Хлеб и Тени

Проснулся я от того, что кто-то настойчиво щекотал мне пятку. Спросонья я дернул ногой, пытаясь скинуть назойливое насекомое, но пальцы продолжало что-то щекотать — тонкое, прохладное и настойчивое.

— Да вставай ты, сонная тетеря! — раздался в голове знакомый хрипловатый голос. — Солнце уже вон где, а ты дрыхнешь, как убитый. Хотя, учитывая твое положение, убитым ты был бы разве что от голода.

Я сел на своем тощем футоне и ошалело уставился на собственную ногу. От моей пятки, по одеялу, тянулась тонкая черная нить — часть тени, которая, извиваясь, заканчивалась прямо надо мной, формируя в воздухе нечто, отдаленно напоминающее лицо. Два бледных, светящихся пятна там, где должны быть глаза, и щель рта, растянутая в ехидной усмешке.

— Доброе утро, сосед, — прошелестел Курагари. — Как спалось на древнем ужасе, забытом богами?

— Отвали, — буркнул я, растирая лицо ладонями. Голова гудела. Ночной разговор казался диким сном. Но тонкая теневая нить, все еще тянущаяся от моей пятки, доказывала обратное. — Ты всегда будешь так... проявляться?

— Только когда захочу, — нить втянулась обратно в мою собственную тень на полу, которая снова стала обычной, неподвижной. — И когда у тебя хватает чакры на такое баловство. А у тебя ее, как у комара. Так, едва теплится. Вчерашний фокус с кунаем выжал тебя досуха. Ты отрубился, даже не попрощавшись.

Я прислушался к себе. Действительно, чувствовалась какая-то странная пустота внутри, легкая слабость, будто я пробежал километр, хотя всего лишь сидел и смотрел на летающий нож.

— Это пройдет, — успокоил Курагари. — Чакра восстанавливается. Если есть, конечно. А у нас с едой, я так понимаю, напряг?

Желудок жалобно заурчал, подтверждая его слова. Вчерашний кусок хлеба, украденный утром, был последним. Денег не было. Материнские запасы закончились еще позавчера.

Я встал, натянул единственную теплую куртку — старую, штопаную-перештопаную материнскими руками, и сунул ноги в дырявые ботинки.

— Куда намылился? — поинтересовалась тень.

— На рынок. Надо что-то решать с едой.

— Опять воровать? — в голосе Курагари послышалась насмешка. — Прошлый раз тебя чуть не прибили. Эффективно, но травматично.

— А ты предлагаешь пойти и попросить милостыню? — огрызнулся я, завязывая шнурок. — Или, может, у тебя в тени завалялся кошелек с рё?

— Ну, вообще-то... — задумчиво протянул Курагари, и я почувствовал, как по полу пробежала легкая дрожь. Моя тень на мгновение стала глубже, чернее, и из-под старого сундука, где мать хранила вещи отца, выскользнуло что-то маленькое и блестящее. Монета. Одна-единственная медная монета достоинством в один рё.

Я уставился на нее, потом на свою тень.

— Откуда?

— Понятия не имею, — беззаботно ответил Курагари. — Валялась под половицей. Чувствую все, что касается моего пространства. А моё пространство — вся эта лачуга. За многие годы тут много чего накопилось. Гвозди, тряпки, пара монет... Надо будет инвентаризацию провести.

Одна монета. Этого хватит на миску риса в дешевой харчевне или на две лепешки. Не густо, но лучше, чем ничего.

— Ладно, — я спрятал монету в карман. — Пошли. Только не отсвечивай. И не разговаривай со мной при людях.

— Как скажешь, босс, — хмыкнула тень и затихла.

Рынок уже гудел. Торговцы раскладывали товар, домохозяйки шумно торговались, пахло свежей рыбой, жареным тестом и еще сотней запахов, от которых у голодного желудка начинало сводить спазмы. Я шел, стараясь держаться ближе к стенам, в тени навесов, чтобы быть незаметнее. Детей в Конохе было много, но чужие дети здесь были как кошки — либо ничьи, либо клановые. Ничьих не любили, их гоняли.

Я знал одно место. В дальнем конце рынка, там, где лавки были победнее и торговцы попроще, работала старуха, торговавшая подгоревшими лепешками. Она была подслеповата и не особенно следила за товаром. Пару раз мне удавалось стащить у нее лепешку, пока она отворачивалась. Сегодня у меня была монета, но я хотел растянуть ее надолго. Может, удастся выменять на две лепешки, если хорошо попросить.

Проходя мимо рыбных рядов, я замедлил шаг. Там, в грязной луже у прилавка, валялась пара мелких рыбешек, которые упали и которые торговка даже не стала поднимать. Грязные, но рыба есть рыба. Я покосился по сторонам и, сделав вид, что завязываю шнурок, быстро сунул руку в лужу.

— Ах ты мелкий воришка!

Рыбный торговец, здоровенный мужик с красной рожей, схватил меня за шиворот и приподнял над землей. Рыбешки выпали из моей руки обратно в лужу.

— Я ничего не крал! — закричал я, брыкаясь в воздухе. — Это отходы! Они валялись на земле!

— Отходы? — мужик тряхнул меня так, что зубы клацнули. — Это мой товар, понял, сопляк? А ну, пошли к страже!

Вокруг начали собираться зеваки. Кто-то смеялся, кто-то качал головой. Ситуация была паршивая. Стража Трущоб — это не просто полиция. Это шиноби низшего ранга, которым поручают самую грязную работу. Они могли и избить, и в карцер закинуть на пару дней. В Трущобах дети пропадали часто, и никого это не волновало.

«Спокойно, малой», — раздался в голове шепот Курагари. — «Дыши ровно. Я что-нибудь придумаю».

— Отпусти пацана, Тэцудо.

Голос был спокойный, усталый, но в нем чувствовалась сталь. Мужик с рыбой, Тэцудо, оглянулся и тут же выпустил меня из рук. Я шлепнулся в лужу, подняв фонтан грязных брызг.

Рядом стоял человек. Невысокий, в потертой куртке и старой широкополой шляпе, из-под которой виднелась только нижняя часть лица с небритым подбородком. На поясе висел короткий меч в простых ножнах. Самурай? В Конохе? Скорее, наемник или ронин, которых иногда нанимали для грязной работы. Но Тэцудо явно его знал и побаивался.

— Горо-сан, — залебезил торговец. — Этот щенок пытался украсть мою рыбу!

— Я видел, — человек, которого назвали Горой, даже не повернул головы в мою сторону. Он смотрел на торговца из-под полей шляпы. — Он поднял то, что ты выбросил. Отходы. Ты сам кинул их в лужу пять минут назад, когда чистил прилавок. Я видел.

Тэцудо побагровел еще сильнее, но спорить не решился.

— Пусть проваливает, и чтобы духу его здесь не было, — буркнул он, отворачиваясь.

Горо, наконец, посмотрел на меня. Из-под шляпы блеснули усталые, но цепкие глаза. Он окинул меня взглядом с ног до головы — грязного, мокрого, трясущегося от холода и злости.

— Вставай, — коротко бросил он. — Пойдем.

— К-куда? — спросил я, поднимаясь.

— Есть хочешь? — вопрос был риторическим. Он уже развернулся и пошел прочь от рынка, не оглядываясь, уверенный, что я пойду за ним. И я пошел. Потому что выбора не было, а еще потому, что от него пахло опасностью и почему-то... безопасностью одновременно. Странное сочетание.

Курагари молчал, но я чувствовал его присутствие где-то на грани сознания, настороженное, готовое вмешаться.

Горо привел меня в маленькую харчевню на окраине Трущоб, где пахло дешевым мясным бульоном и пареным рисом. Место было грязное, за столами сидели рабочие и несколько подозрительных типов в потертых плащах, но мне сейчас было плевать. Горо заказал две большие миски горячего рамена с мясом и поставил одну передо мной.

— Ешь, — сказал он и принялся за свою.

Я набросился на еду, обжигаясь, давясь, но не в силах остановиться. Горячий бульон разливался по желудку живительным теплом, мясо таяло во рту. Я не ел горячего уже неделю. Казалось, я не ел никогда в жизни.

Горо молча смотрел, как я ем. Когда миска опустела, он подозвал служанку и заказал еще одну.

— Ты сын Сакуры, — сказал он, когда я начал вторую. Это был не вопрос. Утверждение.

Я замер с ложкой у рта. Сакурой звали мою мать. Я осторожно кивнул.

— Знал твоего отца, — Горо отхлебнул бульон. — Кенджи. Хороший был шиноби. Не гений, но крепкий середняк. Мы вместе в одной команде начинали. Он погиб на границе. Дурацкая смерть. Засада, стрела с ядом. Даже не успел ничего сделать.

Я молчал, переваривая информацию. Мать никогда не рассказывала подробностей об отце. Только то, что он был шиноби и что она его любила.

— Думал, вы как-то держитесь, — продолжил Горо. — Сакура работала, я иногда подкидывал ей мелочь, когда мог. А позавчера прихожу к ней, а соседи говорят — умерла. И парень ее куда-то делся. Ищу тебя второй день.

Он отодвинул пустую миску и внимательно посмотрел на меня.

— Сколько тебе? Семь? Восемь? В таком возрасте в Трущобах долго не живут. Либо в банду сбиваются, либо дохнут. У тебя есть выбор, парень. Вернуться обратно и дохнуть, или пойти со мной.

— Куда? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает странное волнение.

— Есть одно место, — Горо понизил голос. — Не деревня, не Академия. Место для таких, как мы. Для тех, кто не вписался в кланы, но хочет жить и, может быть, однажды стать кем-то большим, чем мусор на обочине. Место, где учатся по-настоящему. Где платят не за происхождение, а за умение работать руками, головой и, если надо, ножом.

— Шиноби? — уточнил я.

Горо усмехнулся. Криво, устало.

— Можно и так сказать. Мы называем себя Тенью Деревни. Мы делаем то, за что клановые не любят пачкать руки. Охрана, разведка, иногда... устранение проблем. Не для слабаков. Но если выживешь — получишь больше, чем эти напыщенные индюки в Академии. Получишь настоящую жизнь.

Он замолчал, давая мне время подумать.

— Я согласен, — сказал я, не раздумывая.

Горо удивился. Он ожидал колебаний, страха, вопросов. А я просто сказал «да». Потому что за эту неделю я понял главное: в этом мире слабые умирают. Трущобы, Академия, деревня — неважно. Везде одни и те же законы. А у меня теперь есть не только я. У меня есть Курагари. И если есть место, где учат выживать по-настоящему — это шанс. Мой шанс.

— Смелый, — хмыкнул Горо. — Или глупый. Посмотрим. Доедай, и пошли.

Выходя из харчевни, я почувствовал легкое покалывание в пятке. Курагари.

«Неплохой поворот, малой», — прошелестел его голос. — «Мне нравится этот мужик. В нем чувствуется сила. И тьма. Он убивал. Много. Будет интересно».

«Заткнись», — мысленно ответил я. — «Не отсвечивай. И вообще, ты мог бы мне помочь на рынке? Сделать что-то?»

«Мог бы, — лениво отозвался Курагари. — Но ты должен учиться сам. Я твой козырь, а не костыль. К тому же, я же не знал, что все так обернется. Видишь, как удачно вышло? Судьба, малой. Судьба».

Я мысленно закатил глаза и поспешил за Горой, который уже скрылся за поворотом узкой улочки.

Мы шли долго. Прочь от рынка, прочь от Трущоб, в ту часть Конохи, которую я почти не знал — старые кварталы у подножия скал, где жили те, кто не имел клановых имен, но имел деньги. Дома здесь были поприличнее, улицы почище, людей меньше. Горо петлял между зданиями, иногда сворачивал в проходные дворы, проходил сквозь какие-то развалюхи, и я понял, что меня специально запутывают, чтобы я не запомнил дорогу. Умно.

Наконец мы остановились перед ничем не примечательным двухэтажным домом из потемневшего дерева. Вывески не было, окна заколочены ставнями, дверь обита железом.

— С этого момента, — Горо повернулся ко мне, и его лицо стало жестким, как камень, — ты забываешь свое имя. Ты забываешь, что у тебя была мать, отец, прошлое. Ты никто. Ты пустое место. Если спросят — ты сирота, подобранный на улице. Имя тебе дадут здесь, если заслужишь. Понял?

— Понял, — кивнул я.

— Повтори.

— Я никто. Я пустое место.

Горо удовлетворенно кивнул и постучал в дверь три раза, потом еще два, особым ритмом. Дверь бесшумно отъехала в сторону, и мы вошли в темноту.

Внутри пахло деревом, маслом для оружия и потом. Много людей в одном месте. Глаза привыкли не сразу, но когда привыкли, я увидел длинное помещение, похожее на казарму. Вдоль стен стояли двухъярусные койки, в центре — длинный стол, за которым сидело несколько человек. Все как один — невзрачные, одетые в серое и черное, с лицами, которые невозможно запомнить. Они ели, чистили оружие, молча перебрасывались взглядами. Никто не обратил на нас внимания, но я чувствовал, что каждый из них зафиксировал мое появление.

— Новенький? — раздался голос сверху.

Я поднял голову. На втором ярусе, свесив ноги с кровати, сидел парень. Лет двенадцати-тринадцати, с темными, почти черными глазами и длинными волосами, собранными в хвост. Он улыбался, но улыбка была недоброй. Хищной.

— Заткнись, Кагеяма, — бросил Горо даже не глядя на него. — Не твоего ума дело.

— Да я просто спросил, Горо-сан, — парень пожал плечами, но взгляд его так и сверлил меня. — Интересно, сколько этот продержится. Месяц? Неделю?

— Ты в своем первом дне сколько продержался? — усмехнулся кто-то из-за стола.

Кагеяма скривился, спрыгнул с кровати и, проходя мимо меня, чуть замедлил шаг, задев плечом.

— Слабак, — прошептал он так, чтобы слышала только я. — Пахнешь страхом. Здесь такие долго не живут.

И ушел.

Горо проводил его взглядом и положил руку мне на плечо.

— Не обращай внимания. Кагеяма здесь главный задира. Пока не тронет — терпи. Тронет — бей. Даже если проиграешь. Здесь уважают только тех, кто умеет давать сдачи. Понял?

Я кивнул. Внутри у меня все кипело. Страх? Да. Но еще злость. На этого Кагеяму, на Горо за его холодность, на весь этот мир.

«Спокойно, малой», — прошептал Курагари. — «Мы еще покажем этому хвостатому, кто тут слабак. Но не сейчас. Сейчас — слушай, смотри, учись. И запоминай каждую тень в этом доме».

Я глубоко вздохнул, прогоняя дрожь, и шагнул вслед за Горой вглубь казармы, в свою новую жизнь. В место, где учатся быть тенью. Где моя собственная тень станет моим главным оружием. И где древний ужас, спящий во мне, наконец, начнет пробуждаться по-настоящему.