Я не позволю вам страдать

Е Цин предположила, что он раздражён тем, что она не сможет сопровождать его в поездке на гору Тайшань для церемонии Фэншань.

Она изо всех сил выдавила из себя пару слёз, чтобы выглядеть более хрупкой и жалкой, и тихо прошептала:

— Это всё моё слабое здоровье. Завтра уже нужно отправляться на гору Тайшань для церемонии Фэншань, а я заболела…

В конце её голос прозвучал особенно печально. Она подняла глаза и с мольбой посмотрела на Сяо Цзюэ:

— Ваше Величество, в моём состоянии ехать туда — плохая примета. Пожалуйста, позвольте мне остаться во дворце, переписывать буддийские сутры и молиться за благополучие великой династии Хань.

Сяо Цзюэ холодно посмотрел на неё:

— Почему императрица так противится поездке на гору Тайшань?

Потому что я боюсь умереть по дороге.

Но вслух сказать этого она не могла. Вместо этого, прижав руку к груди, сделала вид, будто ей очень плохо:

— Не то чтобы я не хотела, просто моё здоровье не позволяет…

Сяо Цзюэ тихо сказал:

— Если у вас болит живот, зачем вы держитесь за грудь?

Е Цин:

— …Просто в груди тоже ощущается тяжесть.

Сяо Цзюэ ничего не ответил, только окликнул за дверь:

— Ань Фу.

Тот, кто ждал снаружи, тут же вошёл в зал, держа в руках миску с какой-то чёрной жидкостью.

Сяо Цзюэ взял у него лекарство и жестом велел уйти.

Е Цин всё ещё не понимала, что задумал Сяо Цзюэ, но он уже подошёл к кровати, сел рядом, одной рукой приподнял её и подложил под спину мягкую подушку. Затем он, сам величественный император, взял ложку, перемешал лекарство и поднес её ко рту Е Цин.

Первая мысль Е Цин была не о том, что этот пёс-император вдруг снизошёл до того, чтобы покормить её с ложки, а о том, не яд ли это вообще.

Увидев, что она застыла, как глупая гусыня, Сяо Цзюэ приказал:

— Откройте рот.

Е Цин хотела спросить, что это за лекарство, но в последний момент вместо этого пробормотала:

— Ваше Величество, я сама…

Но она не успела договорить, как ложка с лекарством уже оказалась у неё во рту.

— Если вы выпьете это лекарство и не будете больше есть слабительное, к завтрашнему дню вам станет намного лучше, — Сяо Цзюэ произнёс это с совершенно бесстрастным лицом.

Е Цин была в шоке: пёс-император знал, что она съела слабительное, чтобы притвориться больной?

Испугавшись, она не осмелилась больше ничего говорить. Сяо Цзюэ кормил её лекарством, а она покорно открывала рот.

Они завершили процесс кормления в напряженной обстановке.

Когда всё было выпито, Сяо Цзюэ пристально посмотрел на неё и, с полной уверенностью в голосе, сказал:

— Императрица не хочет ехать на гору Тайшань, потому что боится, что в пути произойдёт нечто непредвиденное?

Е Цин почувствовала, что пёс-император в последнее время стал ещё более странным, но она не могла раскрыть свои истинные мотивы. Поэтому начала придумывать оправдания:

— Ваше Величество, я… я боюсь. Путь на гору Тайшань долгий и трудный…

Проще говоря, она не хотела страдать вместе с псом-императором.

Она решила, что если будет выглядеть как избалованная, капризная особа, это точно вызовет у него отвращение.

Сяо Цзюэ действительно нахмурился и сказал:

— Какая обуза.

Е Цин мысленно обрадовалась: если я обуза, то просто оставь меня здесь!

Но следующий его ответ разрушил все её надежды:

— Я не позволю вам страдать. Императрица может спокойно ехать со мной.

*

Лекарство пса-императора действительно оказалось действенным и на следующий день она почти полностью выздоровела.

С утра её вытащили из постели, чтобы она умылась, причесалась и нарядилась. Утром им предстояло пройти через ворота Хуанцзимень, и как императрица она не могла потерять достоинство. Цзы Чжу достала из сундука сложный церемониальный наряд с вышитыми фениксами и надела его на Е Цин, а затем нанесла на её лицо густой макияж.

Е Цин не очень понимала эстетику густого макияжа в этой эпохе. Её лицо было раскрашено так, что напоминало задницу обезьяны, и даже её родная мать вряд ли узнала бы её.

Когда приготовления закончились, её усадили в императорскую паланкин и доставили к воротам Хуанцзимень, где её уже ждали гражданские и военные чиновники.

С тех пор как она попала в этот мир, Е Цин впервые оказалась на таком величественном событии, и она была впечатлена. Говорили, что только охрана, сопровождавшая их, насчитывала пять тысяч человек.

Она просто прошла перед чиновниками вместе с псом-императором, а затем была отправлена в повозку.

По дороге она приоткрыла занавеску и мельком взглянула на столицу. Столица, как и во все времена, была великолепна.

Но, похоже, им не суждено было выехать без происшествий. На второй день пути у них сломалась повозка. Пёс-император, посчитал, что чинить повозку слишком хлопотно, и велел взять другую. Она была поменьше, но по комфорту ничуть не уступала прежней.

После смены повозки Е Цин заметила, что их охрана исчезла. Сяо Цзюэ теперь был одет, как зажиточный молодой господин, а одежда, которую для неё выбрала Цзы Чжу, выглядела, как у обычной девушки из простого народа.

Сначала Е Цин решила, что пёс-император опасается покушения и хочет избежать лишнего внимания, поэтому не придала этому большого значения.

Но когда они вместо горы Тайшань оказались в Янчжоу, Е Цин начала нервничать.

Пёс-император специально устроил такой крюк, но вовсе не ради церемонии Фэншань на горе Тайшань, а чтобы добраться до зоны наводнения в Цзяннане?

Ань Фу всегда сопровождал Сяо Цзюэ, но, видимо, чтобы сделать представление более убедительным, пёс-император оставил его с основной процессией, направляющейся на гору Тайшань.

Из слуг он взял с собой только здоровенного мужчину по имени Ван Цзин, а из её прислуги оставил лишь Цзы Чжу. Вчетвером они направились в пострадавший от наводнения район. Это, конечно, помогало не привлекать лишнего внимания, но вот с безопасностью всё было не так гладко.

Однако Е Цин предположила, что тайная стража пса-императора всё равно следовала за ними в тени.

Они должны были ехать на гору Тайшань, а оказались в Янчжоу. Если она никак на это не отреагирует, это будет слишком подозрительно. Поэтому она повернулась к сидевшему напротив псу-императору и спросила:

— Ваше Величество, разве мы не должны были отправиться на гору Тайшань?

Сяо Цзюэ, откинувшись на стенку повозки, закрыл глаза, чтобы отдохнуть:

— Раз императрица не хочет туда ехать, значит, не поедем.

Е Цин: «…»

Как это стало её виной?!

Она не хотела ехать на гору Тайшань, но какое это имеет отношение к тому, что пёс-император вдруг повёз её на юг?

Внезапно в её голове возникла мысль: а что, если церемония Фэншань на горе Тайшань с самого начала была прикрытием, а настоящей целью проклятого императора был юг? Он настаивал на том, чтобы взять её с собой, чтобы отвлечь внимание. В конце концов, если бы он поехал на гору Тайшань один, чиновники могли бы заподозрить неладное, а с ней, обузой, это выглядело более правдоподобно.

Если он устроил всё настолько тщательно, значит, эта поездка на юг, вероятно, была не простой.

Под таким углом стали всплывать многие странности, на которые она раньше не обращала внимания. Сяо Цзюэ определённо не был глупым правителем. Он лучше всех знал, на что способен министр Е. Борьба с наводнениями на юге была важным делом, и даже если он хотел ослабить первого министра Яна, у него было много других людей, которым можно было поручить это задание. Почему же тогда он назначил именно министра Е?

В оригинальном сюжете пёс-император не ездил на юг сам. Но сейчас он явно был подготовлен. Возможно, с его вмешательством проблему наводнения удастся решить…

— О чём задумалась императрица? — внезапно спросил Сяо Цзюэ.

Е Цин прикинула, какой была бы естественная реакция обычной императорской супруги, и с напускным волнением сказала:

— Благодарю Ваше Величество, за то, что поняли меня и отвезли в Цзяннань на поиски отца.

Сяо Цзюэ лениво приоткрыл веки, бросил на неё короткий взгляд и тут же снова закрыл глаза.

Он даже ничего не сказал, но Е Цин почувствовала исходящее от него лёгкое презрение.

Она была почти уверена, что, открой он рот, то опять бы уколол её чем-нибудь едким.

Неужели её актёрская игра была недостаточно хороша? Она тут же убрала с лица радостное выражение.

Повозка была небольшой. Раз она и пёс-император уже занимали место внутри, Цзы Чжу пришлось сидеть снаружи, рядом с возницей. А значит, поговорить с кем-то, чтобы развеять неловкость, не было никакой возможности.

После этого они долго ехали в полном молчании. От скуки Е Цин приоткрыла занавеску, взглянув наружу. Всё, что она видела, было пустынным и унылым.

Говорили, что Янчжоу был процветающим местом. Но сейчас от этого не осталось и следа. Дороги утопали в грязи, деревья по обеим сторонам дороги были повалены или вырваны с корнем.

Нетрудно представить, как страшно это место выглядело во время наводнения.

На дорогах встречались беженцы. Их одежда висела лохмотьями, лица были истощены, в глазах не было ни капли жизни. Одни тащили за собой целые семьи, другие брели в одиночку. Но у всех в глазах читалась одна и та же пустота и усталость.

Чем ближе они были к Янчжоу, тем больше становилось беженцев.

Когда повозка приближалась, беженцы расступались. Возможно, они устали просить милостыню, а может, их слишком часто прогоняли, поэтому теперь они просто безучастно наблюдали, как проезжает повозка.

Е Цин понимала, что наводнение принесло местным огромные бедствия. Но видеть это своими глазами совсем другое дело. До этого момента она воспринимала этот мир как что-то вымышленное. Поэтому даже зная о наводнении, она не испытывала особых чувств. Но сейчас она вдруг осознала, что всё здесь реально, и чувство беспомощности и грусти не покидало её.

Воздух вокруг стал тяжёлым и гнетущим.

И вдруг эту тишину разорвал жуткий, полный отчаяния крик. Он был похож на нож, который прорвал эту гнетущую оболочку, но вместо облегчения принес ещё больше боли и безысходности.

На повороте впереди на коленях стояла женщина в лохмотьях, крепко прижимая к себе ребенка, и рыдала так, что сердце разрывалось. Е Цин, увидев, как рука ребенка безвольно свисала, поняла, что, скорее всего, он уже мертв.

Плач женщины заставил лишь нескольких беженцев бросить на неё взгляд, но никто не подошел, чтобы утешить. У каждого хватало своих забот.

Е Цин почувствовала, как у неё сжалось сердце.

Она опустила занавеску и крепко зажмурилась, но горечь и тяжесть в душе не исчезали.

В их повозке был сухой паек, но его нельзя было раздавать. Беженцев здесь было уже слишком много, и запасов еды на всех не хватило бы. А если одни получат пищу, а другие нет, кто знает, на что способны люди, движимые инстинктом выживания?

Сяо Цзюэ, неведомо когда открывший глаза, увидев Е Цин в таком состоянии, с удивлением приподнял бровь. Эта женщина, похоже, не доставляла ему хлопот.

— Ваше Величество, разве продовольствие для помощи пострадавшим ещё не доставлено? — не выдержав, спросила Е Цин, снова открыв глаза.

Они сделали крюк и успели добраться до Янчжоу, а продовольственные лавки семьи Е были переданы во дворец задолго до этого. Продовольствие давно должно было поступить к народу.

Глаза Сяо Цзюэ вспыхнули холодом:

— Доклад о доставке продовольствия и серебра для помощи пострадавшим в Янчжоу уже давно отправлен в столицу.

Значит, продовольствие и деньги поступили в Янчжоу. Но почему же тогда эти люди выглядят так, словно не ели уже несколько дней?

Если чиновники решили поживиться в такой момент, значит, они действительно не уважают закон.

Но раз они осмелились на такое, значит, за их спинами кто-то стоит. Единственный, кто обладал такой властью при дворе, и о ком могла подумать Е Цин — это был министр Ян.

До Луцзяна оставалось полдня пути, но уже стемнело. Все постоялые дворы и таверны вдоль дороги были закрыты, владельцы, вероятно, сбежали вместе с семьями.

Они решили переночевать в одном из местных домов.

Проезжая мимо большого богатого дома, они заметили, что у ворот выстроилась длинная очередь беженцев. Ворота дома были плотно закрыты, но люди не расходились. Некоторые сидели прямо под карнизом, другие и вовсе легли прямо на улице.

Сяо Цзюэ послал Ван Цзина узнать, в чем дело. Оказалось, хозяин дома — господин Лю, известный в округе своей добротой человек. После наводнения он каждое утро и вечер открывал ворота и раздавал еду, поэтому беженцы выстраивались здесь в очередь каждое утро и вечер, надеясь получить хоть немного еды.

— Остановимся на ночь здесь, — сказал Сяо Цзюэ.

Ван Цзин кивнул и пошел стучать в ворота.

Увидев, что он одет прилично, беженцы поспешили расступиться.

После пары ударов по воротам тяжелая дверь приоткрылась, и из-за неё выглянул слуга. Окинув взглядом Ван Цзина и стоявшую у ворот повозку, он выслушал его просьбу и сказал:

— Подождите, я доложу господину.

Вскоре слуга вернулся, ведя за собой полного мужчину средних лет. Видимо, это и был господин Лю.

Сяо Цзюэ вышел из повозки вместе с Е Цин и перекинулся с хозяином дома несколькими вежливыми фразами.

Он представился как Ван Юй, сказав, что занимается торговлей, а его родители живут в районе Лудзяна. Узнав о наводнении, он решил вернуться, чтобы найти их.

— Молодой господин Ван так почтителен к своим старшим, неудивительно, что судьба наградила его такой красивой и добродетельной женой, — засмеялся господин Лю, исподтишка бросая взгляды на Е Цин.

В глазах Сяо Цзюэ мелькнула холодная тень.

Е Цин опустила голову, сделав вид, что ничего не заметила, и инстинктивно спряталась за спину Сяо Цзюэ.

Сяо Цзюэ заметил этот её жест, и уголки его губ чуть дрогнули.

Холодным и отстраненным голосом он ответил:

— Господин Лю, вы слишком добры.

Господин Лю задал ещё несколько вопросов, но Сяо Цзюэ отвечал сдержанно, не давая развить тему.

В итоге господин Лю предложил им три комнаты: одну для Сяо Цзюэ и Е Цин, одну для Ван Цзина и одну для Цзы Чжу.

Е Цин почувствовала, что господин Лю не совсем соответствовал её представлению о благодетеле. Его взгляд, который он бросил на неё у ворот, вызвал неприятное ощущение.

Когда служанка принесла чай и закуски, она не решилась сразу есть. Она достала из кармана небольшой сверток из кожи, внутри которого был слой шелка. На шелке были прикреплены несколько серебряных игл. Вынув одну, она проверила еду на яд. Убедившись, что игла не почернела, она наконец выпила чашку чая со спокойной душой.

Сяо Цзюэ сидел на стуле, полностью расслабившись, что было для него редкостью. Увидев её осторожность, он тихо усмехнулся.

Е Цин прекрасно понимала, что он смеется над её трусостью, но не стала обращать внимания.

Налив ещё одну чашку чая, она протянула ему:

— Господин, хотите чаю?

Сяо Цзюэ, похоже, нашел её обращение к нему довольно забавным. Он снова улыбнулся, протянул руку и принял чашку чая, а после сделал глоток.

Чай был двухлетней давности, сорта «Билочунь», но его не успели должным образом «разбудить», а заваривший его человек тоже не справился с задачей. Сяо Цзюэ, будучи знатоком чайного искусства, после одного глотка больше не смог пить.

А вот Е Цин пила чай просто, чтобы утолить жажду, и залпом выпила две чашки подряд.

Сяо Цзюэ пристально смотрел на неё, словно о чем-то задумавшись.

— Госпожа любит чай?

Е Цин как раз собиралась взять закуску, но, услышав его слова, на мгновение замерла. Обычно он звал её «императрицей», но сейчас вдруг заменил это обращение на «госпожа». В его голосе послышались новые, непривычные нотки.

Она почувствовала себя немного неловко, но всё же ответила:

— В целом, да.

После чего упрямо протянула руку к закуске.

Е Цин взяла её и принялась есть медленно, аккуратно, стараясь, чтобы её манеры выглядели изящными.

У этого тела был небольшой аппетит, оно быстро насыщалось, но также быстро снова становилось голодным.

Раньше, во дворце, помимо трех основных приемов пищи, у неё были различные закуски. А если вдруг проголодается, Цзы Чжу могла тут же приготовить для неё миску каши.

Но в последние дни, пока они были в пути, в повозке находился Сяо Цзюэ, и Е Цин не смела даже достать сухой паек, чтобы хоть немного утолить голод. Каждый день она мучилась, держась за живот, и чувствовала, что у неё вот-вот начнутся серьезные проблемы с желудком.

Сяо Цзюэ, услышав её ответ, сказал:

— Когда вернемся, я найду хороший чай и подарю его госпоже.

Он сказал «я»… Точнее, «твой муж»…

В тот момент, когда она глотала кусочек закуски, слова Сяо Цзюэ застали её врасплох, и она тут же подавилась.

В спешке она схватила чайник, налила себе чашку чая и залпом её выпила. Только тогда ей стало легче.

Вероятно, из-за того, что она только что подавилась. В уголках её глаз появились слезинки, и вместе с её выражением лица это выглядело ещё более трогательно.

Сяо Цзюэ вдруг вспомнил, как перед отъездом из дворца она жаловалась, что боится трудностей в дороге.

Его взгляд упал на её влажные розовые губы, глаза слегка прищурились, а их цвет стал совсем тёмным. Ему захотелось попробовать их на вкус...

П.п. Когда Сяо Цзюэ говорил госпожа, это так же можно перевести как супруга, фурэн. Поэтому появляется новый оттенок в их отношениях, делая обращение более личным и, возможно, намекающим на близость. Кому интересно, могу проспойлерить поцелует или нет 😊