Мана — это не кислород
Глава 39: Мана — это не кислород
— Боже мой… Э-это ведь песчаный червь?! — Люси, девушка с Железноклешнёвым Крабом и младшая сестра Сэма, сделала шаг назад. Она боялась, что чудовище, всё ещё подёргивающееся от остаточной электрической энергии, внезапно вскочит и размажет её в лепёшку.
— Это высокоранговый зверь! — воскликнул кто-то ещё.
Шум снаружи заставил Эдвина, который разговаривал по связи внутри автобуса, бросить взгляд в окно. Его глаза сузились, когда он увидел Годфри и труп песчаного червя.
Это было существо, которое, по его мнению, ни один из учеников — за исключением, возможно, Изольды — не смог бы убить. У Дейла был шанс из-за электрической силы его призыва, но кроме него ни у кого не было подобной огневой мощи.
Из-за крайней сложности убийства песчаного червя, очки за него приравнивались к очкам за высшего высокорангового зверя.
— Он вернулся, — сказал Эдвин.
— Уже? — разочарованный голос Себастьяна прозвучал в приёмнике. — Прошло всего три дня. Обычно в это время большинство только привыкают, а рост убийств начинается ближе к концу первой недели.
Он тяжело вздохнул.
— С Годфри всё иначе, боюсь, — Эдвин покачал головой и посмотрел на планшет с результатами, который держала перед ним Джулия.
— Иначе? В каком смысле?
— Пятьдесят низкоранговых рапторов, двадцать элитных рапторов и один высокоранговый песчаный червь, который из-за сложности убийства засчитывается как высший. В сумме — сто очков за три дня, — ответил Эдвин.
На другом конце связи глаза Себастьяна медленно расширились. Он сцепил пальцы, уперев локти в стол.
— Значит, за время, когда он должен был лишь адаптироваться к самым суровым условиям местности, он убил песчаного червя и набрал сто очков. Понимаю.
— Ах да, я чуть не забыла, — добавила Джулия, и выражение лица Эдвина мгновенно стало мрачным, словно его посетило дурное предчувствие.
— Что ещё? — быстро спросил он, его голос наложился на голос директора, всё ещё находившегося на линии.
— Его призывы говорят. Тот, что с огромным луком, говорил со мной… довольно агрессивно. И, думаю, тот, что с мечом и щитом, тоже способен говорить. Годфри никак не отреагировал, значит, они говорили и раньше.
По спине Эдвина пробежал холодок, в то время как Себастьян задумчиво хмыкнул.
— Может, они подстрекают его завоевать мир?
Резкое предположение Эдвина вызвало у Себастьяна холодное фырканье.
— Не все — Каин. Существуют редкие призывы, которым нужна не только мана, как, например, призыв Роланда Дэниелса. Призыв Каина жаждал страха, и именно это его слабовольный призыватель, искривлённый собственным существом, и дал ему.
Годфри иной. Это уверенный в себе мальчик, который даже без призыва считал, что способен выжить в этом мире. У него крепкий разум — и у него есть мы, чтобы направлять его.
Пока разговор между преподавателями продолжался, Годфри направился к столовой под широким навесом. Он схватил бутылку воды, осушил её за один раз и плеснул остатки себе на лицо.
Он просто игнорировал шёпот и взгляды. Сел, поел — и ушёл.
Наблюдая, как он направляется к каменному образованию, изгибающемуся словно мост, Джулия поджала губы.
— Он не выглядит счастливым, что вернулся, — сказала она, повернувшись к Эдвину.
Тот закончил разговор, убрал устройство и откинулся в кресле, глядя в окно, за которым удалялся Годфри.
— Он мог бы просто вернуться, — тихо добавила Джулия. — Это ведь не провал.
— Не может, — Эдвин закрыл глаза. — В нём не осталось ни капли маны. Он достиг предела.
Он тяжело выдохнул.
— Должны быть последствия позднего пробуждения. Изольда начала учиться медитации в восемнадцать месяцев и стала мастером уже в четыре года. В том возрасте она могла медитировать часами.
Сноу пробудился в девять лет. Дейл — в одиннадцать. Сесил — в десять. Даже самые «медленные» имели как минимум год форы. А у Годфри — едва ли два месяца.
Он медленно открыл глаза.
— Кстати… что именно сказал рыцарь?
Спустя несколько часов Эдвин обходил лагерь. Большинство студентов, решивших остаться, уже были в палатках: кто-то спал, кто-то ещё бодрствовал, но все находились под наблюдением.
На стороне Поляриса всё выглядело иначе. Там стояло высокотехнологичное ограждение с наёмниками на постах. Их палатки были не маленькими, как здесь, а напоминали дома — по одной на студента.
Очевидно, эти ученики прибыли сюда не ради испытаний, а скорее ради экскурсии.
Эдвин не испытывал к ним особой неприязни. Большинство из этих детей знали, что их жизнь будет направляться родителями, так зачем рисковать, если в этом нет необходимости? Их высокомерие рождалось не из личной силы, а из богатства.
Лишь немногие из студентов Поляриса, всё ещё находившиеся снаружи, действительно намеревались стать Бойцами гильдий.
Отмахнувшись от мыслей, Эдвин направился к каменному образованию.
Он тяжело вздохнул, увидев Годфри, всё ещё сидящего со скрещёнными ногами на каменном «мосту». Тусклый лунный свет падал на его напряжённое лицо — медитация явно не шла.
— Спина сгорблена. Выпрями её. Грудь вперёд.
На губах Эдвина появилась слабая улыбка, когда он увидел, как Годфри послушно исправляет позу.
— Ты не вдыхаешь ману. Это не кислород.
Она, конечно, повсюду, как воздух, но её нельзя «дышать». Перестань представлять это так — и всё пойдёт лучше.
Он засунул руки в карманы и огляделся, в то время как Годфри, который всегда думал, что «вдыхает» ману, внезапно начал ощущать, как она собирается в его мышцах, накапливается там, словно сахар в виде жира, и частично перетекает в пространство его души.
— Ты заметил, что стал внимательнее к окружению? — спросил Эдвин.
— Да, — ответил Годфри.
Эдвин кивнул.
— Медитация — это не взгляд внутрь себя. Это умение слушать и чувствовать, чтобы скрытая часть тебя могла работать.
Он уже собирался уйти обратно к палаткам, когда тихий, искренний голос Годфри прозвучал у него за спиной:
— Спасибо.
Эдвин тяжело выдохнул и поднял взгляд к небу.
— Когда ты пробудился… что ты увидел в пространстве своей души? Двух рыцарей?
— Нет, — ответил Годфри. — Только дворец.
Ответ заставил глаза Эдвина распахнуться до предела.
Дворец?! Нечто неодушевлённое?!
Тогда… размещались ли рыцари внутри этого дворца?
Возможно, директор был прав — то, что они видели, вовсе не являлось полной картиной.
Могло быть нечто большее.