Я плохо себя чувствую и не могу встать

Чтобы сэкономить расходы, ежемесячные пособия наложниц во дворце были уменьшены.

Даже Е Цин, как императрице, теперь полагалось только два мясных блюда, два овощных и суп на каждый приём пищи. Если бы она захотела съесть что-то сверх этого, пришлось бы платить серебром.

Разнообразные закуски и лакомства, которые раньше были доступны, временно исчезли.

Но для Е Цин, как человека, пережившего переселение души, такое положение дел всё равно казалось вполне приемлемым. Пусть раньше её стол ломился от деликатесов и изысканных блюд, но в столь трудное время она понимала, что надо приспосабливаться. Она вовсе не считала себя изнеженной, поэтому по-прежнему ела с аппетитом и спала крепко.

Однако слуги во дворце Чжаоян воспринимали это совсем иначе. В их глазах казалось, будто Е Цин вынуждена туго затянуть пояс и жить в страшной бедности.

Поскольку Цзы Чжу считала, что каша из императорской кухни теперь сварена недостаточно тщательно, она сама готовила её для Е Цин на маленькой кухне дворца Чжаоян.

А момо Фан каждый раз во время еды отправлялась во дворец Чаншоу, а затем возвращалась с несколькими изысканными блюдами.

Сначала Е Цин не обращала на это внимания, но когда такие походы стали слишком частыми, она поняла, в чем дело.

То, что момо Фан стала ходить по дворцу, выпрашивая еду для неё, вызывало у Е Цин одновременно смех и слезы. Она ещё не успела сказать, чтобы та перестала бегать во дворец к императрице-матери, как та неожиданно прислала ей целый сундук с серебром.

Момо Фан, вытирая уголки глаз, с нескрываемым умилением сказала:

— Императрица-мать переживает за Ваше Величество. Она просит вас не мучить себя, а если захочется чего-нибудь, просто используйте серебро, чтобы заказать это на императорской кухне.

Е Цин подняла бровь. Это что же, императрица-мать так сильно устала от момо Фан, что просто откупилась от неё сундуком серебра?

Как бы то ни было, старания момо Фан нельзя было оставить без внимания, и в тот же день Е Цин заказала на кухне ещё одно дополнительное блюдо.

Но всего одно. Во-первых, она боялась, что не сможет съесть больше, а во-вторых, во всем дворце сейчас царил дух экономии, и как императрица она должна была подавать пример.

Но Е Цин и представить не могла, что уже после наступления комендантского часа Ань Фу, крадучись, словно заговорщик, явится во дворец Чжаоян с группой людей для того, чтобы вернуть половину пожертвованных ею вещей.

Перед тем как отправиться во дворец Чжаоян, Ань Фу не понимал, почему Его Величество отдал такой приказ. Однако, увидев, что в главном зале дворца Чжаоян не осталось ни одной фарфоровой вазы или дорогой безделушки, он не смог сдержать улыбки и чувства жалости.

Неужели императрица действительно отдала на пожертвования всё, что можно было вынести из дворца?

Он, можно сказать, наблюдал, как Е Цин росла, и знал, что она всегда была искренней. На этот раз она опустошила дворец Чжаоян, и, независимо от того, сделала ли она это намеренно или нет, если это задело сердце императора, то это был хороший ход.

Когда список пожертвованных вещей попала к императору, императрица-мать тоже его видела. Хотя она всегда защищала свою племянницу, на этот раз она не сказала ни слова, вероятно, желая проверить, проявит ли Сяо Цзюэ хоть немного мягкосердечия. И, как оказалось, не только проявил, но даже испытал искреннюю жалость к императрице.

Ань Фу почтительно склонился и, улыбаясь, произнес:

— Его Величество переживает за Ваше Величество. Вы уже отдали половину ценностей из дворца Чжаоян, и это великое проявление добродетели. Поэтому эту половину Его Величество приказал вернуть вам.

Действия пса-императора действительно стали неожиданностью для Е Цин. Когда она жертвовала всё, что можно было вынести из дворца Чжаоян, то ни о чем не думала. Кроме как о том, что она сама во дворце не замерзнет и не останется голодной, а потому эти вещи лучше обратить в серебро и помочь пострадавшим от наводнения в Цзяннане.

— Наводнение в Цзяннане принесло страдания народу. Всё, что я могу сделать — это внести этот скромный вклад, — честно сказала Е Цин.

Ань Фу, проработав так много лет при дворе и прекрасно овладев искусством лести, тут же ответил:

— Ваше Величество, вы так добродетельны, и заботитесь о народе, как о собственных детях. Это настоящее благословение для нашей великой империи Хань.

В конце концов, после потока похвалы со стороны Ань Фу, Е Цин была вынуждена принять возвращённые золотые и серебряные изделия.

Не зная, кажется ей это или нет, но она заметила, что среди возвращенных вещей были только те, которые пёс-император ранее подарил ей.

*

Похоже, что метод императрицы-матери сработал. На следующий день, во время утреннего собрания, Сяо Цзюэ назначил нескольких доверенных министров, чтобы они отправились в районы, пострадавшие от наводнения в Цзяннане для оказания помощи народу. Он также приказал отправить людей на поиски министра Е.

Однако первый министр Ян и его сторонники снова начали ставить палки в колеса. На глазах у всех, он открыто выступил против решения Сяо Цзюэ:

— Ваше Величество, я считаю, что за неудачу в борьбе с наводнениями в Цзяннане ответственность полностью лежит на министре Е, и его следует строго наказать!

На этот раз Ли тайфу даже не успел возразить, как Сяо Цзюэ уже с холодной усмешкой ответил министру Яну:

— Древняя мудрость гласит: «Находясь на высоком посту, беспокойся о народе». Министр Ян, находясь на высоком посту, вы когда-нибудь беспокоились о народе? Наводнение в Цзяннане оставило народ без крова и еды, а вы только и твердите о вине и наказаниях. Вы хоть нашли способ справиться с наводнениями? Даже наложницы знают, как экономить и жертвовать деньги на помощь пострадавшим. А что делаете вы?

Говоря это, Сяо Цзюэ становился всё мрачнее, в его глазах вспыхнул злобный огонь. Внезапно он поднялся и с яростью пнул стол:

— Кроме как спорить на собрании, вы вообще на что-то способны? Зачем вы мне вообще нужны?!

Все придворные тут же пали на колени и громко воскликнули:

— Мы признаём свою вину!

Умные люди понимали, что император, казалось бы, ругал всех чиновников, но на самом деле он ругал партию министра Яна.

Министр Ян долгие годы удерживал власть в своих руках, а с момента прихода к власти нового императора ему никогда так открыто не бросали вызов.

После окончания собрания многие чиновники стали бросать на него косые взгляды.

Однако министр Ян сумел сохранить невозмутимость. Но несколько министров, следовавших за ним, вышли из зала с искажёнными лицами:

— Император становится всё более дерзким!

— Министр Ян, может, наши люди в Цзяннане просто начнут действовать…

Чиновник не успел закончить, как министр Ян тут же прервал его:

— Не говорите об этом во дворце!

Чиновник с тревогой огляделся и, увидев, что министры шли группами по двое или трое, а рядом с ними никого не было, немного успокоился.

Министр Ян продолжил, не меняя выражения лица, словно обсуждал что-то совершенно обычное:

— Когда всё будет сделано, не забудьте подчистить следы.

Окружающие его министры в знак согласия склонили головы.

— Завтра все объявите себя больными и не приходите на собрание, — добавил он.

Сегодня император перед всеми министрами говорил о сборе денег для помощи пострадавшим, и министр Ян знал, что казна пуста. Война за пределами перевала ещё не закончилась, а в Цзяннане произошло наводнение. Теперь император мог рассчитывать только на то, что министры и столичные богачи пожертвуют деньги. Если они будут притворяться больными несколько дней и делать вид, что не знают о сборе средств, император, даже если будет злиться, ничего не сможет с ними сделать.

Когда они почти вышли за ворота дворца, они столкнулись с Ли тайфу.

Ли тайфу был значительно старше министра Яна, его волосы и борода были полностью седыми. Он был одет в пурпурные одежды придворного чиновника с вышитыми журавлями, символизирующими высший ранг, и держал спину прямо, как старое, но крепкое дерево.

Министр Ян понимал, что тот специально его ждал, и избежать встречи не получится. Поэтому он поздоровался:

— Ли тайфу.

Какими бы ни были их разногласия, приличия следовало соблюдать.

Ли тайфу внимательно посмотрел на него и произнёс:

— Двадцать лет пролетели в мгновение ока. Я до сих пор помню, как вы, министр Ян, с блеском прошли все экзамены и вошли в правительство.

Министр Ян склонил голову и ответил:

— Вы мне льстите, Ли тайфу.

Ли тайфу вздохнул:

— Сун Сюэ, не сверни с пути.

Сказав это, он развернулся и ушёл.

Сун Сюэ — это имя, которое министр Ян получил при достижении совершеннолетия. Сейчас при дворе лишь Ли тайфу мог позволить себе назвать его так.

Министр Ян ещё некоторое время стоял задумавшись.

Власть... Стоило лишь прикоснуться к ней, и уже невозможно было отпустить.

Свернуть с пути? Министр Ян усмехнулся. Новый император уже загнал его в угол, и отступать было некуда.

*

Цзы Чжу снова первой сообщила Е Цин новости из зала собраний. Узнав, что император отправил людей на поиски министра Е, она облегчённо вздохнула.

Если бы министр Е действительно получил крупную выгоду от борьбы с наводнениями, император не стал бы с ним так легко обходиться. Значит, пока что ему удалось избежать серьёзных последствий.

Однако душевное спокойствие Е Цин длилось недолго, его нарушила другая проблема.

Наводнение в Цзяннане было таким ужасным, а этот пёс-император всё ещё не отказался от идеи поездки на гору Тайшань для проведения церемонии Фэншань!

Вот почему у неё было чувство, что она забыла о чём-то важном. Оказывается, она забыла потребовать объяснений у пса-императора.

Если бы пёс-император отправился на гору Тайшань один, Е Цин не стала бы вмешиваться, как бы он ни рисковал. Но проблема в том, что он приказал ей ехать с ним!

Не говоря уже о том, что в оригинальной истории её смерть приходилась на день церемонии Фэншань, вспомнив о восстании беженцев после наводнения в Цзяннане, Е Цин почувствовала страх.

Что, если на пути их окружат разъярённые беженцы? Тогда она точно погибнет.

Когда Сяо Цзюэ на собрании объявил, что вскоре отправится на гору Тайшань для церемонии Фэншань, первым возразил Ли тайфу. Но император был непреклонен, и даже когда Ли тайфу пригрозил подать в отставку и удалиться в родные края, Сяо Цзюэ не изменил своего решения.

— Я еду на гору Тайшань, чтобы молить небеса о защите для нашей империи, — объявил он.

На следующий день Ли тайфу в знак протеста не появился на собрании.

В итоге, когда две влиятельные фигуры при дворе, Ли тайфу и министр Ян, отсутствовали, гражданские и военные чиновники на некоторое время остались без руководства.

Ситуация между императором и Ли тайфу выглядела так, будто их союз распался.

Когда же Сяо Цзюэ передал полномочия по управлению государственными делами Чжао-гогуну, чиновники поняли, что император и Ли тайфу действительно отдалились друг от друга. Ведь прежде подобные важные дела всегда поручались именно Ли тайфу.

*

Е Цин нашла возможность напомнить Сяо Цзюэ о том, что он обещал не заставлять её ехать на гору Тайшань.

В этот момент Сяо Цзюэ был занят чтением мемориалов. Услышав её слова, он лишь равнодушно бросил:

— Не помню такого.

Е Цин: «…»

Она никогда не встречала настолько бесстыдного человека!

Как бы она ни пыталась оправдаться, Сяо Цзюэ находил доводы, чтобы опровергнуть её слова. Видя, что он твёрдо намерен взять её с собой, Е Цин решилась на крайние меры: в ночь перед отъездом она нарочно съела большую дозу слабительного.

В итоге весь следующий день она почти не выходила из туалета.

Цзы Чжу и момо Фан были в ужасе. Они немедленно позвали придворного лекаря. Тот осмотрел её и сказал, что это расстройство желудка, а так же выписал лекарство. Однако Е Цин, желая избежать поездки с этим псом-императором, незаметно вылила лекарство.

Вечером, как только слухи дошли до Сяо Цзюэ, он тут же явился сам.

С момента наводнения в Цзяннане это был первый раз, когда он пришел во дворец Чжаоян.

После целого дня мучений Е Цин была полностью обессилена. Лицо её побледнело, и она лежала на постели, не в силах даже пошевелиться.

Единственное, что утешало её в этой ситуации — по крайней мере, ей больше не хотелось бежать в уборную.

Когда Сяо Цзюэ вошёл в покои, он увидел её, лежащую на кровати, как мёртвая рыба. Её кожа, и так светлая, из-за болезни казалась ещё бледнее. Неизвестно, плакала ли она, но её большие глаза были влажными, как у раненого животного.

Увидев Сяо Цзюэ, Е Цин попыталась встать, чтобы поприветствовать его, но из-за истощения от диареи она не могла пошевелиться. Она не была уверена, не переборщила ли она с дозой слабительного, но сейчас у неё было обезвоживание, и сил действительно не было.

Поэтому она лишь тихо пробормотала:

— Ваше Величество, простите, я плохо себя чувствую и не могу встать.

— Тогда не вставайте, — Сяо Цзюэ не сказал ни слова сочувствия, а лишь уселся на ближайший стул, его лицо было мрачным.