Одинокий воин

Кьюмус волок Пникона через поле, не обращая внимания на его возмущённые вопли. Трава цеплялась за сапоги, ветер трепал зелёные плащи, но Кьюмус шёл не останавливаясь — будто тянул не взрослого мужчину, а непослушного щенка на поводке.

— Да всё, всё, Кьюмус, отпусти меня! — Пникон дёргался, но хватка соратника была железной.

— Нет... — лишь процедил Кьюмус, не замедляя шаг.

Ворота Варпиума наконец показались впереди — массивные, резные, с позолоченными петухами на вершинах. Стражи узнали гвардейцев и тут же расступились, даже не спрашивая пароль.

Улочки встретили их тишиной.

Торговцы замолкали, едва замечая зелёные плащи. Дети прятались за юбки матерей. Даже уличные собаки поджимали хвосты и шарахались в сторону.

Пникон перестал сопротивляться, его лицо вдруг стало удивительно грустным.

— Эх... — он вздохнул так громко, что эхо разнеслось по мостовой. — А ведь я шёл в гвардейцы, чтобы помогать людям... — Он развёл руками, будто играя перед невидимой публикой. — А теперь? Люди боятся нас! Почему в нашем городе мы — служители порядка, что должны быть символом защиты и надежды, — наоборот, вселяем в них ужас?!

— Мгм, — пробурчал Кьюмус, не оборачиваясь.

Они миновали рынок, перешли через площадь, и вот уже королевский замок возвышался перед ними — белокаменный, с высокими остроконечными башнями.

Кьюмус наконец разжал пальцы.

Пникон шлёпнулся на брусчатку так звонко, что где-то в кустах вспорхнула испуганная ворона.

— Эй! Можно и поаккуратнее! — Он вскочил, отряхивая штаны, и бросился вдогонку за Кьюмусом. — Кьюмус! А ты не хочешь сегодня со мной выпить? Посидеть, поговорить о том о сём?

Кьюмус остановился. Медленно. Очень медленно повернулся. Приподнял одну густую бровь. Пожал плечами.

И пошёл прочь, оставив Пникона стоять с глупой улыбкой посреди двора. 

Вечером того же дня

Вечерний трактир «Старая бочка» тонул в густом запахе жареного мяса, перебродившего солода и древесного дыма. В углу, за привычным столиком, Пникон сидел, обхватив пустую кружку. Перед ним выстроились в ряд четыре таких же — все до последней капли осушенные. Пятая, только что налитая, пенилась золотистой шапкой.

— Давай ещё одну, Сэм, — Пникон крутанул пальцем в воздухе, и голос его звучал уже чуть гуще обычного.

Молодой бармен, тощий паренёк с веснушками, замялся:

— Может, вам хватит, сэр Пникон?..

Гвардеец резко ударил ладонью по столешнице.

— Выполняй свою работу!

Сэм вздрогнул и поспешил наполнить кружку снова.

Пникон отпил, оставив на усах пенную «усмешку», и вздохнул. Даже здесь, в этом уютном, пропахшем хмелем углу, куда люди приходили забыть о тревогах, на него косились. Шёпот затихал, когда он проходил. Смех обрывался.

Он достал часы из внутреннего кармана — старые, потертые, с выгравированным на крышке гербом гвардии. Открыл.

На крышке — фотография.

Маленькая девочка, лет пяти, с двумя косичками и беззубой улыбкой.

Пникон провёл пальцем по потёртому изображению, словно пытаясь погладить её по голове. Закрыл часы с глухим щелчком.

В этот момент дверь трактира скрипнула.

Кьюмус стоял на пороге, его тёмный плащ ещё хранил вечернюю сырость. Он подошёл, ущипнул Пникона за руку выше локтя — резко, по-военному.

— Ааа! — Пникон дёрнулся, чуть не опрокинув кружку. — А... Это ты, Кьюмус.

— Пойдём.

— Ага, сейчас... — Пникон вздохнул, допил пиво одним глотком, и вдруг — будто щелчок выключателя — его лицо осветилось улыбкой. — Ну пойдём, мой друг!

Он встал, слегка пошатываясь, и дружески обнял Кьюмуса за плечи. Тот не отстранился.

Так они и вышли — дверь захлопнулась за ними, а в трактире наконец-то громко засмеялись. Тучи над Варпиумом сгущались, превращая ранний вечер в подобие ночи. Первые тяжёлые капли дождя шлёпались на булыжники, оставляя тёмные пятна на плащах гвардейцев. Пникон остановился, пошатываясь, и вытянул ладонь вперёд, словно ловил невидимые нити.

— Кьюмус, смотри-ка. Дождь пошёл, — его голос звучал странно радостно для такого мрачного вечера.

Кьюмус повернулся, и его обычно каменное лицо исказилось выражением, будто он смотрел на безнадёжно глупого щенка.

— Да не смотри ты на меня так, я просто радуюсь мелочам! — Пникон развёл руками, и капли дождя забарахтались в складках его плаща.

И тут, словно гром среди ясного неба (хотя небо как раз было совсем не ясным), Кьюмус заговорил. По-настоящему заговорил:

— Ты знаешь, я никогда не понимал, почему такого пьянчугу, как ты, допустили в королевскую гвардию... — его голос был низким, как ворчание далёкого грома. — И почему именно меня поставили тебе в пару. Вечно приходится быть твоей нянькой.

Пникон замер. Эти слова ударили больнее, чем любой меч. Его рот уже открывался для ответа, но Кьюмус резко развернулся и зашагал прочь, его сапоги хлюпали по лужам, сливаясь с шумом усиливающегося дождя.

— Ну и пошёл ты, Кьюмус, — пробормотал Пникон, бессильно махнув плащом.

И вдруг его лицо изменилось. Весёлая маска спала, обнажив усталость и горечь. Дождь лился сильнее, превращая улицы в мутные потоки. Молнии били в громоотводы, освещая город на мгновение ослепительно-белым светом.

Пникон побрёл без цели, позволяя дождю омывать своё лицо.

И тут — детский крик. Пронзительный, как нож сквозь шум ливня.

— Ох уж этот "новый" район... — Пникон скрипнул зубами, вспоминая, как Фластерион махнул рукой на эти трущобы.

Он юркнул в переулок, рука уже сжимала рукоять меча.

— Не трогай меня! — голосок дрожал между раскатами грома.

Пробежав несколько метров, Пникон увидел: огромный детина, похожий на гору мышц, тащил за руку девочку лет семи. Её платье было порвано, а лицо залито дождём и слезами.

— Именем короля Фластериона я приказываю тебе остановиться! — рёв Пникона перекрыл даже гром.

Меч вышел из ножен с металлическим шипением.

Бугай ошарашенно обернулся:

— Гвардеец?! А ты ещё тут откуда взялся?! — Он швырнул девочку в стену, и та свалилась в лужу. — Хорошо, что ты один... Сейчас посмотрим, насколько гвардейцы сильны.

Два пальца в рот — пронзительный свист.

Из темноты вышли трое таких же громил.

— Ну наглецы! — Пникон вскинул меч, капли дождя звонко стекали по клинку.

Пникон атаковал первым. Его меч взметнулся вверх, разрезая струи дождя, и обрушился на самого хилого из бандитов — тощего парнишку с впалыми щеками и мутными глазами.

Промагический порошок, — мелькнуло в голове Пникона.

Он видел таких на улицах — пустые взгляды, дрожащие руки, души, проданные за миг забытья. Когда-то, сорок лет назад, это вещество вливали в солдат перед битвой, чтобы те не боялись смерти. Теперь же оно просто пожирало людей изнутри.

Клинок со свистом рассек воздух — и рука наркомана отлетела в сторону, шлепнувшись в лужу с мутным всплеском.

— А-а-аргх! — вопль бандита слился с раскатом грома.

Но некогда было раздумывать — со спины напал второй, здоровяк почти такого же размера, как и тот, что держал девочку. Пникон едва успел поднять меч, блокируя удар тупой стороной клинка. Металл звонко застонал от напряжения.

— Ну же! — Пникон рванулся вперёд, всадив кулак в лицо нападавшему. Нос хрустнул, брызнула кровь. — Неужели весь ваш бойкий настрой пропал, как только настоящий гвардеец показал свою силу?

Он усмехался, но улыбка застыла, когда первый бугай, тот самый, что швырнул девочку, врезал ему в живот.

Уфф!

Воздух вырвался из лёгких. Пникон согнулся, мир поплыл перед глазами. А потом он увидел третьего — тот уже бежал на него, занося дубину.

И все трое — здоровяк, окровавленный нос и дубинщик — напали разом.

Дождь хлестал по лицу. Лужи брызгали под сапогами.

Пникон отбивался, как загнанный лев. Меч свистел, отражая удары, но их было слишком много.

— Ха-ха! Ну что, это всё, на что вы способны?! — кричал он, хотя каждый вздох обжигал рёбра.

— Заткнись!

Дубина прилетела в бровь.

Хруст.

Тёплая кровь хлынула по лицу, заливая левый глаз. Мир сузился до мутного пятна. Но Пникон не упал. Он не мог упасть. Потому что за его спиной, прижавшись к стене, дрожала та самая девочка.

Дождь хлестал по переулку, превращая грязь под ногами в мутную жижу. Капли, тяжёлые и холодные, падали на лицо Пникона, смешиваясь с кровью, стекающей из разбитой брови. Он стоял, согнувшись. Лезвие дрожало под его весом, отражая тусклый свет, пробивающийся сквозь пелену ливня.

"Неужели умру вот так, в переулке? Забьют до смерти пара наркоманов?"

Мысль пронеслась в сознании, острая и горькая. Пникон сжал зубы, чувствуя, как дрожь пробегает по измождённому телу. Годы брали своё — сорок лет, отданных службе, сорок лет, прожитых в тени королевского знамени. И теперь — вот так? В грязной луже, под пинки уличного отребья?

И тогда он услышал.

Сквозь шум дождя, сквозь собственное тяжёлое дыхание — тоненький голосок, знакомый до боли.

"Папа..."

Пникон резко обернулся, сердце ёкнуло где-то в груди. Но за спиной, кроме мокрых стен и разбитых ящиков, никого не было.

"Алиса?" — прошептал он, и в тот же миг дубина врезалась ему в грудь.

Боль вспыхнула, разливаясь горячими волнами. Колени подкосились, но он не упал — лишь покачнулся, успев схватиться за меч.

— Ты чего, мужик, на старости лет мерещится что-то? — хрипло рассмеялся бандит, размахивая дубиной.

Пникон не ответил. Он чувствовал, как силы покидают его, как тело становится тяжёлым, словно налитым свинцом. Но где-то внутри, в самой глубине, вспыхнула искра.

"Нет. Я умру не просто так. Я умру, защищая эту девочку. Хотя бы её..."

Он вдохнул полной грудью — резко, с хрипом, — и выпрямился. Меч дрогнул в его руке, но не упал. Второе дыхание, знакомое каждому воину, влило в жилы новую ярость.

Бандиты отпрянули.

Пникон атаковал.

Его клинок взметнулся вверх, рассекая струи дождя, и обрушился вниз с такой силой, что перерубил голень одного из громил чуть ниже колена.

— А-а-аргх!

Крик потонул в грохоте грома. Бандит рухнул, хватаясь за культю, из которой хлестала алая струя, тут же смываемая дождём.

— Вас осталось двое, — Пникон оскалился, вытирая кровь с губ. — Что будете делать?

Но ответа не последовало. Вместо него — резкая боль в боку.

Он медленно опустил взгляд.

Клинок. Тонкий, грязный, торчащий из-под рёбер.

— Трое, — прошипел за спиной тот самый худой наркоман, которого он когда-то лишил руки.

Пникон повернулся, лицо исказилось гримасой боли — и всадил меч ему в живот.

— Я сказал... двое...

Меч выскользнул из ослабевших пальцев. Пникон осел на одно колено, хватая ртом воздух. Кровь сочилась сквозь пальцы, прижимаемые к ране, тёплая и липкая.

Удары посыпались снова.

Пинки, кулаки, дубина — всё слилось в один сплошной гул. Пникон уже не чувствовал боли. Он лежал на спине, глядя в чёрное небо, по которому ползли тяжёлые тучи. Дождь падал на лицо, омывая кровь, смывая грязь.

"Скоро встретимся, Алиса..."

Он закрыл глаза.

И вдруг — тишина.

Удары прекратились.

Через мгновение послышалось копошение — быстрые шаги, сдавленные вскрики, глухие удары.

А затем — голос.

Чистый, звонкий, знакомый до боли.

— "О, Богиня Добра и Света, услышь же мой возглас и придай мне сил! Лечение!"

Тепло заклинания разливалось по израненному телу Пникона, словно солнечный свет после долгой зимы. Он медленно приоткрыл один глаз, и сквозь пелену дождя увидел знакомый силуэт, склонившийся над ним.

- К-Кьюмус... - выдохнул он, с трудом выговаривая слова. Каждая буква давалась с усилием, будто вытаскивалась из самой глубины груди. - Ты всё же пришёл...

Кьюмус стоял над ним, его обычно каменное лицо было напряжено. Дождь стекал по щекам, смешиваясь с потом, а в глазах - необычная для него тревога.

- Ты же мой напарник, - коротко бросил он, протягивая руку.

Пальцы Пникона сжали его ладонь, и Кьюмус легко поднял его, будто тот весил не больше ребёнка. Даже после исцеления тело ныло - мышцы кричали от перенапряжения, кости гудели, как натянутые струны.

Они обернулись к девочке. Она стояла, прижавшись к мокрой стене, её огромные глаза, полные слёз, смотрели на них с детским доверием.

- Теперь всё в порядке, - хрипло сказал Пникон, непроизвольно прижимая руку к боку, где ещё несколько минут назад зияла рана.

Кьюмус молча подошёл к ребёнку и поднял её на руки. Девочка тут же прижалась к его плечу, маленькие пальцы вцепились в плащ.

И в этот момент - грохот, от которого задрожала земля. Где-то за городской стеной взметнулся в небо пурпурный луч, осветив тучи зловещим сиянием. Он резал тьму, как клинок, достигая самых облаков.

- Это ещё что за чертовщина... - пробормотал Пникон, щурясь от внезапного света. В его голосе смешались усталость и тревога.

Кьюмус, крепче прижимая к себе дрожащую девочку, неожиданно ответил - сегодня он говорил больше, чем за последний год:

- Мне кажется... Это Трак.

Над городом повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только шумом дождя. Три фигуры - двое гвардейцев и ребёнок - стояли, глядя на пурпурный столб света, предвещавший нечто куда более страшное, чем уличные бандиты.

Конец 13 главы

Глава написана в память о моём друге Павле Pnik12. Он погиб защищая маленькую девочку от насильника. Герои не носят плащи…