Глава 90.0

Мастиф Аргентино?! Тот самый безумный мясник, от одного упоминания которого у меня буквально волосы вставали дыбом, а кровь стыла в жилах?!

Это жестокое, зловещее имя набатом зазвенело в моих ушах, раскатываясь болезненным эхом. В памяти мгновенно, до мельчайших подробностей, воскресло то леденящее душу ощущение, когда острое, как бритва, лезвие его ножа медленно и многообещающе скользило по тыльной стороне моей ладони. Я судорожно зажмурилась, пытаясь прогнать это наваждение, и лишь спустя пару секунд заставила себя снова открыть глаза.

Да уж... Айла определенно била все рекорды по абсолютному неумению разбираться в людях. Неужели эта святая простота умудрилась воспылать нежными романтическими чувствами к законченному психопату? К человеку, который, скорее всего, просто ведет с ней свою очередную изощренную и жестокую игру, где людей наполовину убивают, а наполовину милостиво оставляют в живых?

Я решительно не знала, что сказать на такое потрясающее откровение, и на мгновение крепко задумалась. Впрочем, зачем вообще тратить свои драгоценные ментальные ресурсы на размышления, если сказать мне ей, по большому счету, было абсолютно нечего? Спасая положение, я вместо каких-либо нравоучений задала один простой, прямой вопрос:

— Айла... а ты вообще хорошо знаешь, что он за человек на самом деле?

— Да. Конечно, знаю, — тихо, но удивительно убежденно ответила она.

Похоже, девушка всё-таки уловила отчетливый негативный подтекст в моем тоне. Смутившись под моим пристальным взглядом, она принялась нервно, судорожно теребить пальцами белоснежный чепчик горничной на своей голове.

— И как же... при каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

— Это было... по секретному поручению принцессы Эриты, — Айла густо покраснела, но тут же добавила, преданно заглядывая мне в лицо: — Но вы не думайте, он на самом деле очень хороший человек!

У меня внутри всё так и перевернулось от этой глупости. Какая же несусветная чушь! Как законченный садист, который ранее мне в лицо открыто заявлял, что профессиональные пытки — это его любимое хобби, а хладнокровные убийства — основная специализация, в принципе может быть для кого-то «хорошим человеком»?!

— Раз этот мужчина напрямую связан с принцессой Эритой, — я изо всех сил старалась говорить ровно, — неужели у тебя самой не возникло абсолютно никаких подозрений на его счет?

— Разумеется, сначала возникли, — Айла закивала головой. — Но потом... он твердо пообещал, что обязательно поможет мне. И знаете, он сдержал слово! Принцесса после разговора с ним больше ни разу меня не била и не обращалась так жестоко, как это было раньше.

Я даже не стала пытаться скрыть то крайнее выражение брезгливости и глубокого отвращения, которое мертвой хваткой исказило мое лицо. В этот момент я чувствовала себя сторонним зрителем в кинотеатре, который со смесью ужаса и фейспалма наблюдает за глупым героем классического хоррора. Ну знаете, за тем самым персонажем, который вопреки здравому смыслу упорно лезет в самый темный подвал или с фонариком в одиночку входит в зловещий заброшенный дом, откуда только что доносились крики.

Впрочем... ладно. В конце концов, разбирайся со своей личной жизнью сама, девочка. Твоя жизнь — твои и проблемы. Кто знает, пусть Мастиф и является безумцем до мозга костей, возможно, в его извращенном сознании действительно отыщется крошечная капля человеческого рассудка. Существуют же в истории прецеденты, когда конченые психи умудряются трепетно и хорошо относиться к своей собственной женщине.

— Ну... что ж, могу пожелать тебе только удачи на этом поприще, — выжала я из себя.

Я натянула на лицо самую фальшивую, пластиковую улыбку из своего арсенала, сделала чисто показной, подбадривающий жест рукой и поспешила как можно скорее ретироваться.

Теперь мне наконец-то стала понятна истинная причина: уж не потому ли эта наивная, скомпрометированная девушка до сих пор преспокойно работает во дворце горничной, что за её спиной невидимой тенью маячит фигура Мастифа? Мне было чертовски не по себе от отчетливой мысли, что несчастную Айлу, скорее всего, просто вслепую и счастливо используют в каких-то грязных политических играх. Но я совершенно точно знала одно: если я сейчас решу благородно вмешаться, то не добьюсь ничего, кроме огромных проблем на свою собственную голову.

В прошлый раз, когда я сдуру решила вмешаться не в свое дело и проявила сострадание, всё закончилось тем, что меня средь бела дня похитил сам Мастиф. Кто знает, какую очередную кровавую многоходовку он задумал сейчас, так технично подбираясь к этой горничной?

Я в принципе не привыкла безвозмездно помогать другим людям, и, поддавшись глупым эмоциям, уже однажды совершила серьезную ошибку, полностью пренебрегши здравым смыслом. Повторять этот аттракцион невиданной щедрости у меня не было ни малейшего желания. В конце концов, я сейчас — невероятно занятой человек, у которого на носу грандиозная свадьба. Мне нужно как можно скорее вернуться в свою тихую комнату и с разбегу плюхнуться на мягкую кровать.

— Мисс Диана, подождите! Это... это мой скромный подарок вам в знак искренней благодарности. И я от всего сердца поздравляю вас с грядущим бракосочетанием!

Айла неожиданно сделала быстрый шаг вперед и насильно вложила какой-то мелкий предмет прямо мне в руку. В моей ладони тускло заблестела заколка для волос, судя по всему, кропотливо сделанная её собственными руками из недорогих розовых пластиковых бусин.

Кожа на ладони, сжимающей этот простенький подарок, странно зачесалась от нахлынувшего чувства неловкости. Надо признать, эта девушка обладала поистине уникальным талантом создавать вокруг себя атмосферу абсолютного, осязаемого дискомфорта.

— Эм... спасибо, Айла, — я замялась, глядя на заколку. — Знаешь... оставайся-ка ты сегодня во дворце на обед.

Подумав секунду, я решила, что пригласить её на нашу свадьбу будет вполне нормальным и даже стратегически правильным шагом. Я быстрым движением достала из сумочки одно из роскошных официальных приглашений, которые носила с собой, протянула его удивленной горничной и, стремительно развернувшись, села в ожидавший меня экипаж. Там меня уже вовсю ждала заждавшаяся Молли, и мы наконец-то отправились прямиком домой.

***

— Просыпайся, соня.

Приятный, обволакивающий, невероятно сладкий мужской голос среднего тембра мягко выдернул меня из глубин сна. Что, неужели уже наступило утро? Из-за того, что вчера вечером я умудрилась лечь спать неприлично поздно, мои веки сейчас казались налитыми свинцом, и я никак не могла заставить себя открыть глаза.

Какой бы признанный музыкальный шедевр ни звучал над вашим ухом, в качестве утреннего будильника он неизбежно становится самым раздражающим и ненавистным шумом на свете. Но почему... почему его тихий голос даже сейчас, в моменты моего сонного раздражения, умудряется звучать настолько приятно, будто я всё еще продолжаю блаженно блуждать в каком-то сказочном сновидении?

И вообще, где это видано в реальной жизни, чтобы обычный человек просыпался настолько красиво и кинематографично: в белоснежном, воздушном облаке дорогой постели, в комнате, до отказа наполненной густым ароматом свежесваренного утреннего кофе, да еще и под нежными, ласковыми лучами раннего солнца?

— Угх-х... — недовольно замычала я.

Я бурно и весьма экспрессивно отреагировала на ослепительный солнечный свет, ударивший мне в лицо, нахмурившись так сильно, что со стороны это, должно быть, выглядело по-настоящему свирепо. Ноа, чья фигура смутно обрисовалась в моем узком поле зрения, сегодня, как назвали бы это эстеты, буквально сиял и лучился безупречностью. Впрочем, я волевым решением постановила детально рассмотреть его красоту как-нибудь попозже.

Сделав вид, будто я абсолютно ничего не услышала, я упрямо опустила веки и уже собиралась с чувством выполненного долга снова погрузиться в царство Морфея, как Ноа над ухом настойчиво повторил:

— Диана, на часах уже десять. Давай, вставай.

— Что-о-о?! — я подскочила на матрасе, как ужаленная.

Уже десять часов утра?! Господи, да в это время к нам в поместье должен с минуты на минуту прибыть приглашенный художник, чтобы начать писать наши официальные свадебные портреты! Я резко вскочила с кровати и принялась в панике метаться по комнате, судорожно соображая, за что хвататься в первую очередь, и попутно на чем свет стоит мысленно проклиная этого невинно улыбающегося мужчину.

— Почему ты не разбудил меня раньше?! — искренне возмутилась я, натягивая халат. — Мы же четко договаривались встретиться в гостиной ровно в восемь!

Ноа, облаченный в легкую, идеально выглаженную хлопковую рубашку, преспокойно сидел на самом краю кровати и с неподдельным, огромным удовольствием наблюдал за моей панической суетой, тихо и заразительно хихикая в кулак.

В этот момент мне показалось, что меня как-то очень изощренно обманули. Я резко развернулась на каблуках и бросила быстрый взгляд на изящные настольные часы, стоявшие на моем рабочем столе. Их стрелки, к моему полнейшему изумлению, честно и непоколебимо показывали всего... 7:30 утра.

— То есть... сейчас всего половина восьмого? — я медленно повернулась к нему, тяжело дыша.

Когда я ошарашенно и с немым немым укором уставилась на Ноа, тот уже в открытую прикрыл рот ладонью, содрогаясь от беззвучного смеха.

— Ага, — весело подтвердил этот гад. — Я просто очень хотел, чтобы ты сегодня успела спокойно позавтракать и подготовиться к визиту мастера без этой твоей вечной спешки.

— Ах ты... Ха!

Он технично перехватил меня ровно в тот момент, когда я со злобным рыком собиралась плюхнуться обратно на подушки, легко, словно пушинку, подхватил на руки и прямо в таком виде целенаправленно понес в сторону ванной комнаты.

— Давай-давай, иди мойся, моя прекрасная принцесса.

— Да отпусти же ты меня! У меня в запасе было еще целых тридцать минут законного сна! Верни мне мои тридцать минут, чудовище!

Но все мои протесты были проигнорированы. В итоге я, сердито протирая слипающиеся от усталости глаза, была вынуждена включить кран и начать набирать теплую воду в ванну.

Не знаю, каким чудом я вообще умудрилась спросонья не уснуть прямо там и нормально помыться, но кое-как закончив со всеми водными процедурами, я вышла в спальню, на ходу интенсивно вытирая влажные волосы пушистым полотенцем. Ноа, выглядевший сейчас невероятно свежим — под стать белью, только что высушенному на ярком летнем солнце, — по-прежнему преспокойно сидел на краю матраса и внимательно наблюдал за мной.

— Ну что, полностью помылась? — поинтересовался он.

— Да, как видишь.

— Тогда иди-ка сюда.

И что этот манипулятор еще успел задумать за время моего отсутствия? Я с явным недоверием подошла и уселась на постель прямо рядом с ним. От него исходил точно такой же тонкий, свежий и умопомрачительный аромат, каким он выглядел внешне. Ноа, не говоря ни слова, плавно поднял один свой стройный, длинный палец и многозначительно приложил его к собственным губам.

Я просто молча смотрела на этот жест, и в его глубоких голубых глазах постепенно, слой за слоем, начало проступать упрямое, детское выражение. Похоже, этот невыносимый граф самым наглым образом требовал, чтобы я его сейчас поцеловала.

И что, спрашивается, мне прикажете делать? Я принципиально не могла так легко взять и подчиниться воле человека, который только что безжалостно украл у меня тридцать минут сладкого утреннего сна!

— Ну? И долго мне еще ждать? — с наивным видом спросил он.

— Сначала ты меня поцелуй, — парировала я, скрестив руки на груди.

— Не хочу первый.

Его глаза мгновенно и как-то очень профессионально грустно опустились. Он намеренно, со знанием дела состряпал такое жалобное, несчастное лицо, что это выглядело с его стороны как верх коварства и манипуляции.

— Я, между прочим, разбудил тебя пораньше исключительно потому, что мне до безумия хотелось поцеловать тебя перед началом этого суматошного дня... Ты что, правда до сих пор так сильно злишься на меня?

— Но почему, — я сердито прищурилась, — ты разбудил меня аж на целых тридцать минут раньше, если для обычного поцелуя нам обоим вполне хватило бы и пяти?!

— Пяти минут? — переспросил он.

На его коварном, подначивающем и полном озорства лице тут же расцвела легкая, невероятно двусмысленная улыбка.

— Ну, лично я могу целовать тебя куда дольше, Диана. На самом деле... я вполне способен заниматься этим целую ночь напролет.

Вот как, скажите на милость, у него получается делать столь откровенные, интимные заявления с таким абсолютно невозмутимым, невинным видом?! Ах, да, всё дело в этом его чертовски бархатном голосе и порочной, развратной внешности. Этот его подчеркнуто опрятный, аристократический вид в сочетании с такими речами действительно выглядел верхом неприличия.

Каждая аккуратно застегнутая пуговица на его рубашке сейчас казалась мне каким-то изощренным, коварным визуальным приемом, подсознательно вызывающим дикое желание протянуть руку и грубо, с корнем их все расстегнуть.

— И как это ты, интересно, собираешься целую ночь... целоваться?

Чуть было окончательно не потеряв в уме подлежащее от его пристального взгляда, я поспешно и громко добавила последнее слово. Ноа оглядел меня с самым чистым, ангельским видом, слегка склонив голову набок. Из-за этого его жеста со стороны могло показаться, будто во всей этой комнате только я одна являюсь развратной, испорченной и пошлой особой, что вызвало во мне острое, досадное чувство несправедливости.

Он мило, обезоруживающе улыбнулся, мягко взял мою ладонь в свою, потянул меня чуть ближе к себе и нежно, едва весомо поцеловал в самый уголок глаза.

— Ладно, пойдем лучше завтракать, моя ворчунья. Я специально заказал на кухне твой самый любимый сэндвич. Хлеб обязательно ржаной, двойная порция ветчины, сыр, немного перца и лук. Я ведь всё правильно запомнил?

Похоже, на нашей графской кухне с его легкой руки открыли филиал современной бургерной. Видимо, Ноа умудрился в деталях запомнить тот самый специфический рецепт, по которому я как-то раз сама готовила себе перекус, и теперь лично проконтролировал поваров.

— Да. Всё правильно. Спасибо, — сменила я гнев на милость.

— Вот и отлично. А целоваться, так и быть, мы будем уже ночью. Раз уж тебе самой стало так интересно проверить, смогу ли я выдержать целую ночь напролет.

— Мне не интересно! — фыркнула я, вставая. — Если мы действительно будем делать это всю ночь, у меня губы и рот сотрутся до основания, и я вообще потеряю всякую способность членораздельно говорить.

***

Когда после сытного завтрака я уже почти закончила приводить себя в порядок перед зеркалом, в двери спальни робко постучала горничная и доложила, что приглашенный художник только что благополучно прибыл в особняк.

В просторную приемную залу уверенным шагом вошел пожилой, импозантный мужчина, одетый по классической парижской моде: в забавном объемном берете, модной клетчатой рубашке и на плотных кожаных подтяжках. Из-под его лихо сдвинутой шляпы на висках живописно торчали густые седые пряди волос, а массивный квадратный подбородок украшала аккуратная, окладистая борода точно такого же серебристого цвета.

Этот человек был давним, близким другом нашего доктора Фреда Рюгена, а в прошлом — еще и весьма известным придворным живописцем империи Проген. Сейчас же он постоянно проживал и творил в столице Третьей республики Франсии, которую в высшем свете заслуженно называли истинным цветком мирового искусства и культуры.

Сам старый доктор Фред в этот момент смирно сидел в глубоком кресле в гостиной. Сначала он совершенно озадаченно, непонимающим взглядом уставился на вошедшего старого друга, но затем в его сознании, видимо, промелькнула яркая вспышка воспоминаний, и он резко, на удивление бодро встал на ноги:

— Йоханнес Гюнтер! Дружище! Какими судьбами тебя вообще занесло в наши края?

— Фред, помилуй, ты же сам лично пару недель назад прислал мне официальное письмо с подробным заказом и предоплатой! — добродушно рассмеялся художник. — Видно, твоя голова уже совсем дырявая стала, раз ты успел позабыть об этом.

— Ах... да-да, точно! — доктор виновато хлопнул себя по лбу. — Я ведь очень хотел заказать парадные портреты моего любимого внука и его прекрасной будущей жены.

Художник Йоханнес медленным, профессионально наметанным взглядом с ног до головы окинул сначала застывшего Ноа, а затем меня. После этого он ласково улыбнулся, отчего глубокие, добрые морщинки вокруг его глаз стали еще заметнее:

— Ладно, ладно, старый ворчун. Раз уж я приехал по твоей личной слезной просьбе из такой дали, я сделаю шедевр.

— Уж позаботься о них как следует, Йоханнес, — искренне попросил доктор, приобнимая друга за плечи. — Этот мальчик — мой самый любимый, единственный внук. А его невеста — просто настоящее чудо. К слову, поговаривают, что она в своем родном поместье тоже профессионально занималась искусством!

Ой, мамочки... Это же была моя основная специальность из моего исходного, современного мира! Но поскольку в этом здешнем мире для женщин не существовало никаких специализированных художественных университетов или академий, слова доктора звучали для окружающих как чистой воды вымысел, и я поспешила оперативно внести уточнение:

— Ну что вы, доктор... У меня нет никакой официальной ученой степени по этой специальности. Просто мне с самого детства было это безумно интересно, и всё, что я делала — это практиковалась в рисовании в свое личное свободное время.

— Вот это как раз и называется настоящей, истинной специальностью, дитя мое! — с легким упреком в голосе отозвался старый художник, крепко пожимая руку своему давнему приятелю. — Разве для истинного таланта нужно что-то еще, кроме страсти? А университет... университет при большом желании можно окончить в абсолютно любое время. У меня в Париже среди учеников есть и сорокалетние мужчины, представь себе!

Два старика, которые, очевидно, не виделись друг с другом долгие годы, с явным удовольствием уселись на мягкий диван и принялись наперебой расспрашивать друг друга о последних новостях и здоровье.

— Представляешь, Йоханнес, — с гордостью в голосе вещал доктор Фред, — этот мой сорванец-внук на днях твердо заявил, что будет лично заботиться обо мне в старости до самого конца! Нынешняя молодежь ведь обычно всеми силами избегает подобной обузы, разве не так?

По мере того как развивался их тихий разговор, на лице старого художника Йоханнеса начала проступать какая-то странная, сложная смесь из глубокого удивления и щемящей грусти. Он тяжело оперся ладонями о собственные колени и медленно, с кряхтением поднялся с дивана:

— Ладно, пожалуй, пойду займусь делом и подготовлю всё для портретов. А уж потом мы с тобой обязательно выпьем... нет, точнее, выпьем хорошего чаю, прямо как в наши старые добрые времена.

— Договорились, — тепло улыбнулся доктор.

Всё морщинистое лицо доктора Фреда Рюгена в этот миг буквально озарилось чистой, детской радостью. Художник, пройдя вслед за нами в специально подготовленную для позирования светлую комнату, тяжело, сокрушенно вздохнул и негромко спросил, убедившись, что его друг остался в гостиной:

— Послушай, Ноа... С какого именно времени он стал... таким?

— Когда я самолично нашел его, он уже находился в лагере для интернированных, — абсолютно равнодушно, лишенным каких-либо эмоций голосом ответил Ноа. — Думаю, он и до этого лагеря уже постепенно терял рассудок. Должно быть, это стало следствием перенесенных им жестоких пыток.

От этого безжалостного, будничного ответа глаза старого художника тут же подозрительно покраснели и повлажнели. Он быстрым движением потер их своей узловатой, морщинистой рукой и грустно, понимающе улыбнулся:

— Пожалуйста... очень прошу тебя, позаботься о нем как следует, мальчик. Он ведь мой самый лучший и старый друг.

— Хорошо. Обещаю. Но для начала посмотрим, как именно ты умеешь рисовать, — Ноа, который в обычной жизни вообще никогда и ни перед кем не склонял головы, уверенно и уважительно кивнул старику.

Художник, видимо, приняв эту реплику за проявление специфического графского юмора, негромко рассмеялся и принялся аккуратно раскладывать на столике свои многочисленные кисти и тюбики:

— Для парадных портретов высших аристократов традиционно важна максимальная сдержанность и строгость. Именно поэтому господа обычно предпочитают статичные, классические позы, стоя прямо перед мольбертом. Как вы смотрите на такой вариант?

— Идея хорошая, — согласился Ноа. — Но я хочу на протяжении всего процесса твердо держать свою невесту за руку.

— Что ж, как пожелаете, — улыбнулся мастер.

Стоять абсолютно неподвижно в одной позе на протяжении долгого времени, как выяснилось на практике, требовало от меня немалой физической выносливости. Когда мои ноги уже начали ощутимо подрагивать от колоссального усилия сохранять идеально прямую, благородную осанку, художник наконец-то осторожно выглянул из-за огромного холста на мольберте и посмотрел на нас:

— Первоначальный эскиз полностью готов, молодые люди. Теперь вы можете присесть и отдохнуть.

Я с тихим стоном облегчения буквально плюхнулась на заранее приготовленный деревянный стул со спинкой и принялась интенсивно разминать затекшую спину и шею. Боже, мышцы болели просто ужасно. В наступившей тишине комнаты художник, сосредоточенно и молча работавший мастихином, вдруг негромко задал вопрос:

— Ноа... скажи, а ты случайно не знаешь, где сейчас находится Бенедикт? Настоящий, кровный внук Фреда.

Ноа перевел свой холодный взгляд на обратную сторону холста, за которой полностью скрывался сам мастер.

— Скорее всего, он уже давно мертв, — последовал леденящий, абсолютно равнодушный ответ.

Звук характерного смешивания масляных красок на деревянной палитре в ту же секунду резко прекратился.

— Понятно... — отозвался Гюнтер.

Этот его короткий голос, полный глубокого, неподдельного горя, прозвучал в тишине комнаты скорее как приглушенный предсмертный стон. Спустя минуту он молча снова принял за прерванную работу.

В этой внезапно ставшей гнетущей и подавленной атмосфере из-за холста теперь доносился лишь мягкий, шуршащий звук дорогой кисти из меха норки по холсту и бесконечные, тихие, полные грусти вздохи старого мастера. Когда отведенное для сеанса время наконец-то подошло к концу, художник устало поднялся со своего места и попытался вымученно, вежливо улыбнуться нам:

— На сегодня, пожалуй, достаточно. Я вернусь через пару дней, чтобы полностью закончить работу над деталями.

— Господин Гюнтер, огромное спасибо за ваш тяжелый труд, — искренне поблагодарила я его.

На мои слова старик ласково, как-то по-отцовски улыбнулся мне и медленным шагом направился обратно в комнату доктора Фреда Рюгена, чтобы, как они и договаривались, выпить чаю. Глядя на удаляющиеся по широкой лестнице сгорбленные фигуры этих двух стариков, я поймала себя на том, что моя душа сейчас была полностью охвачена какими-то необъяснимыми, щемящими чувствами.

Я ведь прекрасно знала из истории, что специализированные медицинские препараты, способные хоть как-то эффективно замедлять развитие болезни Альцгеймера, появились в моем прежнем мире не ранее самого конца XX века. Да и то, даже в том высокоразвитом мире, откуда я была родом, до сих пор не существовало идеального, стопроцентного лекарства от этого недуга.

Память бедного доктора Фреда Рюгена с каждым прожитым днем будет постепенно, неумолимо деградировать. Это ментальное разрушение похоже на фатальное путешествие во времени, которое изо дня в день возвращает человека всё дальше и дальше в его собственное прошлое. Сначала из успешного, мудрого главы большого семейства он превратится в многообещающего, амбициозного молодого человека, затем — в храброго, непоседливого мальчишку. И, в самом финале — в абсолютно беспомощного, ничего не понимающего младенца.

В этом страшном, необратимом процессе полного забвения доктор будет постепенно, одного за другим, навсегда стирать из памяти всех окружающих его близких людей, пока в один прекрасный день окончательно не забудет даже самого себя. На каком именно моменте своего бурного прошлого застрял разум доктора Фреда Рюгена прямо сейчас, в эти минуты?

Странно и удивительно, но он, то помня, то напрочь забывая текущую реальность и лица живых людей, почему-то с поразительным, железобетонным упорством помнил свое давнее обещание лично сопроводить меня к свадебному алтарю. И тот крошечный шрам на моей щеке он тоже почему-то помнил всегда.

***

Пока я была с головой поглощена бесконечными, изматывающими хлопотами и приготовлениями к торжеству, заветная дата свадьбы незаметно и стремительно приблизилась вплотную. К моему искреннему удивлению, абсолютно всё продвигалось на редкость гладко, без каких-либо явных палок в колеса со стороны коварной принцессы Эриты.

Возможно, дело было в том, что после официальных и весьма недвусмысленных показаний, которые Эльза успела дать прямо перед своей смертью, правящая королева всерьез заподозрила собственную дочь в организации похищения. И теперь напуганная Эрита была вынуждена вести себя в разы осторожнее, чтобы окончательно не потерять расположение короны.

Конечно, со стороны принцессы всё равно были заметны вялые, трусливые попытки использовать избитые клише — вроде подсылания к нам каких-то сомнительных незнакомцев, которые должны были своими речами создать между мной и Ноа глупое недопонимание. Но на нас двоих, по своей природе глубоко равнодушных и циничных к чужому мнению людей, подобные дешевые трюки не оказывали абсолютно никакого эффекта.

Мастиф со своей стороны тоже до поры до времени не проявлял абсолютно никакой подозрительной активности на горизонте. Однако ровно за три дня до нашей официальной свадьбы произошло нечто совершенно неожиданное, что разом спутало нам все карты.