Последний рассвет

###

Три дня пролетели как одно мгновение. Мы тренировались до кровавого пота, до дрожи в мышцах, до состояния, когда тело отказывалось подчиняться, но мы всё равно вставали и продолжали. Горо смотрел на нас со странным выражением — смесь гордости и тревоги. Он знал, что мы задумали. Знал и ничего не говорил. Может, потому что сам в молодости был таким же безумным. Может, потому что понимал: некоторых вещей нельзя избежать, через них можно только пройти.

— Вы идиоты, — сказал он на второй день, глядя, как мы оттачиваем совместные атаки. — Полные идиоты. Вас убьют. Вы даже не представляете, что вас ждет в том ущелье.

— Представляем, — ответил я, останавливаясь и вытирая пот со лба. — Но если мы не пойдем — Кагеяма пойдет один. И тогда его убьют точно.

Горо посмотрел на Кагеяму. Тот стоял, сжав кулаки, с каменным лицом, но в глазах горело такое отчаяние, что даже Горо отвел взгляд.

— Ладно, — буркнул он. — Делайте что хотите. Но если выживете — назад путь в Тень Деревни заказан. Вы станете изгоями. Предателями, которые пошли против приказа.

— Мы не против приказа, — возразил я. — Мы просто хотим спасти друга.

Горо усмехнулся — криво, горько.

— Друг. В нашем мире это слово ничего не значит. Но... — он помолчал. — Может, именно поэтому вы выживете. Потому что у вас есть то, чего нет у них.

И ушел, оставив нас гадать, что он имел в виду.

На третью ночь я собрал всех на заднем дворе. Луна светила ярко, тени были глубокими, четкими. Мы стояли кружком — Каори, Дайсуке, Молчун, Кагеяма. Моя команда. Моя семья. Единственная, что у меня была в этом жестоком мире.

— Я обещал вам сюрприз, — начал я, глядя каждому в глаза. — Но сначала вы должны кое-что понять. Я не просто сирота из Трущоб. Во мне живет нечто. Древнее. Опасное. Оно часть меня, а я часть его. И завтра, когда мы пойдем в ущелье, вы можете это увидеть. Увидеть то, что обычно люди видят только в кошмарах.

Каори нахмурилась. Дайсуке побледнел. Молчун, как всегда, молчал, но в его глазах мелькнуло любопытство. Кагеяма сжал кулаки.

— Покажи, — сказал он. — Мы должны знать.

Я кивнул и закрыл глаза.

— Курагари. Выходи.

Тишина. Ничего не происходило. Я уже начал волноваться, как вдруг воздух вокруг нас изменился. Стал плотнее, холоднее. Тени на стенах, на земле, на лицах моих друзей — они зашевелились. Зажили своей жизнью.

— Охренеть... — выдохнул Дайсуке, пятясь назад.

Тени собрались в центре круга, сплелись в черный клубок, и из этого клубка начало формироваться лицо. Человеческое, но не совсем — слишком правильное, слишком древнее, с глазами, в которых горела вечность.

— Здравствуйте, дети, — прошелестел Курагари. — Я — тот, кого забыли. Я — тень этого мальчика. И я иду с вами в ущелье.

Каори замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. Молчун медленно потянулся к оружию, но остановился, поймав мой взгляд. Кагеяма стоял как вкопанный, но в его глазах не было страха — только изумление.

— Ты... ты демон? — спросил он.

— Я был человеком, — ответил Курагари. — Очень давно. Потом стал этим. А теперь я часть Рэна. Мы одно целое. Троньте его — тронете меня. Предайте его — я найду вас даже в мире мертвых.

— Мы не предадим, — твердо сказала Каори, делая шаг вперед. — Он спас нас. Не раз. Он наш.

Курагари смотрел на нее долго, изучающе. Потом его лицо дрогнуло — почти улыбнулось.

— Хорошая девочка, — прошелестел он. — Смелая. Верная. Береги ее, Рэн. Такие редко встречаются.

— Буду, — ответил я.

— А теперь, — тень повернулась ко всем, — запомните главное. Завтра вы встретите не просто людей. Кусари — это не клан. Это болезнь. Они продали души за силу. В каждом из них живет частица тьмы, которую они не могут контролировать. Но у вас есть преимущество. Вы не одни. Вы вместе. И вы знаете, за что боретесь.

— За Кагеяму, — сказал Молчун.

— За себя, — добавила Каори.

— За правду, — прошептал Дайсуке.

— За отца, — выдохнул Кагеяма.

Курагари кивнул и медленно втянулся обратно в мою тень. Луна снова засияла ровно, тени замерли. Но в воздухе осталось что-то — древнее, торжественное. Благословение или проклятие? Я не знал.

— Завтра на рассвете, — сказал я. — Идите спать. Нам нужны силы.

Никто не двинулся с места. Они смотрели на меня — иначе, чем раньше. С уважением? Со страхом? С любовью? Все сразу.

— Ты не просто лидер, — тихо сказала Каори. — Ты... другой. Мы пойдем за тобой куда угодно. Даже в ущелье Забвения.

— Даже в ад, — усмехнулся Кагеяма.

— Тогда пошли спать, — улыбнулся я. — Завтра у нас свидание с адом.

Я не спал в ту ночь. Лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и думал. О матери, об отце, которого не знал, о Горо, о Курагари, о друзьях, которые доверили мне свои жизни. О том, что завтра кто-то из нас может не вернуться.

«Не накручивай себя, малой, — прошелестел Курагари. — Ты сделал всё, что мог. Остальное — в руках судьбы».

— Я не верю в судьбу, — ответил я. — Я верю в нас.

«И правильно. Потому что судьба — это то, что слабые придумали, чтобы оправдать свои поражения. А мы — не слабые».

— Нет. Не слабые.

Под утро я все же задремал. И мне приснился сон. Странный, яркий, почти реальный. Я стоял на краю ущелья, и ветер бил в лицо. Рядом стояла мать — молодая, красивая, какой я ее почти не помнил.

— Ты вырос, Рэн, — сказала она, улыбаясь. — Стал сильным. Я горжусь тобой.

— Мама...

— Иди, — она коснулась моей щеки прохладной рукой. — Иди и не бойся. Я всегда с тобой. В твоем сердце.

Я проснулся от того, что Каори трясла меня за плечо.

— Вставай, — шептала она. — Рассвет.

Я сел, прогоняя остатки сна. За окном серело небо. Последний рассвет перед боем.

Мы собрались на заднем дворе. Горо стоял в стороне, молчаливый, как статуя. В руках он держал пять протекторов — старых, потертых, с символом Конохи.

— Это ваши отцы, — сказал он, раздавая каждому. — Носите. Может, защитят.

Кагеяма взял протектор дрожащими руками — это был отцовский. Я прижал холодный металл к груди. Мать хранила такой же в сундуке. Теперь он был со мной.

— Спасибо, — сказал я Горо.

Он кивнул, не глядя на меня.

— Возвращайтесь, — буркнул. — Все. Иначе я лично найду вас на том свете и прибью за глупость.

Мы улыбнулись и двинулись в путь.

Дорога к ущелью заняла несколько часов. Лес редел, сменяясь каменистыми склонами. Воздух становился холоднее, тяжелее. Пахло серой — тем самым запахом, который я запомнил в ночь покушения.

— Близко, — сказал Курагари. — Я чувствую их. Много. И что-то еще... что-то древнее. То, что спало века.

— Опасное?

— Очень. Держитесь вместе. И не разбегайтесь, что бы ни случилось.

Ущелье Забвения открылось перед нами внезапно — разлом в земле, уходящий в темноту. Стены были красными, как старая кровь. Со дна поднимался пар, пахнущий серой и смертью.

— Там, — указал Кагеяма. — Я чувствую... отца.

— Он мертв, — жестко сказала Каори. — Не обманывай себя.

— Я знаю. Но его убийцы — там.

Мы начали спуск. Камни сыпались из-под ног, приходилось цепляться за выступы, помогать друг другу. Молчун тащил Дайсуке, который то и дело оступался. Каори шла первой, высматривая опасность. Кагеяма замыкал шествие, сжимая в руке кунай.

На дне ущелья было темно, хоть глаз выколи. Я зажег факел, и оранжевый свет выхватил из тьмы стены, покрытые странными письменами. Древними. Ритуальными.

— Кусари, — прошептал Курагари. — Их работа. Они искали вход.

— Вход куда?

— В мир, откуда нет возврата.

Мы двинулись дальше. Туннель вел вглубь скалы, расширяясь, превращаясь в пещеру. И там, в глубине, горел свет. Красный, пульсирующий, живой.

— Алтарь, — выдохнул Дайсуке.

Мы замерли у входа. В центре пещеры стоял каменный постамент, вокруг которого суетились фигуры в черных балахонах. Они что-то шептали, чертили на полу круги, и в центре этих кругов лежало тело. Мужчина. Седой, изможденный, но живой.

— Отец! — закричал Кагеяма и рванул вперед, прежде чем мы успели его остановить.

— Кагеяма, нет!

Но было поздно. Черные фигуры обернулись, и в красном свете алтаря я увидел их лица. Мертвые. Пустые. Глаза горели тем же огнем, что и камень.

— Гости, — прошелестел один из них, самый старый, с лицом, похожим на череп. — Давно у нас не было гостей. Особенно таких... юных.

— Отойдите от отца! — Кагеяма взмахнул кунаем, но старик даже не двинулся. Просто поднял руку, и Кагеяму отбросило к стене, словно тряпичную куклу.

— Кагеяма! — Каори бросилась к нему, но я схватил ее за руку.

— Стой! Это ловушка!

— Умный мальчик, — улыбнулся старик безгубым ртом. — Но поздно. Вы уже здесь. А здесь никто не уходит.

— Курагари! — крикнул я.

Тень взорвалась. Черная масса хлынула из-под моих ног, закрывая нас щитом. Старик удивленно вскинул бровь.

— Ого... Давно я не чувствовал такой силы. Кто ты, мальчик?

— Твой кошмар, — ответил я, и мы атаковали.

Бой был коротким и страшным. Кусари оказались сильнее, чем мы думали. Они двигались быстрее тени, их удары были точны и смертоносны. Дайсуке упал через минуту, схватившись за располосованную грудь. Молчун прикрывал его, отбиваясь от двоих сразу. Каори билась как дикая кошка, но силы были неравны.

Я рвался к старику, понимая: если не убрать главаря, мы все здесь ляжем. Курагари метал щупальца тени, сковывая врагов, но их было слишком много.

— Ко мне! — закричал Кагеяма, поднимаясь с окровавленным лицом. — Отец, ко мне!

И вдруг тело на алтаре дернулось. Мужчина открыл глаза. Мертвые, пустые — но в них мелькнуло что-то живое. Узнавание.

— Сын... — прохрипел он. — Ты пришел...

— Отец!

— Беги... — выдохнул мужчина, с трупов поднимаясь. — Они... они используют меня... как ключ... к вратам...

— Каким вратам?!

Но ответа не последовало. Тело отца Кагеямы вдруг вспыхнуло красным светом, и алтарь начал раскрываться, как цветок. Из глубины хлынула тьма — настоящая, живая, голодная.

— ОТКРЫЛОСЬ! — завопил старик в экстазе. — Тысячу лет мы ждали! Врата открылись!

Из тьмы полезли твари. Не люди, не звери — нечто среднее, с множеством конечностей и глаз, горящих голодом. Они набросились на своих же создателей, разрывая Кусари в клочья. Крики наполнили пещеру.

— Рэн! — заорал Курагари. — Надо закрыть врата! Иначе они вырвутся наружу! Коноха погибнет!

— Как?!

— Только кровью! Той, что открыла их! Кровью отца Кагеямы! Но он уже мертв!

— Нет! — Кагеяма бросился к алтарю, но твари отшвырнули его. — Отец!

Я смотрел на это и понимал: выхода нет. Отец Кагеямы мертв, врата открыты, твари вырываются наружу. Мы проиграли.

«Не проиграли, малой», — вдруг тихо сказал Курагари. — «Есть еще один способ».

— Какой?

«Моя кровь. Вернее, то, что от нее осталось. Я — древний. Во мне течет сила, способная закрыть любые врата. Если я войду туда... если я отдам себя... врата закроются».

— Нет! — закричал я вслух. — Ты не можешь!

«Могу. И должен. Тысячу лет я ждал свободы. Но не такой ценой. Лучше уйти, чем смотреть, как этот мир пожирают твари».

— Курагари...

«Прощай, малой. Ты был лучшим, что случалось со мной за тысячу лет. Живи. И помни меня».

Тень отделилась от меня — впервые полностью, целиком. Черная фигура, похожая на человека, шагнула к алтарю. Твари зашипели, расступаясь перед ней — чувствовали древнюю силу.

— Курагари, нет! — я рванул за ним, но Каори и Молчун схватили меня за руки. — Пустите!

— Не смей! — закричала Каори сквозь слезы. — Он жертвует собой ради нас! Не смей обесценивать это!

Курагари обернулся на мгновение. Его лицо — мое лицо, но древнее, мудрое, усталое — улыбнулось.

— Спасибо за рассвет, малой. За ветер. За луну. За друзей. Я ухожу счастливым.

И он шагнул в алтарь.

Тьма взорвалась светом. Ослепительная вспышка разметала тварей, разнесла алтарь в щепки, отбросила нас к стенам пещеры. А когда свет погас, врата исчезли. Осталась только пустота и тишина.

— Курагари... — прошептал я, глядя на свою тень.

Она была обычной. Просто тенью. Пустой, безжизненной, немой.

Он ушел.

— Рэн... — Каори обняла меня, прижимая к себе. — Рэн, прости...

Я не плакал. Не мог. Внутри была только пустота, холодная, бесконечная, как те врата, что закрылись навсегда.

Дайсуке лежал у стены — живой, но тяжело раненный. Молчун сидел рядом, прижимая к груди разбитую руку. Кагеяма стоял на коленях перед тем местом, где был алтарь, и молчал. Его отец исчез. Навсегда.

Мы победили. Но цена... цена была невыносимой.

— Надо уходить, — сказал я наконец. Голос звучал чужо, глухо. — Скоро здесь все рухнет.

Мы подняли Дайсуке, подхватили друг друга и побрели к выходу. Я шел последним, глядя на свою тень. Пустую. Мертвую.

— Прощай, друг, — прошептал я. — Ты был лучшим.

На выходе из ущелья я обернулся. Красные стены, черное небо, запах серы и смерти. И вдруг — порыв ветра. Теплый, живой, пахнущий почему-то лугом и цветами. Он коснулся моего лица, и на мгновение мне показалось, что я слышу знакомый голос:

«Живи, малой. Радуйся рассвету. За нас двоих».

— Буду, — ответил я ветру. — Обещаю.

Мы поднялись на край ущелья, когда солнце уже клонилось к закату. Восемь часов ада, которые изменили всё. Я посмотрел на своих друзей — израненных, изможденных, но живых. Кагеяма плакал, не скрывая слез. Каори прижималась к моему плечу. Дайсуке бредил. Молчун молча смотрел в небо.

— Что дальше? — спросила Каори.

— Дальше? — я посмотрел на горизонт, туда, где темнели крыши Конохи. — Дальше — жить. За него. За них. За всех, кто не вернулся.

Мы двинулись вниз, к деревне, к новой жизни. Без Курагари, без тени, без древней силы. Но с памятью о том, кто отдал себя, чтобы мы могли видеть этот закат.

В тот вечер я впервые за долгое время заплакал. Сидя у костра, глядя на обычную, пустую тень, я плакал о друге, который стал мне ближе брата. И в этих слезах было не только горе, но и благодарность. За то, что он был. За то, что успел подарить мне рассвет.