Замкнувшийся в себе император-сан

Трёх чашек хватило, чтобы опьянеть так сильно?

Е Цин мысленно вернулась к тем временам, когда она жила во дворце: на праздничных застольях она и то могла выпить три-пять чашек. Неужели у пса-императора такая способность к выпивке — серьёзно?

Е Цин с некоторым подозрением спросила:

— Ты это спьяну бред несёшь?

Сяо Цзюэ поджал губы, было похоже, что он рассердился.

Е Цин ткнула его пальцем, и только тогда он ответил:

— Не несу я бред.

Ладно, ладно. Пьяный он — сущий ребёнок: мало того, что капризничает, так ещё и чуть что начинает злиться.

Е Цин не знала, смеяться ей или плакать:

— Зная, что совершенно не умеешь пить, зачем тогда пошёл выпивать?

Вспомнив тот удушливый запах алкоголя, исходивший от него ранее, Е Цин снова заподозрила неладное:

— Но судя по тому запаху, что от тебя шёл, когда ты пришёл, было бы странно, если бы ты и впрямь выпил всего три чашки.

Сяо Цзюэ, опустив голову, произнёс:

— Вино пролилось на одежду.

Ай-я, а пьяный — довольно честный.

— Я выпил всего три чашки. Они увидели, что я, кажется, опьянел, и велели ей подойти и снова налить мне вина. Мне не понравился запах, исходивший от неё, и, оттолкнув её, я пролил вино.

Е Цин ещё и слова не успела сказать, а он уже выпалил всю историю, поджав губы, словно избалованный ребёнок, которого обидели на улице, а теперь он пришёл домой жаловаться в ожидании утешения.

Хотя он произнёс всего несколько фраз, Е Цин легко могла представить, что же там произошло на самом деле.

Изначально весь её гнев был направлен на Сяо Цзюэ, но теперь он целиком перекинулся на господина Чэнь.

Если искать тому причину, то это, пожалуй, было собственничество.

Глядя на обиженного и оскорбленного пьяницу, у Е Цин смягчилось сердце, но голос её всё ещё звучал сердито:

— И кто тебе сказал бежать любоваться луной посреди ночи вместо того, чтобы спать?!

Сяо Цзюэ, изначально опустивший голову, услышав эти слова, тут же поднял её и бросил на Е Цин взгляд — такой тоскливый и жалобный, что у Е Цин побежали мурашки по коже.

У этого типа было лицо, красотой не уступающее женскому, но обычно оно было каменным и ничем особенным не выделялось. Но стоило ему вот так загрустить — и Е Цин мгновенно почувствовала себя бессердечной дрянью, недостойной прощения.

Она смущённо произнесла:

— Я же ничего такого не сказала, на что ты обижаешься?

Сяо Цзюэ снова опустил голову, всем своим видом показывая, будто замкнулся в себе.

Е Цин стало немного не по себе. Увидев, что он закончил мыться, она велела ему встать из бадьи. Отвернувшись, она взяла полотенце и протянула ему, велев самому вытереться.

Рука была протянута уже давно, но никто так и не взял полотенце.

Е Цин пришлось поторопить его:

— Вытрись, не капризничай.

Ей показалось, что она вдруг превратилась в няньку, которая терпеливо и доброжелательно уговаривает несносного ребёнка.

Сзади раздался плеск воды: должно быть, Сяо Цзюэ вылез из бадьи.

Однако Е Цин не дождалась, когда Сяо Цзюэ заберёт полотенце, а вместо этого оказалась в его медвежьих объятиях.

Он крепко обнял её, положив подбородок ей на плечо, и глухо произнёс:

— Ты мне нравишься.

Это внезапное признание заставило лицо Е Цин покраснеть. Она пробормотала:

— Опять бредишь?

Сяо Цзюэ протянул руку, повернул её лицо к себе, быстро поцеловал в уголок губ и снова сказал:

— Ты мне нравишься, очень сильно нравишься.

Он уткнулся головой в плечо Е Цин, его голос стал хриплым:

— Не надо меня ненавидеть, не надо всё время притворяться передо мной...

Тело Е Цин окаменело, она на мгновение растерялась и не знала, что ответить Сяо Цзюэ.

Летняя одежда была из тонкой и лёгкой ткани, и Е Цин почувствовала, что плечо стало влажным — то ли от капель воды с его тела, то ли от чего-то другого.

Она, заведя руку назад, погладила его по волосам и тихо, успокаивающе сказала:

— Я не испытываю к тебе ненависти. Сперва вытрись, я найду тебе одежду.

Однако Сяо Цзюэ и не думал разжимать рук:

— А-Цин, если хочешь покинуть дворец, подожди, пока я умру, хорошо? Пока я ещё жив, побудь со мной во дворце подольше...

Эти слова заставили сердце Е Цин сжаться. Даже в те моменты, когда она больше всего презирала пса-императора, она думала лишь о том, чтобы после ухода из дворца никогда больше не встречаться с Сяо Цзюэ, но никогда не думала о его смерти. Она не знала, что за чувство сейчас было у неё на душе, и, словно говоря со злости, произнесла:

— Хорошо. После твоей смерти я заведу себе целую кучу любовников.

Человек позади неё застыл, он больше не произнёс ни слова, лишь с силой обнял её ещё крепче.

Спустя долгое время он наконец сказал:

— Каждый год во время Цинмина приходи навестить меня и добавляй горсть свежей земли на мою могилу.

— Замолчи! — прикрикнула Е Цин и положила свою руку поверх его рук, сомкнутых на её талии.

П.п. Цинмин — традиционный китайский праздник поминовения усопших.

Независимо от того, были ли эти слова пьяным бредом Сяо Цзюэ или нет, но последняя фраза действительно ударила Е Цин в самое сердце.

Сяо Цзюэ на самом деле был очень волевым человеком, и даже когда яд гу давал о себе знать, он всегда стискивал зубы и терпел.

В обычные дни он вёл себя как ни в чём не бывало, так что, если он не напоминал, Е Цин почти забывала, что в его теле всё ещё находится яд гу и что, возможно, его конец уже близок.

Будучи связанными несколько жизней, они лишь сейчас дошли до этого шага. И Е Цин вдруг подумала: а не слишком ли она капризничает, постоянно злясь на Сяо Цзюэ после того, как к ней вернулись все воспоминания?

Этого человека она когда-то любила, будучи юной и неопытной. Она прошла сквозь разные миры и времена, потеряла память, вернулась сюда — и всё равно влюбилась в него. Кое-что можно отрицать на словах, но чувства в глубине души не обманешь. Возможно, судьба и впрямь настолько удивительна.

Е Цин подумала: сколько бы времени ни осталось у Сяо Цзюэ, они должны прожить его как следует.

Кто в прошлом отдавал больше, а кто меньше — какой смысл теперь доискиваться? Важно хорошо прожить настоящее и хорошо прожить остаток жизни.

Тогда он не сделал ничего плохого, просто не любил ту, прошлую, её.

Раз уж в этой жизни посчастливилось начать всё сначала, не стоит тратить время на ссоры и обиды, оставляя после себя лишь сожаления. В конце концов, неизвестно, смогут ли они снова встретиться в следующей жизни.

Размышляя о своих прошлых жизнях и нынешней, Е Цин чувствовала в глубине души в основном бессилие и грусть от осознания того, как устроена судьба.

Она повернулась, собираясь сказать Сяо Цзюэ что-нибудь сентиментальное, но вдруг увидела совершенно голое тело, у которого кое-что там пробудилось и горделиво подняло голову.

Тщательно взращённый настрой Е Цин вмиг улетучился без следа. Её лицо покраснело так, что, казалось, вот-вот пойдёт дым. Она швырнула полотенце в Сяо Цзюэ:

— Вытрись!

А затем развернулась и выбежала из комнаты.

Когда Сяо Цзюэ вышел из умывальной, приготовленный на кухне суп от похмелья уже подали.

Е Цин пришлось прибегнуть к целой серии угроз и уговоров, чтобы заставить кое-кого послушно выпить суп.

Кое-кто, напившись и успешно превратившись в невыносимо прилипчивого ребёнка, забрался на кровать Е Цин и ни в какую не соглашался слезать.

Они были супругами, долгое время прожившими в браке, так что стесняться было нечего. Эта суматоха продлилась до глубокой ночи, и Е Цин действительно хотела спать. Она пододвинула его немного вглубь, освободив себе место, чтобы лечь, натянула уголок одеяла и начала засыпать.

Однако Сяо Цзюэ упорно пытался заключить её в свои объятия. Температура его тела была очень высокой, и когда он обнимал её, казалось, будто рядом поставили печку.

Е Цин уже сбилась со счёта, сколько раз её будила жара. Выжми она свою ночную рубашку — наверное, из неё потекла бы вода.

Она была сонной, и ей было жарко. Е Цин до смерти хотела пнуть пьяницу рядом с собой:

— Сяо Цзюэ, если ты сейчас же не уснёшь, то будешь спать на полу!

Пьяница обиженно произнёс:

— Только обнимая А-Цин, я могу уснуть.

Е Цин хотелось плакать, но слёз не было:

— Жарко.

Пьяница протянул свои «лапы»:

— А-Цин, сними одежду.

Е Цин шлепком отбила его руку и свирепо рявкнула:

— Спи, и руки не распускай!

Она была очень сонной, и когда снова легла, вскоре задышала ровно.

Пьяница с помощью внутренней силы понизил температуру тела и снова потянулся, чтобы обнять её. Его прикосновение было ледяным, и на этот раз Е Цин сама обвилась вокруг него, как осьминог.

Пьяница усмехнулся и, вполне удовлетворённый, закрыл глаза и уснул.

Но прошло немного времени, и его брови нахмурились.

Тёплый и нежный нефрит в его объятиях — ему было так хорошо, почему же опять стало не по себе?