Всегда с тобой. Финал 1 тома.

Время: 21:30.

Дверь закрывается.

За спиной — щелчок замка. Мы с Сарой стоим в прихожей. Полумрак. Общий свет не включаем.

Прогулка в парке была... жесть. Столько всего. Я задремала на обратном пути в поезде, проснулась, когда мы уже подъехали и нужно было выходить. Проснулась на плече у Сары. Она ткнула меня пальцем в щёку и улыбнулась. И я... Мне кажется, мой мозг до сих пор спит. Или просто отказывается осознавать реальность.

Наши тапочки стоят на своих местах: мои розовые, её чёрные.

Наша фотка в рамочке, где у Сары след от моей помады на щеке — на тумбе в прихожей.

Плюшевый Генерал Единорог стоит напротив двери, караулил, пока нас не было.

Сара снимает кеды. Медленно. Очень медленно, словно каждый жест — прощание.

В доме тихо. Я аккуратно пристроила свои белые с фиолетовыми шнурками рядом — ровно, как всегда. Сумки брошены у стены.

— Я в душ, — говорит Сара, но не двигается. Голос хриплый от молчания в поезде.

— Иди, — отвечаю я, но тоже стою. Тоже хрипло.

Тишина.

Потом Сара делает шаг. Один. Пауза. Второй. Оказывается вплотную.

На ней всё ещё эта бордовая водолазка, а я в своём белом платье, помятом после поезда, с бантом, который чудом держится.

Сара протягивает руку и выдёргивает мой бант. Бросает его к нашей фотографии на тумбе.

Мои волосы падают на плечи — фиолетовые, растрёпанные, пахнущие вечерним парком и всё ещё пахнущие ванилью.

— Так лучше, — хрипло говорит Сара.

— Ты тоже распусти, — наконец я поднимаю на неё глаза.

Сара усмехается — привычно, одним уголком рта. Тянет резинку. Её красный, вечно небрежный хвост рассыпается по плечам, закрывая щёки, шею, ключицы. В полумраке прихожей она кажется другой — не той дерзкой Сарой, что вечно подкалывает всех вокруг, а той, которую вижу только я.

Мы смотрим друг на друга.

Ничего не говорим.

Потом Сара разворачивается и направляется к лестнице на второй этаж. Я — за ней. Не потому что надо мыться. Потому что нельзя разделяться.

— Я в душ? — говорит она. Или спрашивает.

— Набери ванну, посидим... — отвечаю я.

21:58.

Шум воды.

Пар заволакивает зеркало.

Оставили только свет от ночника рядом с раковиной — так более атмосферно.

Мы сидим в ванне друг напротив друга. Ванная небольшая, поэтому наши ноги неизбежно пересекаются, переплетаются где-то посередине.

Горячая вода, в которой можно раствориться. Смыть этот день. Смыть страх перед завтра.

Смотрю на Сару. На её плечи, выступающие из воды.

Следы. От жизни. От отца. От всего, что она прячет за своей вечной ухмылкой.

— Не пялься, — беззлобно говорит Сара, отводя взгляд в сторону. Но щёки её чуть розовеют — или это от пара?

— Я рисую тебя в голове, — отвечаю с невинным видом. — На память.

Сара замолкает. Потом берёт мочалку, намыливает её своим персиковым гелем и молча протягивает мне.

Пар продолжает подниматься.

Принимаю мочалку. Сара плавно разворачивается ко мне спиной — без резких движений, чтобы не расплескать воду. И я начинаю водить мочалкой по её спине. Медленно, бережно, будто смываю не грязь после парка, а всё, что налипло за эти годы. Синяки. Страхи. Крики за стеной. Ночные кошмары. Слёзы, которые Сара никогда не показывает.

— Ты, типа, как мамочка, старшенькая? — бормочет Сара. Голос приглушённый, почти детский.

— Не бойся, я не буду тебе звонить и спрашивать, поела ли ты, младшенькая... — тихо смеюсь в ответ.

— Будешь.

— Ну да... буду.

Пауза.

Вода плещется о края.

Продолжаю водить мочалкой по её спине. Провожу по каждому позвонку, по каждой линии, которую знаю наизусть.

Сара молчит, позволяя себя касаться. Позволяя заботиться. Впервые за всё время — позволяет.

Напряжение потихоньку спадает, и мы решаемся обсудить сегодняшний день. Начинаем с простого.

— Ахико сегодня была такая лапочка, скажи? — мягко спрашивает Сара, глядя на меня через плечо.

— Агась! — я поправляю прядь мокрых волос, убирая их за спину. — Она была очень счастлива погулять с нами. Ну и от такого обильного внимания от Мако.

— Пха. Мако. Энергичный засранец, — коротко хмыкает Сара и опускает взгляд в воду перед собой. — Видела, как он остановил Горо?

— Не ожидала от него... — я продолжаю водить мочалкой по её спине. Сара перестаёт сутулиться, выпрямляется по струнке и садится на свои ноги, чтобы быть выше и открыть мне больший доступ к спине.

— А вы там за столом, когда... вот это вот всё, — Сара склоняет голову набок. — Когда Эмма выбежала, я ушла за ней... как отреагировали? Что было?

Понимаю, к чему она ведёт. Сара редко спрашивает прямо о том, что её волнует по-настоящему. Всегда кружит, ходит вокруг, как кошка вокруг мышки.

— Мы сначала ничего не поняли, а потом как поняли! — начинаю я. Мои массирующие движения почти останавливаются, лишь пена стекает по её шрамам на спине. — Ахико пыталась спросить, я пыталась, но Мако быстро нас остановил, сказал, что всё в порядке. И в этот момент... Горо как будто психанул. Стукнул стаканом о столик, встал, потом извинился перед всеми, взял паузу, а потом попросил меня... Ну, это... сфотографировать его у фонтана или типа того...

— М-м, — короткий звук от Сары. Она разворачивается лицом ко мне, привстав на колени, и забирает мочалку из моих рук. Вода скользит по её животу, по груди, пока она не присаживается обратно. — Поворачивайся, теперь я тебе спинку потру.

Сара — психолог от бога? Я разворачиваюсь спиной к ней, уставившись в стену перед собой. Так действительно проще рассказывать. И вспоминать этот стыд.

Она наносит на мочалку мой ванильный гель. Но перед этим не обмакивает её в воду — на ней остаётся уверенный слой персиковой пены.

Вода продолжает журчать. Пар продолжает подниматься. Я убираю волосы со спины, перекладывая их на грудь, чтобы не мешали.

— Сара, он... Мне кажется, он хотел... Ты бы видела... — продолжаю я.

Движения мочалки по моей спине плавные и аккуратные, словно она протирает хрустальную вазу.

— Если бы я видела, у меня бы сердечный приступ случился, — голос Сары звучит ровно, но в нём чувствуется напряжение. — А у Горо... у Горо случилось бы сотрясение мозга. Сама знаешь от чего.

Её рука всё так же плавна и нежна.

— Только представь, — продолжает Сара. — Я увидела признание Эммы, увидела, как Горо ей отказал, пошла её утешать — увидела её слёзы, позволила ей называть меня Сайкой и плакать мне в плечо, а потом ещё увидела бы ЭТО... Уфф.

— Да, — соглашаюсь я с какой-то печалью в голосе. — Многовато для одного обеда. А Эмма... потом она вроде была бодрячком...

— Да, — Сара закидывает мочалку в воду передо мной, броском через моё плечо, и начинает намыливать мои плечи ладонями. — Белобрысая не из робкого десятка. Просто ей нужно было выплакаться. На пару минут. Этого хватило. А потом она собралась и снова надела маску.

Её пальцы скользят по моей коже, оставляя за собой дорожки из пены и мурашек.

— Мне... в общем, это знакомо, — тихо добавляет Сара. — С ней всё будет в порядке. Но ты всё равно приглядывай за этой куклой, ладно?

— Ладно.

— А Горо... — пальцы Сары застывают на моих плечах, у основания шеи. — Попробуй с ним помириться. Ну или просто... или просто наладь контакт. Но только после того, как он извинится, конечно. Я думаю, он почти сразу осознал, как поступил. Это не значит, что он плохой парень. Просто социальных навыков у него ноль. Ботан в математике, двоечник в общении.

— Сай... — я пытаюсь посмотреть на неё через плечо, но она ловко пальцами останавливает мою поворачивающуюся щёку и заставляет отвернуться обратно.

Чувствую, как она подбирается ко мне ещё ближе. Её бёдра упираются мне в ягодицы, спиной я ощущаю её тепло. Пар уже всё заполонил, границы между нами растворяются.

— Не «Сайкай» мне тут, Ю⁓! — говорит она своим привычным хриплым тоном и продолжает намыливать мою кожу. Лопатки. Плечи. Руки до локтей. — Он наш друг. Твой друг. Твой семпай. Который чуть ошибся. Не рассчитал. Но это доказывает, что он к тебе не безразличен. А ты ведь так хотела это узнать, помнишь?

— Но мне обидно, — я опускаю голову ниже.

— Поэтому я и говорю, только если он извинится... — шепчет Сара, кладя подбородок мне на плечо.

— Поняла.

— А то, что мы обсуждали на колесе обозрения... — наконец она поднимает и эту тему, выпрямляясь и убирая подбородок с моего плеча.

Мой живот делает сальто, как у водных фигуристов.

— Спасибо, — тихо, еле слышно, с паузами, говорит Сара. — За обнимашки, пупс. Только ты... только из-за тебя я верю в хэппи-энды...

Чувствую дополнительные горячие капли на своей спине.

Наверное, конденсат уже капает от такой влажности.

Наверное.

Или что-то ещё.

Горячее и мокрое...

— Посидим ещё немножко так?

— Пха, — Сара оживает, маска мгновенно возвращается на место. — А ты не распухнешь от воды? Будешь не единорожка, а пухлая пони, как в том мультике!

Голос чуть громче, чуть ярче — но я слышу, что под ним всё ещё дрожит та, настоящая.

22:45.

Мы выходим из ванной, завёрнутые в полотенца.

В комнате тепло. Горит только настольная лампа — мягкий жёлтый свет, который Сара всегда называла «лампой для секретов».

Молчит.

Надеваю свою любимую розовую пижаму. Сара — огромную чёрную футболку, которую мы купили вместе год назад. Она доходит ей почти до колен, скрывая всё, что я и так знаю наизусть.

Садимся на кровать.

Я со своей стороны, Сара... со своей. Между нами, ровно посередине кровати — длинный кот-подушка. Чёрный, плюшевый, дакимакура, как сосиска, дурацкий.

— Убери, — говорит Сара.

— Что?

— Это. — Она кивает на кота-сосиску.

Убираю его на пол.

Сара ложится первая. На спину, глядя в потолок, не укрываясь одеялом. Ложусь рядом, на бок, лицом к ней.

— Я боюсь завтра, — шепчу.

— Я тоже, — признаётся она.

— Ты боишься? Ты никогда не боишься.

— Вру, — её голос тихий, почти невесомый. — Всегда боюсь. Просто не показываю.

Кладу руку Саре на живот. Чувствую, как под тонкой тканью футболки вздымается и опадает тёплое тело.

— А чего ты боишься? — спрашиваю нерешительно.

Сара молчит долго. Потом поворачивает голову.

— Что ты забудешь меня.

— Глупая дура, — тут же обзываю её я.

— Что найдёшь кого-то лучше. Что Горо... или кто-то другой... станет важнее.

— Сара...

— Что ты перестанешь присылать мне свои рисунки. Что перестанешь говорить «Сайка». Забудешь, как...

— Сара, заткнись.

Приподнимаюсь на локте и смотрю на неё сверху вниз. Каждое слово — удар сердца.

— Слушай меня. Я. Никогда. Тебя. Не забуду.

Она смотрит на меня, и в её глазах — всё. Весь страх, вся надежда.

— Ты — мой феникс, — продолжаю я. — Моя наглая, невыносимая, вечно влипающая в истории Сайка. Я буду писать тебе каждый день. Я буду рисовать тебя по памяти. Я буду...

— Что? — она смотрит вопросительно.

Замолкаю на секунду. Потом медленно, очень медленно, опускаюсь обратно на подушку. Натягиваю одеяло на нас обеих.

— Я буду ждать тебя, — заканчиваю я.

Сара сглатывает.

— Ну и дура... — шепчет она, в нотках голоса слышно нежность, которую она никогда не позволяет себе на людях.

Мы лежим так ещё какое-то время. Молча. В темноте.

Свет от уличного фонаря пробивается сквозь шторы, рисуя на потолке бледные полосы. Я на спине, Сара на боку, лицом ко мне.

Расстояние между нами — сантиметров двадцать. Целая пропасть.

— Сайка, — шепчу в потолок.

— М? — отзывается она.

— Ты будешь там... в Осаке... нормально питаться?

Пауза. Потом тихий смешок Сары.

— Пф. Ты серьёзно? Сейчас, в последнюю ночь, ты спрашиваешь меня про питание?

В её глазах сверкают знакомые искорки.

— Серьёзно.

Сара молчит. Потом отвечает:

— Буду. Бабушка, скорее всего, готовит лучше тебя. Не обижайся.

— Не обижаюсь, — тихо шепчу я.

Молчание.

Потом я снова:

— А будешь мне писать? Каждый день?

Мои пальцы теребят край пододеяльника.

— Каждый день? — она хмыкает. — Не знаю. Но буду.

— А фотки присылать? Еды, себя, Осаку?

— Ю~, ты собираешься следить за моим рационом на расстоянии?

— Да! — отвечаю с максимальной серьёзностью, даже киваю для убедительности.

— Буду присылать, — Сара переворачивается на спину. Смотрит в тот же потолок, в ту же точку, что и я. — Еду. Себя. Осаку. Идиотку.

— Кто идиотка?

— Ты. Потому что спрашиваешь очевидные вещи.

Пауза.

Поворачиваю голову к ней.

В полутьме видно только блеск глаз.

— А ты будешь по мне скучать?

Сара молчит долго. Так долго, что я уже думаю — не ответит, но потом:

— Ты правда хочешь это услышать?

— Да.

— Тогда ложись ближе.

Подвигаюсь.

Теперь мы рядом.

Сара кладёт руку мне под голову — так, что я оказываюсь у неё на плече. Та же поза, что в поезде.

— Скучать? — голос Сары звучит прямо над моим ухом. — Я буду скучать так, что это будет физически больно. Буду просыпаться и забывать, что я не у тебя. Буду искать твой запах на подушке. Буду... писать тебе сообщения посреди ночи, потому что не смогу уснуть. И удалять их, потому что не захочу тебя будить.

Молчу.

Моя рука находит её свободную руку, лежащую у неё на животе. Пальцы переплетаются.

— А ты? — спрашивает Сара.

— Я буду рисовать тебя. Каждый день. По памяти, по фотографиям. К тому времени, как ты вернёшься, у меня будет целая галерея.

— Галерея меня?

— Галерея нас.

Сара усмехается, но усмешка выходит влажной. Я чувствую, как её грудь вздрагивает.

— Сентиментальная дура, — произносит Сара, поворачивая голову обратно к потолку.

После этих слов её глаза закрываются.

Сильно-сильно, чтобы не дать путь слезам. Мышцы челюсти напрягаются так, что я вижу их движение, вижу этот рельеф, эту борьбу.

— Твоя дура, — мягко заканчиваю я.

И в темноте, под мерное дыхание друг друга, мы засыпаем. Переплетённые. Согретые. Живые.

03:45.

Просыпаюсь от того, что Сара дёргается во сне. Она постанывает — тихо, приглушённо, сквозь зубы. Кошмар. Снова.

Не бужу её. Если разбудить, Сара не уснёт до утра. Вместо этого поворачиваюсь к ней, кладу ладонь на щёку, глажу большим пальцем скулу. Кожа горячая, влажная.

— Я здесь, — шепчу. — Я рядом. Всё хорошо. Ты в безопасности.

Сара вздыхает. Дёрганье прекращается. Дыхание снова выравнивается, становится глубоким, ровным.

Продолжаю гладить её лицо. Волосы, разметавшиеся по подушке. Лоб, на котором разглаживаются морщинки страха. Скулы, такие острые, такие родные.

Кто будет гладить её там, в Осаке? Кто будет ловить её кошмары? Кто будет шептать в темноту, что всё хорошо?

Ответа нет.

Смотрю на неё в полумраке. На её лицо, такое беззащитное во сне. На губы, чуть приоткрытые. На ресницы, подрагивающие, когда ей снится что-то тревожное.

— Я буду ждать тебя, — шепчу ещё раз. — Сколько нужно.

Она не слышит. Но, может быть, чувствует.

Засыпаю только под утро, когда за окном начинают петь первые птицы, а небо за шторой светлеет.

07:00. Примерно.

Небо за окном уже светлое, но солнца нет.

Тяжёлые, влажные облака нависают над городом, и первые редкие капли утреннего дождя тихо стучат по стеклу. Пасмурно. В самый раз для такого дня.

Проснулась от запаха.

Омурайсу? Мозг ещё не осознаёт до конца, колеблется где-то между сном и явью. Села на кровати, потёрла глаза, пытаясь понять — не сон ли это. Пальцы коснулись век, и я почувствовала, что ресницы влажные. Наверное, просто приснилось что-то. Наверное.

А потом я вижу ЕЁ.

Сара стояла в дверях, облокотившись на косяк. Всё в той же огромной футболке, босиком, растрёпанная после сна — её красные волосы свободно падают на плечи, чуть вьются на концах. Подходит. В руках — поднос. На подносе — две тарелки с омурайсу, рис аккуратно уложен, яйцо идеально золотистое. Пар поднимается над тарелками, смешиваясь с утренней прохладой.

— Проснулась, соня? — голос Сары звучит хрипловато. — Завтрак в постель. В последний раз... ну, на ближайшие полгода или около того.

Она произносит это легко, почти небрежно, но я вижу, как её пальцы чуть крепче сжимают края подноса.

— Сайка... — я моргнула. В горле мгновенно вырос твёрдый, колючий ком, который невозможно сглотнуть.

— Ешь давай. — она ставит поднос на кровать между нами и садится рядом, поджав под себя босые ноги, край её футболки задирается. — А то остынет. Я полчаса рис поджаривала, чтобы он был идеальным.

Смотрю на тарелку. Сердечко из кетчупа — кривое, чуть асимметричное, но старательное, подрагивает в такт моему дыханию.

— Ты... сама? — голос звучит сипло, будто я не говорила неделю.

— А кто ещё? — Сара уже набросилась на свою порцию, ловко орудуя ложкой. — Призраки? Домовые? У нас в доме только я, ты и твои карандаши. Так что да, сама.

Жуёт с таким сосредоточенным видом, будто выполняет важнейшую миссию. Но я вижу, как её взгляд то и дело скользит по моему лицу, проверяя, ем ли я.

Беру ложку, откусываю маленький кусочек. Рис тает на языке, яйцо нежное, кетчуп чуть сладковатый.

— Вкусно, — выдыхаю я, и это выходит так искренне. До слёз искренне. — Очень.

— Знаю. — Сара довольно ухмыляется. — Я же у тебя училась.

Жую и смотрю на неё.

Она встала раньше меня. Сама приготовила завтрак. По моему рецепту. Для меня. Я точно ещё сплю. Это не может быть реальностью.

— Ты... это прям вау! — я чувствую, как по лицу расползается глупая, счастливая улыбка, несмотря на тяжесть в груди. — Ты запомнила рецепт?

— У меня был лучший учитель. — Сара кивает, отправляя в рот очередную ложку. — Да и к тому же, ты столько раз его готовила при мне... было бы стыдно не запомнить.

Смотрю на неё и вижу человека, который запоминал каждое моё движение, каждую мелочь. Который знает, сколько соли я кладу в рис, как долго взбиваю яйца, какой формы вырезаю сердечки из кетчупа.

Она запоминала всё...

И от этого осознания внутри разливается тепло — такое же нежное, как пар над нашими тарелками.

— Хочешь ещё что-нибудь научу тебя готовить? — спрашиваю я между делом, стараясь, чтобы голос звучал легко.

Сара замирает с ложкой у рта. Смотрит на меня долго.

Потом откладывает ложку и вдруг подаётся вперёд.

— Юдзу, ты что, плакала ночью?

Вопрос бьёт прямо в цель, минуя все щиты.

— Нет. — я поспешно отвожу взгляд, утыкаясь в тарелку. Рис расплывается перед глазами.

Тёплое прикосновение к щеке. Её палец — осторожно, едва касаясь — проводит по моей скуле, очерчивает линию под глазом.

— Следы на щеках и под глазками... — голос Сары тихий, почти шёпот. — Ты плакала.

Это не вопрос. Это констатация.

Молчу. Потому что если открою рот — разревусь прямо сейчас, прямо здесь, над омурайсу с кривым сердечком!

Сара не настаивает. Просто убирает руку, берёт свою ложку и продолжает есть. Рядом. В тишине.

Мы доедаем молча.

Сидя на кровати, поднос между нами. Звук ложек, стукающихся о тарелки, шорох ткани, когда кто-то из нас двигается, и тихое, прерывистое дыхание — всё, что нарушает утреннюю тишину.

Доедаю последний кусочек и закрываю глаза, впитывая вкус. Запоминаю. На полгода вперёд, или около того.

— Спасибо, — шепчу я, не открывая глаз. — Это был лучший завтрак в моей жизни.

— Ещё бы, — слышу в ответ. — Я же его готовила.

08:00.

Чемодан Сары стоял в прихожей.

Маленький, тёмно-синий, с потёртостями на углах.

В нём — только самое необходимое. Остальное остаётся здесь. Чтоб было к чему возвращаться.

Мы стояли в прихожей лицом друг к другу, обе уже одетые.

Сара — в чёрных облегающих скинни и чёрном худи с капюшоном, в котором была в парке, когда защищала от хулиганов.

Я — в простых джинсах и нежно-розовом худи. Тоже с капюшоном. Сегодня пасмурно, свежо.

— Готова? — спросила я.

— Нет, — честно ответила Сара.

— Я тоже.

Пауза.

Сара смотрела на меня. Её глаза — зелёные, живые, сегодня чуть более влажные, чем обычно — изучали моё лицо, будто пытались запечатлеть каждую чёрточку, каждую родинку, каждую ресницу.

А потом она шагнула вперёд.

И обняла.

Крепко.

Так крепко, что на секунду я перестала дышать. Так же крепко, как вчера на колесе обозрения. Её руки сомкнулись у меня на спине, пальцы вцепились в ткань моего худи. Я уткнулась носом в её плечо.

— Обещай мне кое-что, — шепнула она мне в волосы.

— Всё, что хочешь. — я зажмурилась, чувствуя, как её тепло пропитывает меня насквозь.

— Рисуй. Много. И когда я вернусь, покажешь мне всё, каждый рисунок. И расскажешь, что ты чувствовала, когда его рисовала. Обещаешь?

— Обещаю. — я кивнула, утыкаясь лбом в её плечо. — Каждый. Расскажу.

— И не смей грустить слишком сильно. — её голос стал твёрже, но я чувствовала, как дрожит её тело. — Я вернусь. Полгода — это не вечность.

— Знаю. — я сглотнула ком.

Её объятия стали чуть слабее. Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Лицо было так близко, что я видела каждый блик в зелёной глубине.

— И это... — она протянула руку и коснулась фиолетового браслета на моём запястье. Её пальцы были тёплыми, чуть влажными. — Этот браслет. Не снимай. Никогда.

Я посмотрела вниз. Плетёные нити, фиолетовые, с вплетёнными буквами. «Всегда с тобой». Я носила его не снимая с тех пор, как она подарила его мне. Даже когда рисовала, даже когда мылась — аккуратно, чтобы не намочить. Он был частью меня.

— Не сниму, — я подняла взгляд и посмотрела ей прямо в глаза. — Обещаю.

Сара кивнула. На её губах мелькнула тень улыбки.

— Всё. Наобещала на полгода вперёд! Пошли, — сказала она, отстраняясь окончательно. — А то опоздаю на поезд.

Она открыла дверь. С улицы потянуло сыростью. Утренний дождь всё ещё моросил — мелкий, почти незаметный, но настойчивый.

Я вышла следом. Закрыла дверь на ключ. И мы пошли.

09:00. Вокзал Токио.

Шумный, чужой, равнодушный.

Голоса по громкой связи перекрывали друг друга, объявляя отправления и прибытия.

Люди спешили мимо, занятые своими делами, своими жизнями, своими разлуками. Никому не было дела до двух девчонок в капюшонах и разноцветных худи, стоящих у входа на платформу.

Синкансэн за спиной Сары. Белый, длинный, блестящий. Поезд, который увезёт её от меня.

Небо за стеклянным куполом вокзала — серое и тяжёлое. Дождь перестал, но капли всё ещё стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки.

Пасмурно. Слишком пасмурно.

Мы стояли лицом друг к другу. Между нами — чемодан и полгода разлуки. И тишина, которую невозможно заполнить словами.

— Ну... — начала Сара.

— Ну... — эхом отозвалась я.

Она смотрела на меня. Я смотрела на неё. Вокзал гудел вокруг, но здесь, в этом маленьком пространстве между нами, было тихо.

— Пиши, — сказала она.

— Буду. Каждый день.

— Не забывай кушать.

— Ты тоже.

— Угу.

Я улыбнулась. Слабо, но улыбнулась.

— И это... — Сара замялась. Впервые за всё утро в её голосе появилась неуверенность. Она смотрела куда-то в сторону, на бегущие строки табло, потом перевела взгляд на меня. Выдохнула. И сказала быстро, почти скороговоркой, будто боялась, что не успеет: — Ты моя самая лучшая ошибка в жизни. Знаешь это?

Э-эм... Что? Я моргнула.

— Ошибка?

— Да. — она усмехнулась — горько, но тепло. — Потому что если бы я тебя не встретила тогда, в песочнице, я бы не знала, что можно быть такой... счастливой. И такой разбитой одновременно. Ты — моя самая красивая ошибка.

Да что такое... в горле снова вырос ком. Твёрдый, тяжёлый, до боли.

В глазах жгло, но я не позволяла слезам упасть. Не здесь. Не сейчас. Не перед ней. Она должна запомнить меня улыбающейся.

— А ты, — мой голос дрогнул, но я продолжила, глядя ей прямо в глаза, улыбаясь через силу. — мой самый лучший феникс. Мой личный, сумасшедший, невозможный феникс!

Сара усмехнулась — сквозь слёзы, которые уже не прятала. По её щеке скатилась одна-единственная слеза, оставляя мокрую дорожку. Она даже не попыталась её вытереть.

— Дура, — выдохнула она с кривой ухмылкой.

— Сама дура.

А потом мы шагнули друг к другу одновременно.

Объятие.

Последнее.

Самое долгое.

Самое крепкое.

Голоса по громкой связи, топот сотен ног, скрежет колёс — всё сливалось в единый, равнодушный гул. Но в этом хаосе существовал маленький, невидимый остров.

Две фигуры в объёмных худи — одна розового, другая тёмно-чёрного цвета — стояли, тесно прижавшись лбами. Широкие капюшоны, натянутые на головы, образовали между нами шаткий шатёр из ткани, скрыв от всего мира пространство в несколько сантиметров. Тут, внутри этого закрытого мирка, было темно и не было слышно объявлений об отправлении. Только прерывистое, синхронное дыхание и тишина.

Не было слов.

Не было понятных жестов для стороннего наблюдателя.

Лишь едва уловимое движение — складки ткани напряглись, будто вобрав в себя всю тяжесть немого разговора. Время под куполом из хлопка текло иначе — медленно, почти остановилось.

Потом связь ослабла.

Капюшоны медленно отпрянули, обнажив наши лица, озарённые резким светом вокзальных ламп. Глаза были опущены, ресницы влажны. На губах у Сары блеснула едва заметная влага — неяркая, как утренняя роса, как след от морского бриза, за тысячи километров отсюда. Солёный привкус, чужой и знакомый одновременно, растворился на языке быстрее, чем его можно было осознать. Эти слёзы не скрыть. Это наши слёзы.

Объявление по громкой связи. Поезд подают. Сигнал к посадке прозвучал пронзительно и неумолимо, разорвав хрупкий кокон.

Сара отпустила меня.

Её руки медленно, неохотно соскользнули с моей талии.

Она наклонилась, взялась за ручку чемодана.

Выпрямилась.

Шаг назад.

Ещё один.

Её зелёные глаза смотрели на меня — жадно, отчаянно, будто пытались унести с собой максимум.

— Я вернусь, — говорит она. — Жди.

— Буду. Всегда.

Сара разворачивается и идёт к турникетам. Красный хвост покачивается в такт шагам.

Она не оглядывается. Я знаю почему.

Если оглянется — не уйдёт.

Смотрю ей вслед. Смотрю, как она проходит через турникет, как предъявляет билет, как исчезает в толпе пассажиров, спешащих к поезду.

Красный хвост мелькает в последний раз — и пропадает.

Я не плачу.

Я не плачу.

Я не плачу...

Стою и смотрю на пустой турникет, за которым только что исчезла половина моего мира, половина моей жизни, половина моего сердца.

Вокзал гудит.

Люди идут мимо.

Кто-то задевает плечом, бормочет извинения.

Смотрю на пустоту.

На запястье — фиолетовый браслет. Плетёные нити, тёплые от моей кожи. Буквы, вплетённые в узор: «Всегда с тобой».

Я подношу запястье к лицу. Смотрю на браслет сквозь пелену влаги, которая всё-таки застилает глаза.

— Всегда, — шепчу я. — Обещаю.

За спиной гудит поезд, уносящий её в Осаку.

А я стою.

И жду.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject