Школьная романтика.

Сознание всплывало медленно.

В комнате был предрассветный, серо-сизый свет, когда мир ещё не решил, день это или ночь.

Всё тело было тяжёлым, разбитым, будто я не спала, а бежала марафон. Кажется, как будто вчерашний день… весь этот ужас, слёзы, план… был просто очень ярким, очень подробным сном. Сном, от которого болит сердце, но который можно отогнать, просто потянувшись к теплу рядом.

Повернула голову на подушке. Сара лежала на спине, её красные волосы растрепались по наволочке, глаза были открыты. Она не моргала, уставившись в потолок.

И тогда я резко вспомнила свой сон. Ночной кошмар. Он нахлынул, как холодная волна, заставив содрогнуться всё внутри.

Мне приснилось, что Сара… сбежала. Просто взяла и ушла ночью, не оставив даже записки. Я бегала по городу, звонила, кричала её имя в пустые переулки, а потом вернулась домой, и мама, с лицом, полным бесконечной грусти, сказала: «Она не вернётся, Юдзу. Она так решила». И в груди разверзлась такая чёрная, ледяная пустота, что я чуть не разрыдалась прямо во сне, отчаянно, безнадёжно. Кошмар. Полная жесть.

А потом… потом я помнила тёплое прикосновение, тихий голос. Сара начала мне что-то напевать. Колыбельную. Свою, корявую, странную. И я, под этот нелепый, бесконечно нежный напев, заснула. По-настоящему.

Медленно потянулась и коснулась её плеча.

— Доброе утро, Сара.

Она медленно, очень медленно перевела взгляд с потолка на меня. Зелёные глаза были прозрачными, ясными и не сонными.

— Доброе утро, Юдзу, — ответила она. Голос был хриплым.

〰〰〰〰〰〰〰

Утро перед встречей в школе с Такуми, Кагавой и директором.

Мы собирались молча. Ванная, чистка зубов, одевание — всё это происходило в тишине. Я ловила себя на том, что постоянно поглядываю на Сару, проверяя, не треснула ли её каменная маска.

Готова ли она? Вопрос вертелся у меня на языке, но я не решалась его задать. Как можно быть готовым к такому?

Мама договорилась о встрече, уже пообщалась с юристом. У неё был чёткий, выверенный до мелочей план, составленный после вчерашнего вечера, после той душераздирающей «фотосессии». И мы должны были его придерживаться.

Собравшись и позавтракав (Сара проглотила тост, будто это было задание по выживанию, а не еда), мы втроём вышли из дома. Мы шли не как ученица с мамой и подругой. Мы шли как делегация. Как конвой, ведущий самого ценного и самого уязвимого свидетеля на линию фронта.

Мама была воплощением деловой собранности. Светлый, строгий костюм, волосы в тугой пучок, минимальный макияж. В её руках была элегантная папка, а в глазах — сталь. Она была нашим командиром, адвокатом и щитом одновременно.

Сара шла молчаливая, закутанная в свой бежевый свитер. Она смотрела прямо перед собой, но я знала — она всё видит, всё слышит, всё анализирует с холодной ясностью загнанного зверя.

А я… Что была я? Моральная поддержка? Живой талисман? Связующее звено? Просто та, кто должен был быть рядом. Всегда.

— Сарочка, — начала мама спокойным, ровным голосом, не поворачивая головы, пока мы шли по ещё пустынным утренним улицам. — Ты помнишь, что нужно делать?

— Молчать, если вопрос не ко мне напрямую. Смотреть в глаза, когда спрашивают. Отвечать чётко, только на то, о чём спрашивают. Не грубить. Не дерзить, — отбарабанила Сара своим глуховатым тоном.

— Правильно. Юдзу, твоя задача — сидеть спокойно. Ты здесь как свидетель и как моя дочь. Никаких эмоциональных всплесков. Мы ведём себя достойно. Мы не просим, мы информируем и требуем соблюдения процедур. Понятно?

— Понятно, мам, — кивнула я, сжимая пальцы.

Мы шли ещё немного. Тишина снова сгущалась.

— Наоми-сан, — тихо сказала Сара, глядя прямо перед собой. — А если… они не поверят? Если скажут, что я всё выдумала?

— Тогда мы переходим к пункту «Б»: независимая медицинская экспертиза, вызов полиции для дачи показаний и немедленное обращение в вышестоящие инстанции вместе с нашим юристом, — мама ответила так же тихо, но с такой незыблемой уверенностью, что у меня самой внутри что-то успокоилось. — У них нет выбора, Сарочка. У них есть протокол, а у нас — доказательства и закон. И мама, которая не отступит. Запомни: сегодня ты не одна. У тебя есть семья, которая тебя защищает.

Мы подходили к школьным воротам. Моё сердце забилось чаще.

〰〰〰〰〰〰〰

Войдя в школу, нам несказанно повезло: в холле было почти пусто.

Уроки уже начались. Мы не встретили ни Мако, ни Ахико, ни Горо… Никого, кто мог бы задать вопросы, увидев нашу странную процессию. Единственным, кто мелькнул вдали, был Катаяма. Он, увлечённо что-то читая на ходу, лишь мельком глянул в нашу сторону, увидел меня и Сару с моей мамой, и… просто кивнул. Ему, видимо, было совершенно не удивительно, что мы приходим вместе. В его мире, полном исторических карт и битв, это, наверное, выглядело логично.

Мы поднялись на третий этаж, к кабинету директора. Мама, не колеблясь, твёрдо постучала.

— Войдите! — раздался из-за двери нейтральный, официальный голос.

Мы вошли и я чуть не отшатнулась от ощущения, что попала в зал суда.

Кабинет был большим, строгим. За массивным письменным столом сидел директор Эндо — мужчина лет пятидесяти с невозмутимым, слегка усталым лицом. Рядом, в кресле, расположилась школьный психолог, Сидзи Каноэ — женщина с мягкими, казалось бы, чертами, но очень внимательными глазами, которые тут же принялись нас «сканировать». И, конечно, Кагава-сенсей. Она стояла чуть в стороне, прислонившись к шкафу, её ослепительно-строгий силуэт и сегодня был безупречен. «Обворожительно опасная», — как говорила Сара. И была права.

А у окна, почти в тени, стоял Такуми-сенсей. Ему, видимо, с трудом разрешили прийти на это совещание. И, судя по тому, что ему не предложили сесть, а заставили стоять у окна, как провинившемуся ученику, его положение было шатким.

— Проходите, пожалуйста, садитесь, — кивнул директор на три свободных кресла, поставленные напротив его стола.

Мы присели. Мама правее — прямо, положив папку на колени. Я левее — стараясь не ёрзать. Сара по центру — откинувшись на спинку, спрятав руки в карманы свитера.

— Нэкогава-сан, благодарю, что нашли время, — начал директор. — И… Сара-сан. Юдзу-сан. Мы собрались здесь, чтобы прояснить очень серьёзную ситуацию. Кагава-сенсей, пожалуй, начнёте вы.

Кагава сделала лёгкий шаг вперёд. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Саре.

— Сато Сара. Мы неоднократно пытались связаться с твоими родителями по поводу твоего появления в школе с травмой после поездки в Киото, а также по поводу общего отсутствия контакта со стороны семьи. Ответа не последовало. Это ставит школу в очень затруднительное положение и нарушает ряд регламентов. Ты можешь объяснить, почему твои родители игнорируют все попытки связи?

Воздух в кабинете застыл. Все взгляды были устремлены на Сару. Она медленно подняла глаза и встретилась взглядом с Кагавой. Её голос, когда она заговорила, был тихим, но чётким, без тени прежней дерзости:

— Потому что звонки адресованы людям, которые не исполняют родительские обязанности. Моя мать не отвечает, потому что она не в состоянии принимать решения. Мой отец не отвечает, потому что ему нет до этого дела. Его интересуют другие вещи.

— Какие, например, «другие вещи»? — мягко, но настойчиво вступила психолог Каноэ.

Сара замолчала. Она посмотрела на мою маму. Та едва заметно кивнула.

— Его интересует выпивка, — плоским тоном сказала Сара. — И то, как выместить на ком-то злость от того, что жизнь не сложилась. Обычно — на тех, кто слабее и не может дать сдачи.

В кабинете повисла гробовая тишина. Даже Кагава на секунду потеряла свою ледяную невозмутимость и дар речи. Директор Эндо переглянулся с психологом.

— У тебя есть… доказательства этих утверждений? — спросил директор, и в его голосе впервые прозвучала не просто формальность, а настороженность.

И тут вступила моя мама. Она открыла папку.

— Уважаемый директор, госпожа Каноэ, госпожа Кагава, — её голос звучал спокойно и весомо. — Мы пришли сюда не для того, чтобы выдвигать голословные обвинения. Мы пришли проинформировать школу о ситуации, которая представляет прямую угрозу жизни и здоровью несовершеннолетней ученицы Сато Сары, находящейся под нашей опекой, согласно ею подписанному заявлению. И предоставить доказательства.

Она выложила на стол заявление и несколько распечатанных фотографий. Крупные планы синяков, следов пальцев на запястье, старых шрамов. Всё — анонимно, без лица, только тело как ландшафт насилия. Зрелище было настолько отрезвляющим, что у психолога вырвался тихий вздох.

— Эти фотографии были сделаны вчера вечером, — продолжила мама. — Кроме того, у нас есть предварительное заключение частного врача, зафиксировавшего характер травм, и готовность к официальной судебно-медицинской экспертизе. А также, — она положила рядом снимки ещё один документ, — предварительная консультация с нашим адвокатом о порядке обращения в органы опеки и полицию с заявлением о халатности школы, проигнорировавшей очевидные признаки систематического домашнего насилия в течение длительного времени.

Кабинет взорвался тихим, но яростным гулом. Кагава побледнела. Директор откашлялся. Психолог взяла фотографии и стала изучать их с профессиональной, но явно потрясённой сосредоточенностью. Такуми у окна закрыл глаза и поднял голову вверх, как будто молится мысленно. Хотя вряд ли он молился.

— Нэкогава-сан, это… весьма серьёзные заявления, — начал директор, но мама его перебила, не повышая тона:

— Это не заявления. Это факты. И наш вопрос к школе сейчас состоит в следующем: как вы планируете выполнять свои обязанности по защите ребёнка, учитывая эти факты? Будете ли вы продолжать бесполезные попытки звонков человеку, который является источником опасности? Или вы переключитесь на конструктивное сотрудничество с законными представителями, которые обеспечили Саре безопасность и готовы предоставить все необходимые документы?

Она посмотрела на Кагаву. Та встретила её взгляд, и впервые в её глазах мелькнуло не презрение, а расчёт. Она всё взвешивала. Риски. Скандал. Проверки. Потом её взгляд скользнул к Саре, которая сидела, сжавшись в комок в кресле, но не опуская глаз. Сара твёрдо смотрела на них. На каждого. Я уже видела такой взгляд не раз и не два...

— И что вы предлагаете, Нэкогава-сан? — холодно спросила Кагава.

— Я предлагаю прекратить бессмысленную переписку с родителями Сары. Все официальные документы, касающиеся её, должны направляться мне, как лицу, обеспечивающему её текущую безопасность и проживание. Школа должна содействовать в оформлении всех необходимых справок для органов опеки и, при необходимости, предоставить Саре психологическую поддержку. И, — мама сделала паузу, — мы ожидаем, что внутреннее расследование в отношении Такуми-сенсея будет прекращено, так как его действия, пусть и с нарушением бюрократических норм, были продиктованы попыткой защитить ученицу в чрезвычайной ситуации, когда система бездействовала.

Всё. Она выложила все карты. В кабинете воцарилась тишина. Я видела, как у Сары дрожит нижняя губа, но она стиснула зубы.

Директор обменялся долгим взглядом с психологом, потом посмотрел на Кагаву. Та, в конце концов, медленно кивнула, будто признавая поражение в этой конкретной битве.

— В таком случае, — тяжело сказал директор, — нам, очевидно, необходимо пересмотреть подход к ситуации. Госпожа Каноэ, прошу вас подготовить всё необходимое для оказания поддержки Сато-сан. Госпожа Кагава, составьте, пожалуйста, соответствующий внутренний меморандум о смене контактного лица. Такуми-сенсей… ваше служебное расследование приостанавливается. Но впредь… действуйте строго по регламенту.

Директор посмотрел на мою маму.

— Нэкогава-сан, мы принимаем ваши условия. Мы отложим отправку письма. Но. Встреча с родителями Сары в стенах школы, в этом же составе, обязательна. Первый день после праздников. Седьмого мая. Надеюсь на конструктивное сотрудничество.

Мама кивнула, собрав документы обратно в папку.

— Спасибо. Мы тоже. Теперь, если позволите, мои девочки пропустили уже достаточно уроков.

Мы встали. Сара поднялась как автомат. Её лицо было пепельно-серым. Когда мы выходили из кабинета, я обернулась. Такуми-сенсей всё ещё стоял у окна. Он поймал мой взгляд и сделал едва заметный, усталый, но облегчённый кивок.

Дверь директорского кабинета закрылась. Мы стояли в пустом, прохладном коридоре, и казалось, будто мы только что вынырнули из ледяной воды.

Сара вдруг резко дёрнулась к стене, прислонилась к ней лбом и задышала — глубоко, прерывисто, будто только сейчас позволила себе вспомнить, как дышать. Её плечи вздрагивали. Наверное от того, что сжатая в кулак воля наконец-то разжалась.

Мама положила руку ей на спину, между лопаток. Твёрдо, спокойно.

— Всё кончено, Сарочка. Первая часть. Ты была умницей.

— Они… они согласились? — голос Сары прозвучал приглушённо, из-за стены её красных волос.

— Не совсем, — поправила мама, и её тон стал деловым, но без тревоги. — Ты слышала. Письмо твоим родителям откладывается. Но огласки всей этой истории для администрации теперь не избежать. И директор поставил обязательное условие: встреча с твоими родителями в школе. Лично. Она назначена на седьмое мая, первый учебный день после праздников.

Сара медленно оторвалась от стены. Её лицо было бледным, но глаза уже не были стеклянными. В них появилась знакомая, острая ясность — ясность понимания цены и условий перемирия.

— Седьмое мая, — повторила она без интонации.

— Да. У нас есть время подготовиться. И у тебя есть время отдохнуть, — сказала мама, глядя на неё с той смесью нежности и стальной решимости, которая была только у неё. — А сейчас, девочки, вам пора на уроки.

Она обняла нас обеих разом, крепко и быстро, и поцеловала по очереди в щёки — сначала меня, потом Сару. Её губы были тёплыми, а духи пахли домом и непоколебимой силой. Если такие ароматы вообще бывают.

— Я всё беру на себя. Вы просто учитесь. И будьте спокойны, — она отступила на шаг, держа нас на расстоянии вытянутой руки, и посмотрела прямо в глаза. — Я не дам вас в обиду. Никому. Но помните — мы выиграли пока только первый бой. Не войну. Держитесь вместе, хорошо?

Мы кивнули, почти синхронно.

Мама ещё раз ободряюще улыбнулась, поправила прядь у меня на лице, легонько ткнула пальцем Сару в лоб, аля «держись, солдат» и развернулась, её каблуки застучали по коридору в сторону выхода. Она уходила, чтобы сражаться за нас в другом месте, с бумагами, звонками и законами.

〰〰〰〰〰〰〰

Следующие уроки прошли в каком-то тумане.

Я ловила себя на том, что смотрю не на доску, а на затылок Сары. Она сидела необычно прямо, будто её спина была струной, но к третьему уроку я заметила, как эта струна начала слабеть. Она прислонилась к спинке стула, и её плечи слегка ссутулились. Ещё бы, она же не спала, получается, почти всю ночь. И этот адреналиновый всплеск на встрече… Теперь наступала расплата.

На перемене я решила действовать. Сара сидела за своей партой, уставясь в окно, но взгляд её был пустым, невидящим.

— Сай, я за йогуртом. Ты чего хочешь? — спросила я, наклоняясь к её уху.

Она медленно моргнула, будто возвращаясь из далёкого путешествия.

— Не знаю… какой-нибудь. Ты реши.

— Клубничный, как обычно?

— Агась.

Выскользнув из класса, я испытала странную смесь облегчения и вины — облегчения, что смогу хоть чем-то помочь, и вины, что оставляю её одну.

Коридор кишел яркими красками, жизнью, смехом, криками — обычной школьной кутерьмой, которая сегодня казалась особенно громкой и бессмысленной.

У автомата с напитками уже толпились человек пять. Я встала в очередь, нервно переминаясь с ноги на ногу, когда услышала знакомый голос сзади:

— Нэкогава? А где твоя тень?

Обернулась. Горо стоял, держа в руках банку холодного кофе. Он улыбался своей мягкой, доброй улыбкой, но в его глазах читалось искреннее удивление.

— Семпай, привет. Тень… то есть, Сара, в классе. Отдыхает, — объяснила я, чувствуя, как от его внимания на щеках разливается лёгкое тепло.

— Просто не привычно видеть тебя в школе одну, — он сделал паузу, явно подбирая слова, чтобы не показаться навязчивым.

— Чего так? Я часто тут одна хожу, — мягко ответила я, поворачиваясь к автомату, когда подошла моя очередь. Нажала кнопку, сунула монеты. — Хотя, конечно с Сарой чаще, ты прав.

— Вот-вот, и я о чём, — кивнул он. Потом, пока автомат урчал, выдавая мой персиковый йогурт, он добавил. — Кстати, насчёт того портрета… Очень хочется уже увидеть итог. Сроки-то, как говорил Такуми-сенсей, горят. Надеюсь, я не слишком плохо позировал? Ты во время того сеанса была такая... изящно-сконцентрированная, я впервые увидел, что такое настоящий творческий процесс!

В его тоне не было давления, только лёгкое, заинтересованное любопытство. И что-то ещё… будто он стал чуть увереннее в общении со мной. Осмелел за последнее время?

— Нет, что ты, семпай! — поспешно ответила я, забирая йогурт. — Позировал… очень даже. Я как раз последние штрихи делаю и всё такое. Постараюсь уложиться!

— Не сомневаюсь, — он улыбнулся, и его синие глаза, обычно такие спокойные, на миг сверкнули тёплым, ободряющим светом. — У тебя талант, Нэкогава. Видно, что ты вкладываешь в работу душу. Это чувствуется даже в набросках.

Комплимент был простым, но от него у меня в груди ёкнуло. Вот так он и ворует сердца старшеклассниц, да? Не напором и показной крутостью, а вот этой — тихой, искренней поддержкой, умением видеть и говорить именно то, что нужно. Опасный семпай. Очень опасный.

— Спасибо… — прошептала я, чувствуя, как краснею уже по-настоящему. — Я… мне пора, Сара ждёт.

— Конечно. Удачи, — кивнул он и отступил, пропуская меня.

Я почти побежала по коридору обратно, сжимая в руках два холодных стаканчика. Сердце стучало уже не от тревоги, а от странного, сладкого и тревожного вихря: послевкусие тяжёлой встречи, усталость Сары, неожиданная встреча, его слова… Всё смешалось в один клубок.

Войдя в класс, я увидела, что Сара всё там же сидит, но теперь к ней подсела Ахико, что-то тихо и озабоченно спрашивая о задании. Сара развернулась на стуле лицом к моей парте.

Подошла к своему столу, поставила перед Сарой йогурт.

— Держи, Феникс, — сказала я тихо, но чётко.

Она медленно взяла стаканчик, повертела его в руках, а потом подняла взгляд. Но не на меня. Она смотрела прямо перед собой, на линию, которую отбрасывало солнце, пробивающееся через окно. Луч падал прямо между нашими партами, пылинки в нём танцевали золотым дымом.

— Феникс и единорог… — начала она своим глуховатым, задумчивым голосом, глядя в эту солнечную пыль. — Парочка сказочных дол…

— Девчонки, извините, перебью! — тонкий, немного взволнованный голос Ахико разрезал воздух. Она обернулась к нам, её большие глаза были полны беспокойства о чём-то совершенно земном. — Вы не подскажете, что задали по литературе на завтра? Я в суматохе совсем забыла записать…

Сара не закончила фразу. Она лишь хмыкнула, коротко и беззлобно, и откупорила свой йогурт.

— Парочка сказочных долбоящеров, застрявших в самой гуще реальности, — дошептала она уже себе под нос, но я расслышала. И фыркнула.

Ахико, получив ответ (который я ей продиктовала, сама толком не помня, что было задано), успокоилась и уткнулась в тетрадь, готовясь к следующему уроку.

Я села на своё место, открыла йогурт. Холодная сладость разлилась по горлу, успокаивая и обжигая одновременно.

Феникс и единорог.

Один — возродившийся из пепла домашнего ада. Другой — наивный, верящий в чудеса, но с рогом, готовым бодаться за тех, кого любит.

〰〰〰〰〰〰〰

Настал обеденный перерыв.

Коридор снова наполнился гулом голосов, хлопаньем дверок шкафчиков и запахом еды из столовой. Я вышла из класса, чувствуя странную пустоту в руках — я привыкла, что рядом кто-то ёрзает, комментирует происходящее или просто молча давит мне на пятки. Но Сара осталась отдыхать в кабинете, обессиленно опустив голову на парту. Ей нужна была тишина. Мне же нужно было сделать одну вещь.

В этот раз я нашла Горо возле буфета. С ним были Эмма и Мако. Мако что-то эмоционально объяснял, размахивая руками, а Эмма слушала с томной, загадочной улыбкой, поправляя локон. Картина, как с открытки: красивый старшеклассник, очаровательная девушка и вечный двигатель веселья. Нормальные люди. С их нормальными заботами.

Подойдя и поздоровавшись, я собралась задать Горо тот вопрос, ради которого пришла. Но не успела я открыть рот, как и Мако, и Эмма почти синхронно заглянули мне за спину. Будто искали кого-то.

— Чего? — спросила я, оборачиваясь. За мной был только пустой коридор.

— Да так… — Мако почесал затылок. — Искали твою красную тень. Обычно вы неразлучны, как сиамские близнецы, только посимпатичнее.

Эмма театрально потерла подбородок, изображая задумчивость.

— У тебя нет актёрского таланта, — тут же прервал её Мако. — Подбородок чешут по-другому, когда думают. Вот так! — И он продемонстрировал нелепый жест, будто гладил невидимую бороду мудреца.

Горо весело захихикал. Эмма фыркнула, но её взгляд, скользнул по мне.

— Ладно, раз её нет, передай, пожалуйста, той, кого нельзя называть, — она сделала паузу для драматизма, — огромное спасибо. За помощь в тот раз… с тем подлецом. Я обязательно отблагодарю. Как следует. Наедине… — её губы растянулись в сладкую, обещающую улыбку. — А может, и не наедине. Тут уж как ей больше захочется. Но отблагодарю обязательно. Я буду ждать её звонка.

Она подмигнула так многозначительно, что у меня ёкнуло что-то в районе солнечного сплетения. В тоне Эммы чувствовалось что-то серьёзное, почти… уважительное.

Перекинувшись ещё парой ничего не значащих фраз с этой компанией, я наконец обратилась к Горо.

— Семпай, а можно ключ от крыши? — спросила я, стараясь звучать как можно невиннее. — Хочу… немного побыть одной. Подышать. Мысли собрать.

Он посмотрел на меня внимательно, в его синих глазах мелькнуло понимание. Как будто.

— Конечно, — просто сказал он, доставая из кармана связку и снимая старый, потертый ключ. — Только осторожнее там. И… если что, вернёшь кабинет театрального кружка.

— Спасибо. Я… ненадолго.

〰〰〰〰〰〰〰

Я вернулась в класс за Сарой и нашими сумками. Она сидела, уставившись в окно, но когда я протянула ей её рюкзак и кивнула, в её глазах появилась слабая искорка интереса.

— Куда? — хрипло спросила она.

— На пикник, — ответила я. — Свежий воздух тебе явно на пользу пойдёт.

Мы незаметно проскользнули наверх, щёлкнув знакомым уже замком.

Крыша встретила нас порывистым, прохладным ветром. Небо было затянуто высокими, размытыми облаками, сквозь которые пробивалось мягкое солнце. Мы устроились на старой скамейке в самом укромном углу, разложив перед собой бенто-боксы.

— М-м, мама даже успела такие офигенные бенто составить нам! — воскликнула я, открывая крышку. Рис с кунжутом, аккуратные роллы из омлета, овощи, курочка терияки. Маленький шедевр заботы. — Приятного аппетита, Сара. Покушай обязательно. Тебе силы нужны.

— Агась, поем я, поем, не переживай, — она взяла свою коробку, но не спешила открывать. Взгляд её скользнул по горизонту, по трубам вентиляции, по нам двоим на этой пустынной крыше. — Я же вижу, как ты мечешься. Для тебя такой стресс — редкость. Для меня… уже почти норма. И кстати… спасибо. За обед на крыше. То, что нужно.

— Не за что, — улыбнулась я.

— Даже в какой-то степени романтично, — продолжила она, наконец открывая бенто и разглядывая его содержимое. — Если, конечно, можно так выразиться, учитывая все обстоятельства…

— Да, как будто романтично, — согласилась я, подхватывая игривую нотку. — Свечей, правда, не хватает. Звёзд, например. Лёгкой музыки…

— Заодно и перекурить можно будет, хэ-хэ-хэ! — зловеще хихикнула она.

— Сайка, блин! — я толкнула её плечом. — Кстати, Эмму встретила. Она просила тебе кое-что передать…

Пока я пересказывала слова Эммы, Сара не ела. Она отложила палочки, встала и собрала несколько сухих, осыпавшихся веточек с крыши. Потом, присев на корточки, начала чертить что-то на пыльном бетонном полу. Звёзды. Кривоватые, детские. Несколько веток она воткнула в щель скамейки между нами. Потом достала из кармана зажигалку — щёлк, и подожгла сухие кончики воткнутых веточек.

Маленькие, почти невидимые на солнце огоньки затрещали, пыхнув тонкой струйкой дыма с запахом горелого дерева. Почти свечи. И почти арома-палочки.

И наконец, она вытащила смартфон, нашла что-то в плейлисте... и включила. Ту группу, под которую мы молча смотрели в окно поезда, уезжая из Киото. Меланхоличные гитары, тихий, хрипловатый вокал.

Что она делала? Дурочка. Создавала атмосферу? Свой маленький уют? Не знаю. Но она отвлекалась. И это было главное.

— Как думаешь, — спросила она, глядя на тлеющие веточки, — позвонить таки белобрысой?

Вопрос повис в воздухе вместе с запахом дыма и музыкой. Я задумалась, представляя Сару, разговаривающую с Эммой. Это было бы как диалог львицы и павлина — одинаково опасных, но на совершенно разных языках.

— Ну… — начала я, наматывая на палочку ниточку нори. — Если она правда хочет сказать «спасибо»… то, наверное, стоит? Хотя она, кажется, хочет сказать «спасибо» как-то… слишком сложно. Может, просто кивнуть ей в коридоре? Хихик! Или… написать? Чтобы не было неловко?

Я смотрела на неё своими широкими, наивными (как она говорила) глазами, искренне пытаясь найти самое простое, доброе и безопасное решение. Именно за эту мою дурацкую веру в то, что всё можно решить кивком или смской, она меня, кажется, и обожала.

Сара смотрела на меня, и уголки её губ задрожали в той самой, сдержанной, тёплой улыбке, которую она приберегала только для таких моментов.

— Ага. Напишу. Без смайликов, — решила она. Но в её глазах читалась какая-то своя, хитрая мысль.

Что-то коротко стукнуло и щёлкнуло. Мы обе замолчали и повернулись в сторону. Нашу тишину прервал скрип открывающейся тяжёлой двери. Мы обернулись. На крышу зашёл Горо с контейнером в руке.

Мы удивились. Обе. Но я, кажется, даже подпрыгнула на месте. Сара лишь медленно подняла бровь.

— О… ты что-то хотел, семпай? — спросила я, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец.

В его глазах читалась явная неловкость. Кажется, он не так понял мой намёк про «побыть одной»… Он, наверное, решил, что «одна» — это типа я его буду ждать? Тайный шифр, чтобы не поняли остальные? Типа я предложила ему пообедать вместе? Ничоси. Ого. Логика парня. Запуталась я, честно говоря.

— Извините, что ворвался, — он поднял руки в мнимой сдаче. — Просто… Это... Но раз уж я здесь… — Он замолчал, понимая, что его присутствие явно не вписывается в нашу картину «пикника на крыше мира».

Сара не стала его прогонять. Она просто вздохнула, негромко, и махнула рукой в сторону свободного места на скамейке. Если бы она сказала что-то вроде «чё тебе надо?», я бы её поддержала и мягко попросила Горо оставить нас. Всё таки моей целью было поддержать Сару, а не... Но она разрешила.

Горо осторожно присел на край скамейки. Сара снова взяла своё бенто и, будто вспомнив, что надо восстанавливать силы, начала есть быстро, почти жадно, проглотив половину содержимого за пару минут. Мы с Горо тем временем ели медленнее, в тишине, нарушаемой только приятным ветром с ароматом треющих веток и музыкой из телефона.

Покончив с обедом, Сара привстала, отложила палочки и бокс на скамейку, на то место где только что сидела и отошла в тенистый угол за массивным блоком вентиляции, в паре метров от нас. Она присела на пол, вытянув ноги перед собой, и достала сигарету. Щелчок зажигалки. Глубокий вдох.

Горо снова был в шоке. Слишком много шокированных Горо на один день — это уже становилось закономерностью. Он не стал ничего говорить, но его взгляд выражал целую гамму эмоций: от «блин» до «неожиданно» и «грустно как-то».

— Че, семпай, угостить? — крикнула ему Сара сквозь ветер, держа пачку.

— Нет… спасибо, — сдержанно ответил он. — Просто не знал, что ты…

— Курю? Нет, я не курю. Тебе показалось, — парировала она, выпуская струйку дыма в сторону.

— Она так… иногда только. Редко, — поспешно добавила я, чувствуя необходимость как-то сгладить ситуацию. Внутренний голос мамы уже читал мне лекцию о вреде курения.

Какая же сюрреалистичная атмосфера — крыша, музыка, Сара с сигаретой за вентиляцией, красавец-семпай на скамейке и я, пытающаяся это всё склеить в нечто вменяемое.

— Мы просто… хотели освежить голову, — начала я, глядя на Горо. — После некоторых проблем. Со школой, так скажем. Вот… она так освежает, — я кивнула в сторону Сары, — а я… зефирками.

И, как фокусник, я достала из своей сумки пакетик воздушных, сладких маршмеллоу.

Горо посмотрел на зефирки, потом на Сару, потом на меня, и… рассмеялся. Коротко, тихо, но искренне. Было видно, как с его плеч спадает напряжение. Ну не дурак? Напрягаться рядом с двумя такими младшенькими.

— Честный способ, — сказал он. — Можно и мне зефирку?

Я протянула ему пакет, угощая. Легко улыбнулась глядя ему в глаза. Он взял парочку. В этот момент Сара крикнула:

— Эй, Ю~! А попадешь мне в рот зефиркой с такого расстояния?

Я обернулась. Она сидела в своём углу, широко раскрывая рот, как птенец.

— Ну, если ветер меня не подставит! — крикнула я в ответ.

— Тогда… наше коронное! За-ки-ды-вай!

Я взяла одну белую, пухлую зефирку, прицелилась. Ветер тут же схватил её и унёс в сторону. Вторая угодила прямиком Саре под подол юбки, вызвав её негодующее «Йоу! Холодная!». Третья приземлилась ей на макушку и застряла в красных прядях, как странная праздничная шляпка.

Мы с Сарой захихикали. Сначала тихо, а потом всё громче, уже не обращая внимания на Горо, который смотрел на это представление с недоумением и улыбкой. Это был наш дурацкий, детский ритуал, наша игра, наш способ выдохнуть.

Где-то с восьмой или двадцать восьмой попытки, когда я уже почти отчаялась, зефирка описала красивую дугу и шлёпнулась прямиком в её раскрытый рот. Нет, всё таки с восьмой.

— Ура! — воскликнула я, подпрыгивая на месте.

— Ммм, вкусно! — с набитым ртом провозгласила Сара, торжествующе подняв кулак. — Снайпер!

Горо тихо хлопал в ладоши, смеясь. На мгновение, под этим размытым апрельским небом, под звуки гитар и с запахом дыма и сладости во рту, все проблемы — и школа, и седьмое мая, и весь этот груз — казались далёкими и маленькими.

Мы были просто тремя подростками на крыше, смеющимися над глупостями.

А потом... Наши дурацкие хохоты на крыше постепенно утихли, перейдя в спокойную, уставшую тишину. Зефирки были съедены (и те, что попали по назначению, и те, что пришлось отряхивать с одежды). Музыка доплыла до последней, затухающей ноты. Даже ветер, казалось, устал дуть и теперь лишь лениво трепал волосы.

— Ну что, войско, — поднялась с пола Сара, отряхивая пыль с юбки. — Пора спускаться в окопы. Звонок на подвиг, то бишь на литературу!

Мы собрали тихонько остатки обеда, сложили коробочки. Я молча протянула Горо ключ от двери — он всё ещё был у меня. Он взял его, наши пальцы на секунду соприкоснулись на холодном металле, и я кивнула ему, коротко и без слов: «Спасибо». За то, что дал ключ. За то, что не задавал лишних вопросов. За то, что просто сидел и позволял нам быть такими, какие мы есть, в этот странный обеденный перерыв.

Он закрыл за нами тяжёлую дверь, когда мы все вошли внутрь, щёлкнул замком. И мы втроём, необычным трио, стали спускаться по пустынной лестнице. 

— Так ты… на крыше часто бываешь? — осторожно спросил Горо, обращаясь больше ко мне, но взгляд его скользнул по спине Сары.

— Только в особо критические моменты, — парировала Сара, не оборачиваясь. — Когда стены давят. Не удивляйся ты так, у меня тоже есть у кого ключик стрельнуть.

— А зефирки… это было обязательно? — в его голосе зазвучала лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Обязательно, ты чего! — кивнула я, чувствуя, как сама улыбаюсь этому абсурду. — Для баланса же. Горький дым — сладкий зефир. Суровая реальность — дурацкая игра. Всё должно быть в равновесии.

Горо смотрел на меня с каким-то новым, задумчивым интересом, будто впервые слышал такую философию.

— Мудро, — просто сказал он.

— Не мудро, а вынужденно, — бросила Сара, уже подходя к двери нашего этажа. — Но да, работает. Спасибо ещё раз за ключ, семпай. И… за компанию. Не ожидала, что ты высидишь наше с ней цирковое представление.

— Это было… освежающе, — честно признался Горо, и в его глазах не было ни капли иронии. — Удачи вам с… э… балансом.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер. Дом. Наше убежище. Мы снимали обувь, свитер, пиджак, уставшие, но довольные от того, что вернулись домой.

— Мамочка, мы дома!

— Отлично, доченьки! Скоро ужин!

Пахло чем-то невероятно вкусным, тем что мама творила на кухне. Кажется смесью чеснока, имбиря и какой-то пряности, от которой сразу текли слюнки.

Мы с Сарой упали на диван в гостиной, включили какой-то тупой, бессмысленный сериал про богатых негодяев и бедных, но гордых героинь. Фоновая музыка для выключения мозга. Я растянулась, уткнувшись головой в подушку, Сара сидела, поджав ноги, и беззвучно шевелила губами, комментируя идиотские поступки персонажей.

Спустя несколько минут из кухни снова донёсся голос мамы, перекрывая шипение масла на сковороде:

— Эй, Юдзу! Напоминаю на всякий случай — тебе же ещё картину на конкурс сдавать! Не забыла? И вообще… будешь ли сдавать?

Вопрос ударил неожиданно, как тычок в бок. Я аж подскочила на диване, будто меня ужалили. Всё, что было связано со школой, конкурсами, портретом Горо, — всё это казалось сейчас какой-то дикой, нелепой абстракцией. Как можно думать о рисунках, когда уже так скоро будет встреча, которая может всё изменить? И если в школе с Горо я уклонилась от честного ответа, то сейчас не сдержалась.

— Мам, какая ещё картина?! — вырвалось у меня, голос прозвучал резче, чем я хотела. — Да к черту их всех с их конкурсами! Не буду я ничего сдавать! Не до того сейчас!

На кухне на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только бульканьем соуса.

— Юдзу, — мягко, но твёрдо сказала мама. — Это твоя работа. Ты столько в неё вложила. Нельзя просто так…

— Можно! — перебила я, чувствуя, как на глаза наворачиваются глупые, беспомощные слёзы от усталости и общего напряжения. — Это же ерунда! По сравнению со всем, что происходит! Это… это неважно!

И тут включилась Сара. Она выключила телевизор пультом, одним резким движением. Повернулась ко мне. Её лицо, и без того бледное от недосыпа и стресса, стало каменным. Глаза горели зелёным, холодным огнём. Я так обожаю этот волшебный цвет, но и боюсь одновременно.

— Иди и дорисуй.

Она сказала это не громко. Но так жёстко, так бескомпромиссно, что у меня перехватило дыхание.

— Что?..

— Иди. И. Дорисуй. Это ТВОЁ, Юдзу. Понимаешь? Это портрет. Это конкурс. Это — одно из немногого в этой грёбаной жизни, на что никто, слышишь, НИКТО не может повлиять, кроме тебя самой. Ни директор, ни Кагава, ни… Только ты, твоя рука и твой холст. Не смей лишать себя этого. Не смей отказываться от своей территории. Поняла?

Я остолбенела. Словно волшебник взмахнул палочкой и заморозил меня на месте. В её словах не было утешения или поддержки. Там была ярость. И это была не просьба. Это был приказ от того, кто знает цену капитуляции.

Смотрела на неё — на её сжатые кулаки, на решимость в каждом мускуле лица. И задумалась. Может, она и права… Может, в этом безумии держаться за своё — за рисунки, за зефирки на крыше, за дурацкие сериалы — это и есть единственный способ не сойти с ума. Не дать всему этому чудовищному давлению раздавить не только наше настоящее, но и наше будущее, наши мечты.

— Ладно… — выдохнула я, голос дрогнул. — После ужина… обсудим. Я… я попробую.

Сара кивнула, одобрительно, но без улыбки, и снова включила телевизор, погрузившись в немое созерцание экрана.

〰〰〰〰〰〰〰

Ужин прошёл в удивительно спокойной, домашней атмосфере. Мама накрыла на стол настоящее пиршество — лапшу в остром соусе, хрустящие овощи, нежные фрикадельки. Пахло неуловимым счастьем. Реально.

— Ну что, как день прошёл, девочки? — спросила мама, разливая наш любимый чай с чабрецом. — Школа не развалилась без вас на первом уроке?

Ещё находясь под впечатлением от сариной тирады и под действием вкусной еды, я оживилась, как заводная кукла.

— О, мам, это был прикольный день! — начала я, жестикулируя вилкой. — Мы обедали на крыше! С Горо-семпаем! Было так высоко и ветрено, а мы ели бенто и… — я на секунду запнулась, опустив глаза в тарелку, — …и просто разговаривали. Он даже зефирку у меня взял! Представляешь?

Рассказывала эмоционально, с смешными ужимками, опуская, конечно, детали про сигареты и тлеющие ветки. Рассказывала, как Горо смотрел на наши дурачества с таким видом, будто попал в параллельную вселенную.

Мама слушала, улыбаясь, кивая, и в её глазах читалась тёплая благодарность за эти кусочки обычной подростковой жизни среди всего кошмара.

Сара иногда вставляла свои пять копеек — едкие, точные, но такие ценные для этой нашей странной семьи.

— Да, зефирная битва была эпичной, — констатировала она, заедая лапшу. — Юдзу — снайпер от бога, если цель — открытый рот. А Горо… он хороший парень. Слишком хороший, пожалуй. Но сегодня он был… адекватным. Не лез, не задавал дурацких вопросов.

— Он просто дал нам побыть… самими собой, — тихо добавила я.

— Именно, — кивнула Сара. И это было высшей похвалой в её устах.

— А ещё, мам, представляешь, — продолжила я, уже набравшись смелости, — перед этим я столкнулась с Мако и Эммой у буфета! Ну, когда забирала у Горо ключ от крыши... Они там стояли, и Мако начал втирать Эмме про новый игровой патч, жестикулировал так, будто дирижировал симфонией апокалипсиса! А она смотрела на него с таким видом, словно он пытался объяснить ей теорию струн на древнем языке!

— И что же она ответила? — с интересом спросила мама, подпирая подбородок ладонью.

— А она взяла и сказала своим сладким голоском: «Мако-кун, это, конечно, увлекательно, но мой мозг — не игровая консоль, чтобы в него такие сложности загружать. Он у меня больше для… эстетических вычислений». И помахала ресницами! — я фыркнула, пытаясь скопировать томный взгляд Эммы, но, судя по хохоту Сары, вышло скорее как у рыбы, выброшенной на берег.

— Дай угадаю. А Горо в это время наблюдал за всей этой сценой, — подхватила Сара, её губы растянулись в кривую усмешку. — И у него на лице было такое выражение… будто он случайно зашёл не в свою реальность, а в студию абсурдного театра, и теперь пытается понять, по каким правилам здесь нужно аплодировать?

— Да-да-да! — закивала я, захлёбываясь смехом и чаем. — Именно! Он просто стоял, держа поднос, и медленно моргал, как сова! А потом вздохнул таким глубоким, философским вздохом, словно принял всё несовершенство мира!

Мама наблюдала за нашим балаганом, и её смех был самым тёплым звуком в комнате. Потом и она включилась, рассказав забавный случай из своей рабочей переписки с немецкими коллегами, где из-за автоматического переводчика «срочный отчёт» превратился в «взволнованного хорька».

И где-то на краю сознания, сквозь этот уютный шум, уже зрело тихое решение. После ужина. После чая. Я поднимусь в свою комнату, открою папку с незаконченным портретом Горо.

Не потому, что это важно для конкурса. И даже не потому, что он этого ждёт. А потому, что это — моё. Моя территория. Мой островок в бушующем море.

И, как сказала мой личный суровый феникс, сдавать его без боя я не имею права.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject