поняла, что она ждёт котят...

Е Цин взглянула на Фань Туань в своих руках, затем на чёрно-белые пушистые комочки на земле, и ей вдруг захотелось плакать.

Её бедное кошачье величество... Какой негодный кот, заслуживающий взбучки, посмел обесчестить её кошку?!

Автору есть что сказать:

Е Цин: Какой ублюдок тронул мою доченьку?! (Ультрасвирепа)