Возвращение во дворец

Е Цин, сидя в повозке, тоже слышала доносившуюся снаружи ругань министра.

Она приподняла занавеску, выглянула наружу и, нахмурившись, отдала пару распоряжений Мо Чжу, после чего служанка вышла из повозки.

Сидевший напротив Сяо Цзюэ опирался локтем на маленький столик, подперев голову рукой. Его фениксовые глаза были плотно закрыты — казалось, он уснул. Чёрные как тушь волосы были наполовину собраны золотой короной в виде дракона с жемчужиной в пасти, а пряди у висков спускались вдоль ушей, придавая его жёстким чертам лица налёт мягкой утончённости.

Но даже с закрытыми глазами его свирепость по-прежнему внушала страх.

Прошло уже полдня, а Сяо Цзюэ не проронил ни слова.

Е Цин закатала рукава и налила Сяо Цзюэ чашку чая:

— Ваше Величество, до столицы осталось всего пятьдесят ли, выпейте немного.

Сяо Цзюэ не отозвался и не шевельнулся.

Возможно, дело было в том, что она видела его в куда более пугающие моменты, или же картина того, как он вчера строил из себя милашку и капризничал, слишком глубоко врезалась в память. Поэтому, несмотря на то что Ван Цзин и Мо Чжу вели себя так, словно ступали по тонкому льду, Е Цин не испытывала особого страха.

Сяо Цзюэ полдня не менял позы, и её волновал лишь один вопрос: не затекла ли у него рука?

Пока она была погружена в свои мысли, Сяо Цзюэ внезапно открыл глаза.

Он был похож на благородного вожака волчьей стаи, в глубине его глаз таилась ослепительная острота, на которую невозможно было смотреть в упор.

— Ты обманула меня.

Е Цин: «???»

Выходит, он полдня источал леденящий холод и неподвижно сидел в одной позе из-за того, что она утром сказала: «Ваше Величество прошлой ночью напились и ничего не говорили», — и теперь дуется на неё.

Может ли этот человек быть ещё более ребячливым?

Е Цин дважды кашлянула:

— Я действительно всё забыла.

Этот ответ нельзя было назвать неразумным.

Взгляд Сяо Цзюэ дрогнул. Он представил её нынешнее положение, помучился от досады из-за своего вчерашнего позора и проникся жалостью к своей императрице.

Он протянул к Е Цин руку.

Е Цин поняла без слов и пересела к нему. Сяо Цзюэ обнял её и ледяным голосом произнёс:

— Я отомщу за тебя.

Хотя Е Цин считала, что Сяо Цзюэ скорее хочет дать выход злобе ради себя самого, сейчас следовало проявить уважение к императору и сохранить его лицо, поэтому она послушно отозвалась:

— Благодарю, Ваше Величество.

Сяо Цзюэ остался доволен и пару раз погладил Е Цин, словно кошку.

Вскоре после ухода Мо Чжу вернулась обратно. Заметив близость между императором и императрицей, она покраснела и опустила голову.

Е Цин стало немного неловко, а вот Сяо Цзюэ совершенно без стеснения положил голову ей на плечо и равнодушно спросил:

— В чём дело?

Мо Чжу произнесла:

— Министр Е просит аудиенции у Её Величества императрицы.

Во взгляде Сяо Цзюэ на мгновение промелькнул пугающий леденящий холод, но он тут же его спрятал.

Схватив Е Цин за подбородок, он повернул её лицо к себе, и тихо спросил:

— Пойдёшь к нему?

Е Цин на мгновение задумалась, а затем беспомощно кивнула:

— Всё-таки он мой отец.

«Всё-таки» было подобрано весьма удачно.

Сяо Цзюэ беззвучно усмехнулся и, не разжимая руки, обнимавшей Е Цин за талию, произнёс:

— На улице солнце печёт, поэтому императрице не стоит выходить из повозки. Если министру Е есть что сказать, пусть подойдёт и скажет всё перед повозкой.

Мо Чжу быстро передала эти слова министру Е.

Лицо министра Е помрачнело. Император тоже находился в повозке, и слова, которые он хотел сказать, он не посмел бы произнести открыто, даже если бы набрался храбрости*.

*П.п. «Даже если бы съел медвежье сердце и леопардовую желчь» — идиома, означающая набраться безрассудной храбрости, отчаянной смелости.

Изначально он и не собирался просить о снисхождении для министров. Однако, получив взятки, он должен был ради приличия сходить один раз. А раз в итоге помочь не удалось, министры не смогут свалить вину на него — им останется лишь винить самих себя за то, что навлекли на себя гнев императора.

Что действительно тревожило министра Е — так это дело Е Цзянь Суна.

С тех пор как в Янчжоу Сяо Цзюэ отчитал его из-за Е Цзянь Суна, он больше не осмеливался заговаривать о нём.

Но в последние дни чем больше министр Е думал, тем больше убеждался, что нужно найти способ вытащить Е Цзянь Суна из тюрьмы.

Иначе с таким пятном многолетняя безупречная репутация рода Е будет уничтожена.

Министр Е злился на своего сына от наложницы за то, что тот навлёк такую беду, но в то же время немного досадовал и на Е Цин за то, что она совершенно не заботилась о роде матери. Он твёрдо решил снова попытаться уговорить её.

Опираясь на то, что Е Цин ранее, рискуя жизнью, заслонила императора от болта, министр Е был на восемьдесят процентов уверен: стоит ей только попросить о снисхождении, и Сяо Цзюэ согласится.

О вчерашнем банкете, устроенном министрами, он действительно кое-что слышал. Но то, что он всё это время не предпринимал никаких действий, было вовсе не тем, что предполагал Е Цзянь Нань.

Он просто считал, что Е Цин всё больше перестаёт считаться с семьёй, и хотел через этот случай дать ей понять: даже если в императорском дворце она чувствует себя как рыба в воде — это лишь благодаря влиянию её семьи.

Если однажды семья перестанет её поддерживать, она останется во дворце совершенно одна, лишённая всякой опоры.

Он даже всё просчитал: если пьяный император потеряет контроль и действительно возьмёт девицу, Е Цин наверняка растеряется.

Тогда он выступит вперёд с наставлениями, и Е Цин подчинится. Как только она попросит о снисхождении, Сяо Цзюэ, помня о том, что Е Цин прежде закрыла его от болта, и чувствуя вину за то, что подобрал девицу в пути, тем самым оскорбив императрицу, непременно согласится снять с Е Цзянь Суна вину.

Министр Е тщательно всё рассчитал, но совершенно не ожидал, что финал окажется иным.

В конце концов министр Е так и не нашёл возможности поговорить с Е Цин о деле Е Цзянь Суна.

Он служил чиновником в Министерстве церемоний и был весьма искусен в словесности. Не скупясь на похвалы в адрес Е Цин, он наговорил с три короба и между делом вставил наставления о том, на что следует обратить внимание после возвращения во дворец — образ любящего отца был им разыгран во всей полноте.

Когда армия отдохнула и снова собралась в путь, министр Е отошёл в сторону, дожидаясь, пока повозка императора и императрицы проедет первой.

Когда повозка проезжала мимо, занавеска приподнялась. Подняв голову, министр Е увидел лишь глаза молодого императора, словно закалённые в ледяной воде. Холодные, острые, точь-в-точь как у сокола, что взирает с высокой скалы на простых смертных.

Министр Е внезапно почувствовал дрожь.

*

Разместить пятидесятитысячную армию внутри столицы было невозможно, поэтому войска Гу Янь Шаня не стали входить в город в полном составе. Армия разбила лагерь за десять ли от столицы, на холме. Гу Янь Шань отобрал отряд элитных всадников для сопровождения императора и императрицы обратно в столицу.

Гражданские и военные чиновники во главе с Ли тайфу уже давно ожидали у южных ворот, чтобы встретить императора.

Когда повозка императора и императрицы прибыла к южным воротам, гражданские и военные чиновники опустились на колени и громко воскликнули:

— С возвращением во дворец, Ваше Величество! С возвращением в столицу, Ваше Величество императрица!

Жители города услышали крики за стенами и тоже принялись скандировать:

— Император и императрица вернулись!

— Император и императрица вернулись!

Ликование было оглушительным.

Общественное мнение и слухи всегда появляются быстро и так же быстро исчезают.

Несколько месяцев назад именно эти люди называли императора тираном, а сейчас они же с любовью почитали своего монарха.

Народная воля — лучший и самый острый меч в руках императора. Умелое использование позволит основать великую империю, что простоит тысячу лет, а неумелое — приведёт к полному краху.

Наружная занавеска повозки была поднята и закреплена. Сквозь занавес из бус можно было разглядеть, что император с императрицей облачены в парадные одежды — величественные и торжественные.

Сяо Цзюэ вышел из повозки. Его чёрные сапоги с вышитыми золотой нитью облаками и драконами ступили на землю за городскими воротами. Он помог подняться седовласому Ли тайфу:

— За время моего отсутствия в столице я вам очень благодарен, тайфу.

Если бы в своё время они с Ли тайфу намеренно не разыграли спектакль с разрывом отношений, первого министра Яна не удалось бы так легко поймать в сети.

Ли тайфу смотрел на молодого императора, который после восшествия на трон сначала скрывал свои таланты, затем постепенно начал демонстрировать силу, а теперь и вовсе показал всю свою мощь. В его глазах читалось лёгкое чувство удовлетворения. Он сложил руки в почтительном жесте и произнёс:

— Я счастлив, что не подвёл с поручением.

Волк, восседающий на троне великой империи Хань, уже начал показывать свои острые клыки и когти.

Автору есть что сказать:

Мини-театр:

Император-сан: Ха! Я сам не смею обижать А-Цин, а вы посмели так с ней обращаться!

Дрянной отец: Я должен держать чашу с водой ровно! Старшая дочь стала императрицей, естественно, я должен быть чуточку добрее к младшей.

Все: Тьфу!

Император-сан: Вытащите и отрубите ему голову.

Дрянной отец: Нет-нет-нет, это же просто игра, зачем так серьёзно? Режиссёр, скорее скажи «Стоп»!

Некий автор: Я дюмаю, всё отлично, можна прадолжать! (зловещий смешок)

П.п. «Держать чашу с водой ровно» — метафора, означающая «относиться ко всем детям одинаково справедливо; никого не выделять; не иметь любимчиков».

Ошибки в ответе автора — намеренная стилистическая игра. В китайских сетевых романах авторы в послесловиях часто используют намеренно искажённые иероглифы, чтобы звучать «мило» или, наоборот, комично-злодейски. Это называется 卖萌 (mài méng) — «торговать милотой».