Пластырь и леденцы.

Всю грёбанную ночь я не могла уснуть.

Под подушкой лежали два странных куска металла, сшитых воедино подвеской в виде дурацкого киотского котика. Ключи от дома Нэкогавы. Я вертела их в пальцах, пока они не нагрелись до температуры тела, превратившись из инородного объекта в часть меня — тяжёлую, тёплую и невероятно чужую.

Когда я вернулась «домой», то есть сюда (хэх), после того ужина, отца не было. Загулял. И слава богу. Зато мама… мама предприняла робкую, виноватую попытку поговорить. Наверное, о том звонке от Наоми-сан. Но я была не готова. Не сейчас. Слишком много всего навалилось за один вечер: этот разговор за столом, её взгляд — не жалостливый, а видящий, и вот эти ключи.

Чертовы ключи. Чёртова Юдзу, подарившая этот идиотский брелок. Чёртова Наоми-сан, вручившая мне пропуск в нормальную жизнь. Тройная чертовщина, от которой в висках пульсировало, а в ушах стоял тяжёлый инструментальный трек, заевший на одном и том же мрачном риффе. Вот как-то так, под этот внутренний саундтрек, я и провалилась в сон. Минут на тридцать.

Будильник вырвал меня из цепких лап сна.

Новый день.

Серое, безрадостное утро за окном. Я уже ничего не ждала. Всё равно никто не даст ответов на мой миллион вопросов. Ну, поехали.

— Ути, мой дакимакура-котик, доброе утро, — хрипло сказала я, ткнув кулаком в бок огромной чёрной подушке в форме кота. — Тебя, наверное, перевезу в комнату к Юдзу. Хотя кровать у неё и так не большая, мешаться будешь. Поселим тебя в гостиной. Хэ-хэ.

По традиции я подошла к окну. И, конечно же, она уже была там.

Ё-маё.

Стояла, как часовой, на нашем привычном месте под фонарём. Апрельское солнце, ещё не жаркое, а просто золотое, играло в её растрёпанных фиолетовых прядях. Утренний ветерок норовил раскидать их по лицу, но она даже не шелохнулась, уставившись прямо на моё окно с таким сосредоточенным выражением, будто решала сложную геометрическую задачу.

Не удержавшись, я подошла ближе к стеклу и помахала ей, как полная дурочка, широко ухмыляясь своему отражению в запылённом окне.

И тут случилось нечто.

Её глаза, встретившись с моими, вдруг округлились. А потом её лицо вспыхнуло густым, алым румянцем. Она резко, почти панически, отвернулась, развернувшись ко мне спиной. Но я успела зафиксировать картинку: алые щёки, гармонирующие с карими глазами и смуглой кожей цвета тёплого какао, белизна рубашки, сбитое дыхание, которое даже отсюда было видно по подрагивающим плечам.

Я замерла. Чего это она так засмущалась-то? Отошла от окна и бросила оценивающий взгляд на своё отражение в зеркале над комодом.

Ага. Всё встало на свои места.

В зеркале на меня смотрела симпатяжка, топлесс, стоящая посреди эпического хаоса в одних лишь тёмно-синих трусиках. На фоне — верный чёрный кот-подушка, горы одежды, хаотичные стопки манги, пылящиеся на полу (их, к слову, тоже надо будет забрать. Наверное). Волосы — гнездо аиста после урагана. Да, зрелище было то ещё. Наверное, аж с улицы заметила весь этот бардак. Ну, такая она, Юдзу в семь утра.

Поспешно натянула первую попавшуюся юбку, швырнула через голову свой верный бежевый свитер поверх расстёгнутой рубашки и, даже не думая о завтраке (стакан ледяной воды вчерашним вечером считался), выскочила на улицу.

Воздух пах влажной землёй. Она стояла, всё ещё отвернувшись, но по напряжённой спине я видела, что она меня слышала.

— Сайка, у-утречко… — её голос прозвучал тише обычного, сдавленно.

Я подошла вплотную, заглядывая ей в лицо. Щёки всё ещё были розовыми.

— Утречко, Ю⁓! — ответила я, нарочито бодро. — П-погоди, а ты чего такая? Словно тебя поймали за чтением моих сообщений в телефоне.

Она резко повернулась, и её глаза, широкие и возмущённые, встретились с моими.

— Так ты! В окно! Прям так! Не одетая! Ты чё творишь! — она прошипела это негромко, но с бурным негодованием.

И вот тут меня окончательно прорвало. Ещё нет восьми утра, а я уже хохотала, как ненормальная, схватившись за бок. От её тона, от этого детского, неподдельного возмущения «на всю улицу» по поводу того, что она увидела меня в окне без майки. От абсурда всей ситуации. Уха-ха-ха!

— Как будто никогда не видела ничего такого, да? — спросила я, слегка отдышавшись, но не скрывая ехидной ухмылки.

— Да видела, блин! — она фыркнула, отводя взгляд, но уголки её губ дёрнулись. — Просто не ожидала! Прям с утра! И так… наглядно!

— Наглядно — это хорошо, — парировала я, подмигивая. — Художник должен впитывать впечатления. Считай, бесплатный мастер-класс по анатомии.

— Ах ты!.. — она замахнулась на меня сумкой, но я ловко увернулась.

Мы зашагали по нашей привычной дороге в школу. Мимо сонных палаток с овощами, мило мурлыкающих котов на заборах, пахнущих свежей выпечкой ларьков. Мы шли, и я вдруг осознала лёгкий голод, скрутивший желудок.

— Эй, Ю⁓! Я, кстати, не позавтракала, — заявила я, глядя на неё с наигранным укором. — Считай — из-за тебя. Потому что ты так рано ждала под моим окном и смутила меня до потери аппетита.

Она посмотрела на меня с поддельно-взрослым, заботливым выражением, которое переняла у своей мамы. Оно у неё выходило до жути мило.

— Сара. Ты же растущий организм, — сказала она с напускной серьёзностью. — В некоторых местах особенно, хм, растущий. — Её взгляд, быстрый, как молния, на долю секунды скользнул туда же, куда и в момент моего появления в окне, и снова упёрся в асфальт. — Тебе нужно правильно питаться... — продолжила она, уже чуть сбившись.

— И..? — протянула я, подняв бровь.

— И поэтому я взяла с собой два бенто! — выпалила она, как будто это был гениальный выход из ситуации. — Мама заботливо собрала нам обед. Они, кстати... очень тяжелые. Так что... — она сделала глубокий вдох, её глаза блеснули озорством. — НА, НЕСИ!

И прежде чем я успела среагировать, она с силой швырнула в меня свою школьную сумку. Я поймала её на автомате, почувствовав приличный вес. Внутри что-то звякнуло — видимо, контейнеры.

— Такова моя ноша, — констатировала я с философским вздохом, перекинув её сумку через плечо. — Моя плата за вкусный обед от мамы Наоми. Несу теперь две. Хотя по факту всё равно как будто одну — моя-то пустая. Лол.

Юдзу, наконец позволив себе рассмеяться, зашагала впереди, слегка подпрыгивая. Её пиджачок развевался. Я шла следом, чувствуя приятную тяжесть на плече. Не только физическую. Тяжесть ответственности? Тяжесть доверия.

Возле школы наших друзей-старшеклассников ещё не было — видимо валялись в постелях, наслаждаясь последними минутами сна. Зато из-за поворота, ловко лавируя между велосипедами, появилась Ахико. Она шла своей лёгкой, почти неслышной походкой, но увидев нас, её лицо озарилось.

— Приветики-пистолетики, — произнесла она робко, но чётко, отрабатывая коронную фразу Мако как заклинание.

— Привет, Ахико! — весело, с той самой солнечной энергией, отозвалась Юдзу.

Я же, сгибаясь под весом двух сумок, лишь кивнула. Мои глаза встретились с широко распахнутыми, честными глазами Ахико.

— Так сильно понравилось это приветствие, что ты его теперь всегда говорить будешь? — спросила я, не скрывая любопытства.

Она потупила взгляд, покраснела, но ответила тихо и твёрдо:

— Нет, не всегда. Ты же сказала тогда, что это... только для друзей. Ну и вот...

Её «ну и вот» повисло в воздухе, глазки неподдельно сияли и вызывали приступ дурацкой милоты.

— Логично, — просто сказала я, и этого, кажется, было достаточно, потому что Ахико улыбнулась так, будто получила высшую награду.

Втроём мы направились в наш класс. Я, войдя, с особым, подчёркнуто громким грохотом скинула сумку Юдзу к ней на парту.

— Получай свой груз, принцесса, — проворчала я, но без зла.

А сама завалилась перед ней, на свой стул задом наперед. Устроилась поудобнее, облокотившись локтями на спинку, подперев подбородок сложенными руками. И просто наблюдала. Наблюдала, как Юдзу и Ахико начинают новый учебный день: достают тетради, перешёптываются о чём-то, делятся ластиками. Юдзу время от времени бросала на меня взгляд — то смущенный, то улыбчивый. Класс постепенно заполнялся шумом, смехом, скрипом дверей.

〰〰〰〰〰〰〰

Настроение, взлетевшее сегодня утром до небес вместе с пением птиц, медленно сползало вниз по лестнице школьных коридоров.

Перемена бушевала вокруг нас, но мы с Юдзу сидели в нашем углу у окна, как два камня в бурном потоке. Она что-то оживленно обсуждала с Ахико и Катаямой, жестикулируя руками над какой-то схемой на бумаге — видимо, очередной исторический план захвата древней столицы. Я смотрела на них, но не слышала слов. В ушах стоял глухой гул — тот самый, что всегда предвещал шторм.

И тогда я его увидела. Такуми-сенсей вышел из кабинета, его взгляд, быстрый и усталый, скользнул по мне. Он едва заметно кивнул в сторону учительской. Сообщение было прочитано без шифра.

Я выдохнула, ощущая, как что-то холодное и тяжелое опускается в желудок. Веселье закончилось. Время игры во «всё хорошо» — вышло.

— Ю⁓, — сказала я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Я в учительскую. Чай попить, ладно?

Она тут же оторвалась от карты, ее карие глаза, только что сиявшие азартом, стали внимательными и острыми. Она все считывала. Всегда.

— Ладно, — кивнула она. — Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?

Вопрос был не про желание, а про необходимость. «Нужен ли тебе щит?» — спрашивали ее глаза.

— Не думаю, — покачала я головой, вставая. Свитер внезапно показался мне слишком грубым. — Это, скорее всего… приватный разговор.

Она смотрела на меня еще секунду, а потом ее лицо смягчилось тем самым выражением, которое я ненавидела и обожала одновременно — выражением безграничного доверия и готовности ждать.

— Поняла, — просто сказала она. И хлопнула длинными, темными ресницами. — Я тут, если что.

Кивнув, не в силах произнести ничего в ответ, я вышла в коридор. Только когда убедилась, что она уже снова погрузилась в болтовню с Ахико, я позволила плечам опуститься на миллиметр и сделала несколько стремительных шагов к цели.

Дверь в учительскую была тяжелой, деревянной, с матовым стеклом. Пару стуков костяшками пальцев.

— Входите, — прозвучал из-за двери его голос, усталый и приглушенный.

Такуми-сенсей сидел за своим столом, заваленным бумагами. За его спиной упирались в потолок стеллажи, набитые книгами. Перед ним дымился небольшой чайник, от которого тянуло чабрецом. Он смотрел на меня, и серебристые нити на его висках в этот полдень казались не просто сединой, а пеплом. Очки сползли на самый кончик носа, а щетина… Щетина была такой небрежной, будто он не брился не из-за усталости, а назло всему миру.

— Сато, — кивнул он на диванчик напротив. — Присаживайся.

Я молча опустилась на мягкую кожу. Руки сами потянулись к карману свитера, нащупали сквозь ткань прямоугольник пачки и цилиндрик зажигалки. Привычный ритуал проверки аварийного выхода... на месте.

— Такуми-сенсей, как дела? — спросила я.

— Да как тебе сказать… — Он тяжело вздохнул, снял очки и протер переносицу. — Уже третий раз звоню твоим родителям. Сегодня утром отправили официальное заказное письмо с уведомлением… Так положено по регламенту.

Воздух в комнате стал гуще. Я почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки.

— Кагава-сенсей все-таки настояла на этом, да? — уточнила я тихо, принимая из его рук чашку дымящегося чая.

Фарфор обжег пальцы, но я не отдернула руку. Боль была кстати. Она заземляла.

— Знаешь, она лишь делает свою работу, — он сказал это беззлобно. — Как и я должен был делать свою… но…

— Что еще за «но», сенсей? — я прищурилась, чувствуя, как по телу разливается адреналиновая дрожь.

Он посмотрел прямо на меня. Его взгляд был острым, как скальпель, и при этом невыносимо усталым. Медленно провел пальцем по воздуху, указывая на свой лоб, прямо на место, где у меня под пластырем скрывался заживающий шрам.

— Из-за того что я не стал официально докладывать о твоей травме в Киото и не связался с твоими родителями тогда же… начали всплывать вопросы. Фактически, инициировано внутреннее служебное расследование.

Слова повисли в воздухе. Я сжала чашку. Теплая жидкость внутри заколыхалась мелкими волнами.

— Так, так, так, — прошептала я. — Подробнее, пожалуйста.

Он откинулся на спинку стула, и кресло жалобно заскрипело.

— Звучали они примерно так: «Почему учитель Такуми в нерабочее время приводил ученицу Сато в свой кабинет для индивидуальных бесед? Почему он уделяет ей значительно больше внимания, чем другим ученикам? Почему не были своевременно уведомлены родители о серьезном происшествии на школьной поездке? Почему родители ученицы избегают контактов со школой?»

Каждый вопрос падал на меня, как увесистый груз.

— Но мы же с вами знаем ответы на все эти вопросы. Так ведь?

Он помолчал, глядя куда-то в сторону, на пыльные корешки книг.

— Прости, Сато, — наконец произнес он, и в его голосе впервые зазвучала не профессиональная усталость, а личная, человеческая вина. — Ты вчера поделилась… некоторыми подробностями. Рассказала об ужине с матерью Нэкогавы. Теперь я… я лучше понимаю твою ситуацию.

— А за что «прости»-то? — удивилась я искренне. Он не делал ничего плохого. Он пытался помочь. И теперь из-за этого…

— За то, что… — он встал, прошелся вдоль стеллажей, его пальцы нервно провели по корешкам. Потом он подошел к окну рядом со мной, глядя на пустынный школьный двор. — За то, что, возможно, мои действия только ухудшили положение. Кагава доложила обо всем директору. Как ты понимаешь, тут уже последствия точно будут. Причем… и для меня, и для тебя.

Слово «последствия» прозвучало как приговор. Я поставила чашку на стол. Звон фарфора был неестественно громким.

— Последствия, — повторила я без интонации. — То есть, еще больше попыток выйти на контакт с моими родителями. А если не выйдет — дальше по инстанциям? Соцопека? Или того хуже? — Мой голос, предательски, сорвался.

Он обернулся, и на его лице мелькнула редкая, щетинистая, но бесконечно теплая улыбка.

— Ты всегда была умной девочкой, Сато. Да. Скорее всего, так. Параллельно с этим они будут вести внутреннюю проверку в отношении меня. На предмет добросовестности выполнения трудовых обязанностей и… этических норм.

«Этические нормы». Какое красивое словосочетание для того, чтобы уничтожить единственного взрослого, который попытался протянуть руку. Я закрыла глаза на секунду. Внутри все горело белым, холодным огнем ярости.

— Ясно, — выдохнула я. — Что ж…

— Не будем спешить с выводами, — он быстро сказал, возвращаясь к столу. Его голос снова стал собранным, учительским. — Я знаю, как тебе не хочется обнажать эту тему. И уважаю твои чувства. Обещаю, я буду защищать твои интересы в первую очередь. У нас еще есть немного времени. Официальные процессы не такие быстрые, как хотелось бы некоторым… так что…

— Месяц? Два? — перебила я.

Он посмотрел на меня прямо, без утайки.

— Неделя, Сато. Может, две.

В комнате стало очень тихо. Тише, чем в библиотеке после звонка. Я услышала, как где-то за стеной смеются ребята. Я сделала еще два глотка горького, уже остывающего чая, поставила чашку и встала. Ноги были ватными, но держали.

— Такуми… сенсей… — начала я, и голос вдруг сел. Я кашлянула. — Можно ключ от крыши? На пять минут.

Он не удивился. Не спросил «зачем». Он просто молча потянулся к связке в ящике стола, снял с нее старый, потертый ключ и протянул мне. Его пальцы на мгновение сомкнулись вокруг моей ладони, передавая холодный металл и едва уловимое, быстрое сжатие — жест поддержки, который никто никогда не увидит.

Сунула ключ в карман, кивнула и вышла, не говоря больше ни слова.

Последний пролет, железная дверь с тусклой табличкой «Выход на крышу ЗАПРЕЩЕН». Щелчок замка был громким и победным в этой тишине.

И потом — ветер.

Настоящий, свободный, пронизывающий ветер с высоты. Он ударил в лицо, сорвал с губ что-то вроде вздоха-стона и принялся бешено трепать мой растрепанный красный хвост. Я зажмурилась, позволив ему обдуть меня с ног до головы.

Я присела в тени у стены, с обратной стороны от выхода, чтобы никто со двора не увидел дым. Хотя вряд ли кто-то смотрел бы вверх. Достала пачку, зажигалку. Руки не дрожали. Щелчок. Оранжевый огонек, маленький и упрямый, сопротивляясь ветру. Прикурила.

Сидя, я подтянула колени к груди, и смотрела, как тлеет кончик. Ритуал сжигания тревоги, превращения ее в что-то видимое, управляемое, во что-то, что можно затушить одним движением пальцев.

Машинально потянулась тыльной стороной ладони протереть глаз — от ветра слезилось, только от противного ветра. И задела пластырь на брови. Проклятие. Он отклеился одним краем, болтался, а потом и вовсе сорвался, упав прямо передо мной на бетон, в мелкую пыль и пепел. Я посмотрела на него — белый, грязный прямоугольник, символ защиты, который оказался таким же ненадежным, как и все остальное.

Сделала последнюю, глубокую затяжку сквозь дрожащие губы.

Встала, отряхнула юбку, поправила свитер, в котором внезапно стало холодно. Ключ от крыши лежал в кармане.

На обратном пути в классе урок уже начался. Такуми-сенсей что-то чертил на доске, его спина была напряжена. Я скользнула на свое место, положив ключ тихонько на край его стола. Он не обернулся, только кивок показал, что заметил.

И тут же — удар по ножке моего стула. Точный, несильный, требовательный. Я обернулась. Юдзу сидела сзади, уткнувшись носом в учебник, но ее плечи были неестественно прямыми.

— Эй! Чего пинаешься? — прошипела я шёпотом.

Она демонстративно отвела взгляд в сторону, к окну, сделав вид, что с огромным интересом наблюдает за пролетающей вороной. Я фыркнула и развернулась обратно. Но не прошло и десяти секунд, как сзади что-то мягкое и легкое шлепнулось мне на парту.

Записка. Беззубый бумажный зверек, посланный через линию фронта. Развернула, прикрывая ладонью.

Кривой, узнаваемый почерк Юдзу: «Фу, пепельница! Я чувствую, как запах табака въелся в твой персиковый шампунь!»

Над последним словом было нарисовано сердитое, но смешное лицо с дымом из ушей. Неожиданный, тихий смешок вырвался у меня, и я прикрыла рот кулаком.

Глупо.

Дурацкая, детская магия этой записки начисто снесла весь мрачный пафос с крыши.

Достала ручку, перевернула клочок и быстро нацарапала ответ, украсив его своей корявой, но узнаваемой виноватой рожицей: «А у тебя в твоей бездонной сумке, случайно, нет дезодоранта или типа того?»

Записка полетела назад, описав незаметную дугу.

Услышала, как она развернула бумажку, и через секунду — такой же подавленный, задыхающийся смешок, как у меня только что.

Ее ответ прилетел почти мгновенно. На этот раз текст был подчеркнут несколькими решительными линиями: «НЕТ! Зато есть КУЧА мятных леденцов! На перемене я ЗАПИХАЮ их тебе в рот, пока ты не лопнешь!»

Рядом был нарисован монстр с пастью, полной конфет.

— Пха-ха-ха! — громкий, неудержимый хохот вырвался у меня наружу. Я тут же схватилась за рот, но было поздно. — Простите.

Все обернулись. Такуми-сенсей медленно повернулся от доски, мел замер в его руке. Его взгляд, усталый и серьезный, упал на меня.

— Я что-то смешное написал, Сато? — спросил он ровным тоном, но в уголках его глаз заплясали знакомые искорки. Он видел летящие бумажки. Он все понимал.

— Ну, я же извинилась! — выпалила я, все еще давясь смехом и чувствуя, как краска заливает щеки.

Он смотрел на меня секунду, на мою глупую, счастливую улыбку, контрастирующую с его только что обговоренными проблемами. Потом он тихо вздохнул, и его строгое выражение смягчилось на долю секунды.

— Ладно, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная, теплая нота. — Я рад… — он сделал драматическую паузу, — …рад, что у тебя есть повод хихикать. Но давайте продолжим урок. В тишине.

Я кивнула, судорожно сглотнув остатки смеха, и села ровно. Сзади я почувствовала, как Юдзу осторожно, кончиком туфельки, снова ткнула меня в ножку стула. Не пиная, а касаясь. Как бы говоря: «Я здесь».

Пока у меня есть эта дурочка с ее леденцами и записками, никакой ветер с крыши и никакие «официальные расследования» не смогут свалить меня с ног.

〰〰〰〰〰〰〰

Наконец-то оглушительный, блаженный звонок.

Весь класс взорвался единым гулом облегчения. Стулья скрипели, сумки захлопывались, а Ахико, попрощавшись со мной кивком и Юдзу — лёгким взмахом руки, уже неслась по коридору, вероятно, навстречу своему вечному дежурству с братиком.

Юдзу же не собиралась никуда бежать. Она подскочила ко мне с видом хирурга, готовящегося к двум жизненно важным операциям. В глазах — решимость.

Первая миссия: диверсионная. В её сжатом кулаке мелькнул блеск фантика. Прежде чем я успела сообразить, откуда исходит угроза, её рука со всего размаху врезалась мне в рот, насильно засовывая за щеку целую горсть мятных леденцов. Она ещё и надавила ладонью, заставив мои щёки раздуться, как у бессмысленного и беспощадного хомяка.

— Жуй, вонючка! — скомандовала она без тени сомнения.

Покорно задвигав челюстями, я почувствовала резкую прохладу мяты. Ладно. Принимаю.

Миссия вторая: косметически-медицинская. Пока я давилась конфетами, её взгляд смягчился, стал сосредоточенным. Именно таким, каким он бывает, когда она выводит идеальную линию на холсте. Я ненавидела этот взгляд. Ненавидела всем своим изодранным в клочья сердечком, потому что он размягчал всё внутри и заставлял чувствовать себя самой хрупкой вещью, которой я конечно же не была.

Она ловко отклеила от бумажной подложки новый пластырь — из своего стратегического запаса — и, прищурившись, с хирургической точностью прилепила его мне на бровь. Её лицо было так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу и её коронную привычку — кончик языка, высунутый и слегка прикушенный в моменты предельной концентрации.

— Готово, — выдохнула она, отодвигаясь, и её глаза снова заискрились озорством. Она сунула мне в руки маленькое карманное зеркальце. — Любуйся!

Я взглянула. И застыла. На моей брови, вместо скучного белого прямоугольника, красовался пластырь, украшенный… розовыми единорогами и радугами.

— Чё за?! Юдзу! — негодование вырвалось само собой. Это был уже перебор даже для её чувства юмора.

— Всё, всё, — отмахнулась она, начиная сгребать в сумку учебники. — Теперь ходи с этим, красивеньким. Не зря же я их с собой таскаю.

— Сегодня в кабинет кружка рисования, да? — спросила я, глядя, как она натягивает пиджак.

— Агась! — её лицо на мгновение озарилось смесью волнения и азарта. — Горо-семпай уже ждёт!

— Ну, раз ждёт… — протянула я, и мы вывалились в уже поредевший коридор.

Воздух здесь был другим — не учебным, а предвкушающим свободу. Мы прошли вдоль ряда кабинетов, мимо открытой двери театрального кружка. Оттуда доносились взрывы смеха и голос Мако, который с пафосом декламировал что-то, размахивая руками перед группой таких же восторженных чудаков. Увидев нас в просвете двери, он подпрыгнул на месте, ослепительно улыбнулся и, не прерывая своей тирады, громко гаркнул в нашу сторону:

— Девчонки! Горо я уже пинками выгнал, он, наверное, уже ждёт! Удачи там! И не забывайте про субботу!

Мы помахали ему в ответ, и он, словно получив заряд энергии, с ещё большим жаром погрузился в объяснения.

И вот она — тихая, массивная дверь кабинета кружка рисования. Юдзу замерла перед ней, словно перед вратами в иное измерение. Её пальцы сжали ремень сумки.

— Эй, пупс. Мандраж? — спросила я, щипнув её за бок чуть ниже талии.

Она вздрогнула, но не рассмеялась, как обычно.

— Немного, — призналась она шёпотом, глядя на дверь. — Я никогда не рисовала никого, кроме тебя, так… чтобы по-серьёзному. Понимаешь? Типа, на конкурс, и все дела… Это же… по-настоящему.

Её голос дрогнул. Эта неуверенность была такой редкой и хрупкой. Хотя вру, редкой она не была. Но хрупкой да.

— Если щипание не помогло, — предложила я, — может, отвесить тебе волшебный пинок? Как Мако отвесил Горо?

— Сайка! — она фыркнула, и напряжение на её лице чуть растаяло. — Не надо пинок. Просто… — она повернулась ко мне, и в её карих глазах читалась тихая просьба. — Пошли со мной, ладно? «Подожду в библиотеке» — не слишком успокаивающее расстояние.

— Та посижу, конечно, — кивнула я. — Только за йогуртами сбегаю. Ладно?

Дверь открылась с тихим скрипом. Знакомый запах ударил в нос — густая смесь скипидара, масляных красок, древесной пыли и старой бумаги. Для Юдзу это был запах дома. Раньше она пропадала здесь часами, возвращаясь с углём за ушами и разводами ультрамарина на запястьях, счастливая и уставшая.

У большого окна, залитого светом заходящего солнца, на табурете сидел Горо. Увидев нас, он встал и слегка смущённо улыбнувшись. Волнуется, поди. Добрый малый. Слишком добрый, пожалуй.

Швырнула наши сумки на старый, потрёпанный диванчик, стоявший позади мольберта — идеальная точка обзора. Буду видеть и холст из-за её плеча, и саму «натуру» — статного, популярного красавчика-старшеклассника, который сейчас выглядел как школьник на неудобной встрече с родителями.

— Ладно, молодёжь, не хулиганьте тут, — объявила я, разворачиваясь к выходу. — Я на пару минут. Миура-семпай, тебе захватить йогурт?

— Нет, Сато, спасибо, — вежливо отказался он.

— Ну, как знаешь.

Я выскользнула в коридор, оставив их в звенящей, творчески напряжённой тишине.

Автомат с йогуртами покорился быстро. Два стаканчика, холодные, почти ледяные. Клубничный — мой. Персиковый — ей, конечно же. Возвращаясь, я на секунду замерла у двери, прислушиваясь. Просто из любопытства. Чисто технический интерес.

— А если я вот так сяду, нормально? — доносился оттуда неуверенный голос Горо.

— Ну… наверное. Чуть к окну повернись. Закат сегодня яркий, — отвечала Юдзу, и в её голосе уже звучали профессиональные нотки. Художник брал верх над смущённой девчонкой.

— Вот так, да?

— Да-да… И плечо расслабь, деревянное оно.

— Пха. Дилетант, — тихо фыркнула я, бесшумно открывая дверь.

Вошла я так тихо, что они не сразу заметили. Подошла к Юдзу, поставила йогурт на свободный угол мольберта. Она кивнула, не отрываясь от быстрых, лёгких линий угля, которыми набрасывала композицию. Её рука двигалась уверенно, почти машинально — это был её язык, её стихия.

А я устроилась в своей стихии, на диване, поджав под себя ногу, обхватив колено руками. Стала немым зрителем, тенью, стражем этого странного ритуала.

Юдзу погрузилась в работу. Весь её мир сузился до плоскости холста и силуэта у окна. Горо сидел неподвижно. Возможно, он даже не моргал. А может, и не дышал уже. Это точно звезда школы, а не манекен-подделка?

И в этот момент, в мастерскую, словно порыв свежего, но чересчур надушенного ветра, ворвалась Эмма. В каждой руке у неё по стаканчику ледяного чая с лимоном.

— Горо-кун! Я принесла тебе… охладиться! — её голос, сладкий и звонкий, разрезал воздух. Она прошла мимо нас, будто мы были частью интерьера, и подошла к Горо. Её рука, изящная и с безупречным маникюром, легла ему на то самое «деревянное» плечо. — Сидишь тут, наверное, сохнешь.

— Спасибо, — тихо поблагодарил Горо, принимая напиток. Он казался пойманным в ловушку между вежливостью и неловкостью.

Я не смогла сдержать лёгкого, презрительного «П-ффф!», вырвавшегося сквозь сжатые губы.

Эмма тут же повернула голову. Её взгляд, томный и оценивающий, скользнул по Юдзу, задержался на холсте, а затем упал на меня. И на мой пластырь. Её губы растянулись в сладкую, ядовитую улыбку.

— Ну как продвигается рисование? О, Сато… — она сделала маленькую паузу. — Милый пластырь.

Что-то внутри меня щёлкнуло. Загорелось. Эта красотка, её фальшивая забота, её вторжение в наш вечер, в её процесс — всё это свернулось в тугой, горячий комок в груди. Мой взгляд упал на кисть в руке Юдзу, которую та как раз собиралась ополоснуть.

Встав, я спокойно подошла к Юдзу сзади, будто желая что-то подсказать.

— Подожди, тут тень нужно смягчить, — сказала я своим обычным, глуховатым тоном и взяла кисть из её пальцев.

Юдзу, удивлённая, разжала руку. Эмма наблюдала с лёгким недоумением.

И тогда я совершила движение. Небрежное, размашистое, как будто моя рука сама собой соскользнула. Плюхнула кисть не в предназначенную для этого баночку, а в старую, полупустую ёмкость с мутной, разноцветной водой от промывки кистей. И сделала это так, что банка качнулась, перевернулась и выплеснула своё грязное содержимое прямиком на белоснежные, дорогие носочки Эммы.

— Ой, прости! — воскликнула я с нарочитой, дурацкой искренностью. — Кисть соскочила! От жары, наверное. Или от твоего ослепительного присутствия, Акинава.

Холодная, липкая, крашенная вода облила её ступни. Эмма вскрикнула — негромко, но с неподдельным отвращением — и отпрыгнула назад, едва не расплескав чай. Её лицо на миг исказила гримаса брезгливости, прежде чем она снова натянула на себя маску светской улыбки.

Горо, наблюдавший за этой немой сценой, не выдержал и фыркнул в кулак, подавив смешок.

А Юдзу… Юдзу молча смотрела на меня. Не на беспорядок на полу, не на смущённую Эмму, а прямо на меня. И в её взгляде не было упрёка. Было что-то вроде... Молчаливого «спасибо» за то, что я убрала помеху, нарушившую её концентрацию. Она поймала мой торжествующий, мстительный взгляд, и уголки её губ дрогнули.

— Ничего страшного, — фальшиво-сладко пропела Эмма, отряхивая ногу. — Я… пожалуй, пойду посижу у Мако в театральном. Не буду вам мешать. Удачи, Горо-кун. И… тебе, Нэкогава.

Она развернулась и вышла, стараясь сохранить достоинство, но следы грязной воды на полу и на её обуви говорили сами за себя.

Тишина снова вернулась в кабинет, но теперь она была другой. Более лёгкой. Горо откашлялся, попытался снова принять прежнюю позу, но его плечи уже не были такими «деревянными». В уголках его глаз всё ещё пряталась улыбка.

Юдзу вздохнула, подняла новую кисть и снова обратилась к холсту. И что-то изменилось. Линии, которые она теперь наносила, стали живее, увереннее. Черты лица на эскизе стали мягче, человечнее. Это был уже не идеализированный образ семпая, а этот самый живой парень, который только что хихикал в кулак от глупой выходки.

— Ну вот, — подумала я, откидываясь на диване и открывая свой йогурт. — Не благодарите. Иногда для искусства нужна небольшая встряска. Или хорошо направленная банка с грязной водой.

Солнце за окном клонилось к горизонту.

Где-то за стеной доносились приглушённые крики театралов. Здесь же царили лишь скрип угля по грунтованному холсту, тихое дыхание художницы и модель, которая наконец-то начала дышать полной грудью.

А я сидела в тени, охраняя этот хрупкий, творческий мир, чувствуя на своей брови смешной пластырь с единорогами — как тайный знак.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject