Третий день поездки.

Утро третьего дня в Киото встретило нас не просто рассветом, а настоящим сиянием.

Солнце заливало улицы чистым золотом. Воздух был свежим, приятным. На таком фоне наша школьная форма — тёмно-синие пиджаки, плиссированные юбки, белые блузки — казалась почти торжественной, почти парадной. Даже привычный дискомфорт от накрахмаленного воротничка отступал перед величием момента.

«Честь и лицо школы», — бубнила про себя Кагава-сенсей, обходя ряды у автобусов. Её строгий костюм был выкроен не просто по фигуре — он был скульптурой, подчёркивающей каждую линию бедер, каждый изгиб талии. Длинная юбка обвивала ноги с опасной элегантностью, а взгляд из-под идеально уложенной чёлки был холоднее утреннего мрамора.

Мы, как стадо сонных, но дисциплинированных овечек, высыпали на асфальт, потягиваясь и щурясь. Голоса сливались в общий, сонный гул.

Сара стояла с нами, но чуть в стороне, прислонившись к фонарному столбу. Солнце выхватывало её профиль. Резкую линию скулы и… белый пластырь на брови. Чистый, яркий на фоне её бледной кожи. Взгляд из-под тёмных очков скользил по толпе с привычным, отстранённым безразличием.

Рядом с ней топтался Катаяма, что-то оживлённо жестикулируя и показывая на карту. Ахико, одетая с безупречной, трогательной аккуратностью (все пуговицы застёгнуты, галстук идеально повязан), робко улыбалась его энтузиазму.

Наш круг разомкнулся, пропуская знакомую фигуру. Такуми-сенсей.

На фоне всеобщей опрятности он выглядел намеренно небрежно, даже бунтарски. Тёмно-зелёный пуловер грубой вязки, явно колючий на вид, поношенные, но чистые чёрные брюки. Очки, седые пряди на висках, лёгкая щетина — образ не учителя на экскурсии, а уставшего писателя или учёного, забредшего не в ту толпу. Его появление словно сбивало настройку с «официально-торжественного» на «человеческий».

— Доброе утро, ученицы, — кивнул он, и его голос, низкий и слегка хрипловатый, казалось, рассеивал утреннюю дремоту.

— Утречко, сенсей! — звонко отозвалась я, инстинктивно расправляя плечи.

— Пр-приветики-пистолетики… — прошептала Ахико и тут же вспыхнула, осознав, что произнесла коронную фразу Мако.

Сара медленно оторвалась от столба, сняла очки. Её взгляд, чуть прищуренный, встретился с взглядом учителя.

— Пха! Андо, эта фраза Исуми подходит только для круга друзей, а не для… Хотя, погодите-ка… — она наклонила голову набок, и в её глазах вспыхнул знакомый озорной огонёк. — Приветики-пистолетики, Такуми-сенсей!

Кажется, он не ожидал такого. На его обычно невозмутимом лице дрогнули уголки губ, а в глазах мелькнула искорка. Усталость будто отступила на секунду, сменившись смущённой улыбкой.

— Что ж… Принимается, — произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная игра. — Но только в неформальной обстановке. При Кагаве-сенсей — никаких пистолетиков, ясно?

Мы закивали, и в этот миг утро стало по-настоящему нашим.

Пока мы ждали посадки, я ловила на нашей группе взгляды. Пластырь на брови Сары работал как магнит. Одни смотрели с любопытством, другие — с осуждением («с ней вечно проблемы», «из-за неё у Сато неприятности»). Сара чувствовала это на спине, словно физически. Она снова надела очки, её поза стала жёстче, плечи — уже. Она не просто стояла — она окопалась, возведя вокруг себя невидимые, но прочные стены. Её посыл был ясен без слов.

И тут к нашему островку спокойствия подошла Эмма. Она двигалась по асфальту, как по подиуму, безупречная форма, платиновые локоны и лёгкий, уверенный шаг заставляли окружающих невольно расступаться.

Сначала она бросила свой фирменный взгляд, снисходительно-отталкивающий, на пару зевак-первокурсников, которые открыто пялились на пластырь Сары. Те, словно щенки, отползли в сторону. Затем она, не меняя выражения лица, послала воздушный поцелуй Катаямe, который что-то увлечённо объяснял Ахико. Катаяма запнулся на полуслове, засмущался и, бормоча что-то невнятное, отошёл ещё на шаг дальше от нашего круга, будто пытаясь доказать, что он тут совершенно случайно.

Ловким, невесомым движением Эмма взяла Сару за локоть и мягко подвинула её к себе, создав интимный микромир внутри общего шума. Наклонившись, она шепнула так, что слышно было, наверное, только им двоим, но я, стоя рядом, уловила обрывки:

— Сато, как бровь?

В её голосе не было ни ехидства, ни показной жалости. Была деловая, почти сестринская забота.

Сара не отстранилась. Она лишь слегка повернула к Эмме голову, и сквозь тёмные стёкла очков, кажется, мелькнула искорка её старого, дерзкого «я».

— Не парься, Акинава, — голос прозвучал хрипловато, она сделала театральную паузу. — Хотя… если сниму пластырь, кровь брызнет. Показать?

Она сделала движение, будто собирается подцепить край белой полоски. Эмма отпрыгнула, как котёнок, идеально подведенные глаза округлились в искреннем, почти детском ужасе.

— Не, не, не, ты что! — прошипела она, хватая Сару за запястье, чтобы остановить.

И тут Сара тихо хихикнула в кулак. Коротко, сдавленно, но это был настоящий смех.

Эмма, оправившись, покачала головой, но в уголках её губ дрогнула ответная улыбка. Она что-то ещё шепнула Саре, отпустила её локоть и, кивнув нам с Ахико, поплыла обратно к своей группе выпускников, оставив после себя лёгкий шлейф дорогих духов.

Наш харизматичный и спокойный учитель вмиг изменился в лице, оно стало из уставшего — веселым, что особенно приятно видеть.

Когда мы наконец двинулись к автобусам, я впервые за это утро почувствовала странное, хрупкое предвкушение. Мир вокруг всё ещё был полон взглядов и намёков, но в нашем маленьком кругу появилась новая, негласная договорённость: мы — свои. И этого, возможно, было достаточно, чтобы выстоять ещё один день.

〰〰〰〰〰〰〰

Храм Киёмидзу-дэра. Дарил ощущение немыслимой древности, вросшей в склон холма. На фоне этой вечности, этого спокойного течения столетий, наши вчерашние слёзы, пощёчины и шёпоты в темноте казались не просто мелкими — они казались не важными. 

Мы прошли под двухъярусными воротами Нио-мон, где грозные резные стражи-Нио провожали нас свирепыми взглядами, охраняя границу между суетным миром и священным пространством.

В главном зале, Хондо, царил полумрак. В глубине, в золотистом мерцании свечей, угадывались очертания главной святыни — статуи тысячерукой Каннон. Я стояла, запрокинув голову, пытаясь вдохнуть в себя этот масштаб, когда почувствовала лёгкое прикосновение к плечу.

— Красиво тут, правда? — Горо стоял рядом, наклонившись так, чтобы его шёпот не нарушал тишину храма.

Красота была вдохновляющей. Я кивнула.

— Слушай, семпай… насчёт вчерашнего… — начала я, глядя на свои туфли, но он мягко перебил.

— Всё нормально, младшая. — в его голосе не было ни намёка на упрёк или неловкость, когда я подняла глаза и встретила его васильковый взгляд.

— Ну как скажешь!

— Но... вчера было весело, признай! — подмигнув добавил он.

Пока группа слушала объяснения гида, я заметила Сару. Она отстала, подойдя к знаменитой смотровой площадке храма, с которой открывался вид на Киото, раскинувшийся в дымке, словно чернильная гравюра. Но она не смотрела на вид, она стояла у самого края и смотрела вниз, на крутой обрыв, поросший мхом и кустарником. Её поза не выражала восхищения, в ней была странная, застывшая задумчивость, почти… исследовательский интерес к падению.

По спине пробежал холодок. Я сделала шаг в её сторону, но в этот момент гид позвал всех двигаться к водопаду Отова.

У подножия главного зала, в прохладной тени, бил тонкими струями водопад. Согласно поверью, испивший его воды получает здоровье, долголетие и успех в учёбе. Ребята с азартом выстроились в очередь, чтобы с помощью длинных деревянных ковшей попробовать «живую» воду.

Мако, заметив робкую Ахико, жестом пригласил её пройти без очереди, ловко подставил ковш и с серьёзным, почти ритуальным видом помог ей зачерпнуть. Капля скатилась с её подбородка, и она засмеялась, звонко, по-детски, вытирая лицо рукавом. Это было так просто и так мило.

А потом был храм Дзисю — царство земной магии.

Синтоистское святилище любви, затерявшееся среди могучих кедров. Здесь, среди ярких табличек с пожеланиями любви, лежали два «камня любви», разнесённые на восемнадцать метров. Легенда гласила: если с закрытыми глазами дойти от одного камня к другому, твоё сердечное желание сбудется.

Катаяма, наш неугомонный гид, что-то таинственно прошептал Ахико. Та, в свою очередь, повернулась к Саре и тихо сказала ей пару слов.

Сара замерла. Потом, не говоря ни слова, как будто приняла вызов, она сняла очки, закрыла глаза и пошла. Как сапёр по минному полю — медленно, осторожно, вытянув перед собой руки. Её бледное лицо с белым пластырем было обращено в небо, губы плотно сжаты. Она дошла, коснулась шершавой поверхности второго камня ладонью. Открыла глаза. И в них не было ни надежды, ни романтики. Был вопрос. Глухой, безответный вопрос, обращённый к каменному божеству.

Я пыталась зарисовать её в этот миг — силуэт девушки меж двух древних камней под сенью кедров. Но карандаш выводил лишь кривые, нервные линии. Получалось так себе, не зарисовка, а хаос.

〰〰〰〰〰〰〰

Поток экскурсии понёс нас дальше, в квартал Гион.

Резкая смена декораций: вместо монастырской тишины — шумная, дышащая жизнью улица. Мелькали вспышки камер на фоне традиционных решётчатых фасадов матия (деревянных домов), запахи жареных моти (мм, кайф), сладкой бобовой пасты и зелёного чая витали в воздухе.

Гид говорил о гейшах, об истории развлечений, но слова пролетали мимо. Наша троица — я, Сара, Ахико — по молчаливому сговору держалась вместе, отбившись от более шумных одноклассников. Мы просто шли, гуляли.

И тут Ахико, как будто вынырнув из своих мыслей, увидела маленькую, уютную лавку сувениров, забитую всякой всячиной: изящными веерами, глиняными колокольчиками-фуринами, брелоками котиков. Её глаза загорелись неподдельным, детским восторгом.

— Ой, зайдём! — не дожидаясь ответа, она юркнула внутрь.

Я последовала за ней, Сара с неохотой поплелась следом, остановившись у входа, прислонившись к косяку и уставившись в пространство, будто разглядывая что-то на стене.

Внутри было тесно и волшебно. Ахико, забыв всю свою робость, с азартом собирала подарки: деревянного самурайчика для младшего брата, веер для старшего, шёлковый платочек для мамы, брелок с иероглифом «удача» для папы… Она бормотала себе под нос, сравнивая два одинаковых веера с цветущей сакурой.

Я же машинально взяла в руки два брелока — маленьких, керамических, в виде манэки-нэко, котиков с поднятой лапкой. Один — белый с розовыми ушками. Другой — чёрный с золотым колокольчиком. Один мне. А второй… Я сжала его в ладони, чувствуя прохладную глазурь.

— Знаешь… — вдруг тихо сказала Ахико, не отрывая взгляда от вееров. — Мой брат, когда учил меня дзюдо, говорил одну вещь. Что самая сложная техника — не бросить противника. А упасть. Упасть самому так, чтобы не сломаться.

Она была серьёзна.

— Иногда… — она осторожно бросила взгляд на неподвижную спину Сары в дверном проёме. — Иногда, чтобы не сломаться, нужно сначала признать, что ты уже падаешь. Потому что только тогда можно найти точку опоры. Или… руку, которая успеет подхватить.

Ахико взяла веер, аккуратно положила его в корзинку и пошла к кассе, оставив меня стоять среди полок с безделушками, с тёплым керамическим котиком в одной руке и леденящим — в другой.

Мы вышли на улицу, в шум Гиона. Сара обернулась, её взгляд скользнул по нашему с Ахико лицам, по пакетам в наших руках. В её глазах, на мгновение, промелькнуло что-то уязвимое — не потребность в подарке, а удивление от самой нормальности этого момента: выбор сувениров, забота о близких.

〰〰〰〰〰〰〰

Перед финальным, торжественным ужином в рёкане у нас выдалась пара свободных часов — драгоценная передышка после долгого дня. Мы сбросили парадную школьную форму и утонули в мягкости собственной одежды. Ноги ещё гудели смутным, приятным звоном усталости.

Пока Ахико заперлась в нашей крошечной ванной, я, прижав к уху телефон, прокралась в общую, почти пустую гостиную. Там пахло цитрусовым освежителем и старым татами. Голос мамы в трубке был тонкой, хрупкой нитью, связывающей меня с миром, где не было ни пропастей, ни каменных богов любви.

— Всё хорошо, мамочка, правда. Просто устала немного. Город огро-о-омный… Да, много ходили…

Говорила ровным, убаюкивающим тоном, за которым пряталась вся сумятица дня.

А её голос, тёплый и обеспокоенный, был для меня, как плед в прохладной комнате. Я слушала, глядя в потемневшее окно, за которым зажигались первые огни Киото, и думала о том, как странно — рассказывать о вечности тому, кто беспокоится, не промочила ли я ноги.

Когда я вернулась в номер, воздух в нём изменился. Не в пафосном смысле, типа... А в смысле... В нём висели тонкие, едкие нотки табачного дыма, вплетённые в сладковатый аромат чая.

Сара, стоявшая у балкона, прикрыла дверь, отсекая вечерний холод. Она молча опустилась на пол за низким столиком, где дымилась чашка. Её профиль в сумерках был резким, как гравюра. Пластырь на брови казался в этот миг не медицинским изделием, а странным, белым знаком на карте её лица.

В этот момент дверь ванной открылась, выпустив облако пара и Ахико — в огромной, до колен, футболке с изображением какого-то аниме-героя и спортивных штанах. Её волосы были собраны в два пушистых, влажных хвостика. Милашка...

— Помните? Скоро встречаемся со старшими во дворе, — озвучила я в тишину, стараясь, чтобы голос прозвучал обыденно.

— Агась, ты готова, Нэкогава? — тихо спросила Ахико, вытирая шею полотенцем.

— Да, готова… — я сделала паузу, поймав её взгляд — тёплый, открытый, лишённый теперь и тени вчерашней паники. — Слушай… Может, всё-таки будем называть друг друга по имени? Если ты, конечно, не против…

Она замерла, а потом на её лице расцвела робкая, но искренняя улыбка.

— Я… Да, не против, Нэко… ой, то есть, Юдзу!

— Вот и славненько! Ахико! — моё собственное имя в её устах прозвучало как маленькое чудо, как ключ, повернувшийся в замке. Я видела, как её щёчки порозовели. Ну прелесть.

— Ахико, у тебя очень красивое имя, — из угла, не отрываясь от чашки, бросила Сара.

Её голос был немного хриплым от дыма, но в нём не было привычной колкости. Была… констатация. Почти комплимент.

— Сп-спасибо, Сара…

Мы с Сарой переглянулись быстрым взглядом. В нём промелькнуло общее понимание: Ахико давно перестала быть просто тихой одноклассницей. Она заслужила быть не «приложением» к нашей дружбе, а её полноправной, третьей вершиной. Надо было спросить раньше.

Мы накинули верхнюю одежду. Сара надела не свой культовый бежевый свитер (он висел на балконе, ещё не просохнув после вчерашнего), а простую чёрную ветровку, отчего казалась... непривычной. Ахико утонула в безразмерном сером худи, на спине которого угадывался логотиб какой-то рок-группы — явно наследие старшего брата. А я закуталась в свой тёплый, верблюжьего цвета свитер с высоким воротником.

Наши заговорщики уже ждали во дворе рёкана, в тени старой сосны.

Горо в своей чёрной ветровке держал увесистый пакет из супермаркета, из которого подозрительно бренчало стекло. Мако в своей кислотно-салатовой куртке, неугомонный как щенок, подпрыгивал на месте от нетерпения. Рядом с ними, как диссонирующая нота, стояла Эмма в идеально сидящем розовом спортивном костюме — будто сошла со страницы глянцевого каталога, случайно забредя в наш подростковый заговор.

— Наконец-то! Идём! — Горо махнул рукой, и вся группа тронулась в сторону задворок гостиничного комплекса, к тёмному силуэту невысокого двухэтажного здания. — Покажем вам «тайное логово», а вы запоминайте дорогу!

— Что тут запоминать-то? — фыркнула Сара, но шаги её были уверенными. Она шла рядом со мной, и наши локти иногда почти касались.

— Т-сс! Вдруг нас подслушивают? Это же… «Тайное логово»… — забавно, по-гусарски прошептал Мако.

Логово оказалось тем самым недостроенным корпусом, о котором они болтали вчера. Войдя внутрь, мы попали в царство бетона, пыли и тишины, нарушаемой лишь шелестом наших шагов. Высокое, в два этажа, пустое пространство бывшего будущего спортзала пахло сыростью и старой краской. В конце зала, у стены, змеилась вверх чёрная, пожарная лестница, ведущая на длинный застеклённый балкон-галерею под самым потолком.

— Осторожно, ступеньки шатаются, — предупредил Горо, пропуская нас вперёд.

Когда мы поднялись, Мако с торжествующим видом что-то щёлкнул в темноте. Пространство ожило. Загорелись несколько тёплых огоньков: старая, потрёпанная гирлянда, обвившая перила, пара самодельных светильников из жестяных банок, и несколько пластиковых «свечей» на батарейках, отбрасывающих трепетные тени на бетонные стены.

— Я сам всё это сконструировал в прошлую поездку, — с гордостью, но без пафоса, объявил Мако. — Приятно, что до сих пор работает.

— А то пришлось бы сидеть в кромешной тьме, как летучим мышам, — флегматично добавила Эмма, устраиваясь на принесённом из ниоткуда складном стуле.

— Не пришлось бы, — мягко улыбнулся Горо, раскладывая на низком пластиковом столе содержимое пакета: банки с чаем, соки, пакеты с чипсами и печеньем. — Мако снова бы убежал и сломал какую-нибудь вывеску, лишь бы добыть света. Он же у нас Гений-Выживальщик.

— Гирляндовый человек! — поправил его Мако.

И правда, тут было по-своему уютно. Не по-домашнему, а по-походному, по-тайному. Ощущение «логова» стало осязаемым. Сара плюхнулась на узкий, жёсткий диванчик в углу. Она посмотрела на меня — недолгий, оценивающий взгляд — и хлопнула ладонью по сиденью рядом. Я села, чувствуя, как пружины вдавливаются под нашим общим весом. Ахико пристроилась на пуфике у наших ног.

Старшие расставили стулья, и вот мы снова, все шестеро, замкнули круг в кольце теплого, искусственного света.

Времени было в обрез. Я откинулась на спинку дивана, позволив себе просто наблюдать. За Горо, аккуратно открывающим банку чая. За Эммой, поправляющей идеальную прядь. За Мако, что-то оживлённо рассказывающим Ахико, которая слушала, прикрыв рукой улыбку.

Они болтали о чём-то своём — о прошлых поездках, о глупых случаях, о планах на последний школьный фестиваль. Но в их смехе, в паузах между словами, в том, как Горо обвёл взглядом это бетонное убежище, читалось что-то большее. Грусть. Тонкая, как паутина, и оттого ещё более прочная. Грусть от осознания, что это — последний раз. Последняя школьная поездка. Последнее общее «тайное логово». Впереди — выпускные экзамены, разъезды по вузам, взрослая жизнь, которая разбросает их, как осенний ветер — листья.

Они просто дышали этим моментом, впитывали его шершавую, пыльную фактуру, чтобы сохранить в памяти.

И тогда Ахико, откусившая кусочек шоколадки и сделавшая глоток газировки, обвела нас с Сарой своим тёплым, серьёзным взглядом.

— Девчонки, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до нас сквозь общий гул. — Надеюсь, мы когда-нибудь… втроём… ну... сделаем это.

— Это? — Сара нехотя подняла целую бровь.

— Ну это...

— Ахико... Ты намекаешь на что-то похабно-извращённое? Если да, то я согласна. — с невозмутимым выражением лица ответила Сара.

— Я имела ввиду... надеюсь, мы когда-нибудь втроём вернёмся сюда. — уточнила Ахико, кажется она не поняла подкол Сары. Ну и хорошо.

— Угу... вернёмся сюда и сделаем это втроём... — Сара не унималась.

Но Ахико... она сказала это не как мечту, а как обещание. Как молитву. И я почувствовала, как что-то сжимается у меня в груди. Не от страха. От странной, щемящей благодарности. За этот круг света в темноте. За этот мост, протянутый между нашим сегодня и их вчера. И за тихую, невысказанную надежду, что наше «втроём» переживёт не только эту поездку, но и все те бури, что ждут дальше.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер третьего дня сгустился в рёкане, как слишком тёмная акварель.

Прощальный ужин. Длинные низкие столы, вежливые улыбки учителей, монотонный гул. Воздух был пропитан запахом жареного тофу.

Сара сидела напротив меня. Отстранённая, безучастная.

Палочки в её руках почти не двигались. Зато двигалась её левая рука — тонкие, нервные пальцы безостановочно теребили край красивого белого пластыря. Не поправляли, а именно дёргали. Это был тихий, отчаянный жест.

Я видела это. И не могла больше терпеть. Я поймала её взгляд — пустой, устремлённый в никуда — и медленно, очень медленно, покачала головой. Не в ответ на вопрос. А как посыл сквозь шум: «Не делай этого». Она замерла на секунду. Пальцы остановились. Потом она резко отвела и закатила глаза, будто одновременно обожглась и осталась этим недовольна. Но дёргать перестала.

Возвращение в номер было похоже на вход в склеп.

Тишина здесь была напитанной всем несказанным за эти три дня. Сара стояла у окна, спиной ко мне и ко всей комнате. Стройная, хрупкая в своей школьной блузке, силуэт чётко вырисовывался на фоне ночного стекла. Её плечи были неестественно подняты и напряжены до мелкой, почти невидимой дрожи. Она не смотрела на ночной Киото. Она, казалось, считала секунды. Слушала тиканье невидимых часов, ведущих обратный отсчёт до её личного апокалипсиса.

Я сидела на своём разложенном футоне, не в силах сдвинуться, чтобы достать пижаму или расчесать волосы. Всё моё существо было сфокусировано на этой спине у окна. Я ждала. Как зритель в тёмном зале перед самым напряжённым моментом фильма.

Мы были как два чистых холста, поставленные друг напротив друга.

Вдохнула. Выдохнула...

〰〰〰〰〰〰〰

Поздняя, тёмная ночь в нашем номере.

Мы всё таки заснули. Или я думала, что мы все заснули. Какой-то неестественный скрип заставил меня приоткрыть глаза. Сары не было. Она просто исчезла. Я вскочила, сердце ударилось где-то в горле. 

— Куда она делась? — шепчу в темноту.

Первая мысль — балкон. Я бросилась туда, но там было пусто, только окурок на перилах и ночной туман.

— Юдзу? — голос Ахико, сонный, но настороженный. Она села, протирая глаза. Её взгляд скользнул по пустому месту, потом к шкафу. — Её полотенца нет. И юкаты... тоже.

— Я... я пойду её искать! — вырвалось у меня, пока я хватала своё полотенце и халат.

— После девяти нельзя...

Нельзя. Когда Сару останавливало это слово?

Выбежала в коридор босиком. Холодный лакированный пол обжигал ступни. «Где, где, где?» — стучало в висках. Не в ванную. Не на крышу — там замок. Сад. Она могла уйти только в сад?

Выскочила наружу. Ночь проглотила все цвета, оставив оттенки серого и чёрного. Туман цеплялся за кроны сосен, прятал тропинки. Я бежала, не чувствуя острых камешков под ногами, вглядываясь в каждую тень. Вернись. Просто вернись. Только не исчезай.

Обежала пруд с карпами — никого. Заглянула за чайный домик — пусто. Каждый шорох, каждый скрич ветки заставлял сердце падать в пропасть. Я уже представляла самое страшное...

И тут ветер донёс едва уловимый запах. Не цветов. Серы. Тёплый, тяжёлый, минеральный. Вон оттуда, из-за зарослей бамбука.

Онсэн.

Всё внутри во мне сжалось и тут же отпустило. Страх того, что она там делает одна. Я, набрав в лёгкие этот серный, живой воздух, пошла на свет парящего тумана и лунного блика на чёрной воде.

Небольшой, пустой общественный горячий источник при их рёкане.

Врываюсь в раздевалку. Воздух влажный. Скидываю юкату на пол, полностью раздеваясь, оставляю лишь фиолетовый вязанный браслет на запястье, движения автоматические, быстрые — нужно было лишь смыть пыль дня.

Пар. Густой, молочно-белый, застилает всё, как пелена. Я вошла в сам грот, и мир сузился до шума воды, цикад и собственного прерывистого дыхания. Сначала — никого. Только валуны, чернеющие в тумане, и отблеск луны на трепещущей поверхности.

Потом силуэт.

Она.

Сидит на камнях, погружённая по плечи, спиной ко мне. Голова опущена, мокрые красные пряди, тёмные от воды, сливаются с ночью. Она казалась не человеком, а призраком — одиноким духом, готовым раствориться в этом древнем пару, исчезнуть навсегда. Это зрелище сжало мне горло ледяной рукой.

Я вошла в воду. Не напротив, не лицом к лицу — подошла сбоку, аккуратно, как к раненому зверю. Горячая вода ошпарила кожу, но это ничего. Она не пошевелилась. Сидела, обхватив колени под водой — поза ребёнка, который свернулся калачиком в самой сердцевине мира, пытаясь стать невидимым.

Встала рядом. Не касаясь. Просто чтобы пар и вода были общими. И в этой древней, безмолвной теплоте я просто ждала. Молчание. Мы в метре друг от друга. Пар скрывает лица, но не тела. Виден контур синяка на её плече. Шум водопада заполняет пустоту.

— Думала... может здесь шум заглушит всё. Но нет. — не оборачиваясь, голос приглушённый, ровный, будто Сара говорит с водой.

Пауза. Я не смею что-то сказать...

— Вчера... Утром, когда... — Сара проводит пальцем по своей брови, пластыря там уже нет, её голос срывается, становится ниже. — Я увидела твоё лицо. Ты смотрела на меня… не так, как мама. Мама смотрит с жалостью. А ты… смотрела с ужасом. Как будто… как будто твой личный мир, твой розовый мирок с единорожками, в который ты меня пускала — он треснул. И виновата в этом — я. Своим окровавленным лицом. Своими синяками. Своим… существованием.

Молчу, лишь пар оседает на моих ресницах.

— Я ненавижу эту тишину. Я ненавижу, что я... что я не могу... — говорит она почти шёпотом. — Иногда мне кажется, я ненавижу тебя, Нэкогава Юдзу.

Окончательно замираю. От этих слов горячо, как от удара кипятком.

Сара наконец поворачивается. Её глаза в лунном свете — два тёмных, пульсирующих, бездонных пятна.

— Это твоя вина. Ненавижу за то, что ты видишь меня. Настоящую. Ту, которую даже мать не хочет видеть. Ненавижу, что из-за тебя я не могу просто... исчезнуть. Потому что знаю, что ты будешь искать. Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня чувствовать всё это... Этот страх. Этот стыд. Эту надежду. Она болит сильнее всего.

Делаю два маленьких шага по воде, смотрю на её искажённое болью и гневом лицо.

Медленно, очень медленно опускаюсь в воду рядом, спиной к той же скале, что и Сара. Плечи почти соприкасаются, сдвигаюсь к ней вплотную. Любые слова сейчас бессмысленные... Кладу голову на её мокрое плечо.

Твоя боль — моя боль... Так было всегда, дурочка. Ненавидь, если нужно. Но я никуда не денусь.

От этого прикосновения в Саре что-то обрывалось. Она не выдержала. Её прямая спина вдруг согнулась. Она не рыдает, не издаёт звуков. Её тело мелко, прерывисто содрогается. Плечи трясутся. Она плачет беззвучно...

Я чувствую эту дрожь каждой клеткой своей кожи, прижатой к ней, и по щеке тоже начинает бежать слеза, тоже горячая, и Сара наверняка тоже её почувствовала...

Так мы сидели, пока вода не начала казаться прохладной. Пока дрожь Сары не стихла, сменяясь полной, опустошённой расслабленностью. Она даже позволила своей голове откинуться назад, на моё плечо.

Мы вышли молча. Вытерлись. Оделись.

Вернулись в номер, пропитанные запахом серы и ночи. Полотенца в руках были тяжелыми от влаги. Дверь скрипнула — и мы увидели её.

Ахико спала

Но не на своём месте посередине. Она перебралась на левый, самый крайний футон, свернувшись калачиком у стены. Оставив два пустых места рядом. Без буфера. Без посредника. Умная девочка. Настоящий ниндзя, даже во сне. Ахико всё видела. И всё решила за нас.

Мы легли, не говоря «спокойной ночи».

Слова теперь казались слишком грубыми, слишком громкими для той тишины, что мы принесли с собой из онсэна.

Я повернулась на бок, к ней. И замерла.

Она лежала не спиной ко мне, как всё это время. Она лежала лицом ко мне. В темноте её глаза были открыты. Два тёмных озера, в которых плавала луна из окна. Она просто смотрела. Без улыбки. Без гримасы. Без маски. Просто смотрела, как будто впервые за долгое время позволяла себе видеть меня, а мне — видеть её настоящую, без щита.

Не думая, не знаю как, но я медленно, под грузом одеяла, протянула руку. Не для того, чтобы коснуться. Я положила ладонь на прохладный татами — точно на полпути между краем её футона и краем моего. Просто положила. Как мост через узкую, но глубокую пропасть.

И ждала. Секунду. Две. Минуту. Две...

Потом почувствовала. Лёгкое, едва уловимое касание, похожее на падение капли с листа. Палец. Её мизинец. Он коснулся моего. Холодный снаружи, но быстро согревающийся в точке соприкосновения.

И остался там.

Мы лежали так, связанные мизинцами в темноте чужого города. Всё ещё истыканные осколками обид. Всё ещё раненные. Всё ещё не сказавшие и половины того, что нужно было сказать.

Но мы больше не были одиноки в этой боли.

Этот стык мизинцев под одеялом, нерушимый договор, заключённый не на бумаге и не словами.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject