Внутри всё вскипело.

Мы с Юдзу зашли в наше привычное кафе, в двух шагах от школьных ворот. Оно будто застыло во времени: деревянные столики с потёртой поверхностью, над головами — гирлянда из бумажных журавликов, слегка пожелтевших. За стойкой вечно сонно улыбается тётушка Мива — она помнит наши заказы наизусть. Да, снова мороженое.

Мы сели у окна. Через стекло виднелись спешащие по домам школьники, зонты, похожие на разноцветные грибы, и неоновые вывески, которые уже начинали мерцать в ранних сумерках.

Провела пальцем по царапине на столешнице — той, которую мы с Юдзу заметили ещё в начале года. Она как шрам на сердце, но красивый.

Тётушка Мива поставила перед нами наш заказ. Ковыряю ложечкой мороженое, но вкуса почти не чувствую. В кафе шумно — звенит посуда, кто‑то смеётся за соседним столиком. А у нас за столом — будто вакуум.

Юдзу сидит напротив, скрестив руки на груди. Взгляд рассеянный, то и дело скользит к окну, будто ей интереснее наблюдать за прохожими, чем разговаривать со мной.

— Ну и что с тобой сегодня? — не выдерживаю я, резко отодвигая стакан. — Ты молчишь с самого входа сюда. Если тебе так противно моё общество, могла бы и отказаться от похода в кафе.

Она вздрагивает, будто я её ударила.

— Противно? Нет, Сара. Мне не противно. Мне… обидно.

Сжимаю ложку. Сильно.

— Обидно? Из‑за чего?

— Из‑за того, что ты молчишь. Всё время молчишь. Я вижу, что с тобой что‑то происходит, но ты даже не пытаешься поделиться. Как будто я для тебя — просто фон.

— Ю⁓, правда, всё в порядке. Просто… устала немного.

— Устала? — Её голос дрогнул. — Сара, я же вижу. Ты даже со мной не разговариваешь как раньше. Что происходит у тебя дома?

Слова ударили точно в цель. Внутри всё вскипело.

— А что, ты теперь психолог? — вырвалось у меня. — Ты преувеличиваешь. У меня всё норм.

Она права. Абсолютно. Но если я начну говорить, если хоть слово вырвется наружу — всё рухнет. Я не могу. Не сейчас.

— Норм?! — она резко спрашивает, так что несколько человек оборачиваются. — Сара, ты серьёзно? Ты думаешь, я не замечаю, как ты вздрагиваешь от резких звуков? Как ты смотришь на телефон и тут же прячешь его, будто боишься, что кто‑то позвонит? Ты думаешь, я не знаю, что ты… что ты плачешь по ночам?

Её голос дрожит. Чувствую, как собственные глаза начинают гореть.

— Ты подглядываешь за мной? — шепчу я, сама не веря, что говорю это.

— Нет! — она почти кричит. — Я просто… Вижу. Вижу твои красные от слёз глаза на фотках. Синяки под глазами, которые ты прячешь за макияжем. Просто волнуюсь!

В груди что‑то рвётся. Я хочу сказать: «Прости. Прости, я просто не знаю, как это вынести. Родители кричат каждый вечер, отец бьёт мать и меня, я боюсь возвращаться домой, мне некуда идти, и я не хочу, чтобы ты видела меня такой…»

Но вместо этого я выпаливаю:

— Как ты можешь говорить так? Эгоистка! Я всю себя отдаю, чтобы тебе было лучше, легче и веселее! После всего, что между нами было, ты смеешь думать, что я не хочу, чтобы ты была рядом?

— Да. Ты отталкиваешь меня. Каждый раз. Как будто тебе не нужна моя помощь.

— Помощь? — Я рассмеялась, но смех получился резким, чужим. — Чем ты можешь помочь, Юдзу? Придёшь к нам домой и скажешь моим родителям, чтобы они перестали орать друг на друга? Или, может, остановишь отца, когда он…

И хоть я оборвала себя на полуслове, но было уже поздно. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, ядовитые.

Юдзу побледнела.

— Сара… — прошептала она. — Он… он тебя ударил?

Хотела бы я забрать свои слова обратно, но они уже вылетели, уже ранили нас обеих.

— Не важно, — буркнула я, вставая. — Всё это не важно.

— Как ты можешь так говорить?! — Её голос сорвался на крик. — Конечно, важно! Почему ты мне не рассказала? Почему молчала?

— Потому что это моя жизнь! Ты лезешь не в своё дело! — Я почти выкрикнула это, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Моя, понимаешь? Я сама разберусь. Не нужно, чтобы ты… чтобы все вокруг смотрели на меня с этим жалостливым взглядом!

Юдзу вскочила, её стул с грохотом упал на пол.

— Так вот… вот что ты думаешь?

В груди что‑то надломилось. Хотелось броситься к ней, обнять, всё рассказать. Но вместо этого я лишь покачала головой.

— Я не могу.

Развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Слышала, как за спиной Юдзу что‑то кричит, но не разобрала слов. Дверь кафе хлопнула за мной, отрезая нас друг от друга.

На улице шёл дождь. Или это были слёзы? Где я оставила свой свитер? Наверное в школе. Почему я не взяла зонтик? Я шла, не разбирая дороги, чувствуя, как внутри всё разрывается на части. Я знала, что обидела Юдзу. Знала, что она просто хотела помочь. Но почему‑то именно её забота сейчас казалась самой невыносимой. И такой обидной.

Потому что если я позволю ей приблизиться, если расскажу всё — это значит, что всё по‑настоящему. Что мой дом больше не убежище, а поле боя. Что мой отец…

Мысли путались. Я шла, сжимая кулаки, пытаясь удержать внутри тот крик, который рвался наружу. Крик о том, как мне страшно. Как я устала. Как мне нужна Юдзу — но я не могу её подпустить.

Не сейчас.

Может быть, никогда.

〰〰〰〰〰〰〰

Брела по мокрым тротуарам, не чувствуя холода.

Дождь стекал по волосам, пропитывал одежду, но внутри было ещё холоднее. Мысли крутились в голове: школьная поездка, номер на троих с Юдзу и Ахико, Горо где‑то рядом… Как теперь смотреть Юдзу в глаза?

Может, попросить, чтобы меня перевели в другой номер?

Трусливая мысль.

А если не переведут — как спать в одной комнате с ней, зная, что между нами теперь эта стена?

Сама не заметила, как оказалась у школьных ворот. Сделала круг по району? Здание темнело в сумерках, только в одном окне на втором этаже горел свет. Наверное, кто‑то из учителей задержался. Я стояла под козырьком, пытаясь отдышаться, когда услышала за спиной:

— Сато? В такую погоду? — Такуми-сенсей раскрыл зонт и сразу накрыл меня тёмным куполом.

В своём неизменном бежевом плаще и с большим чёрным зонтом, он выглядел так, будто только что сошёл с обложки журнала про успешных молодых педагогов.

— Я… просто гуляла, — пробормотала я, пытаясь пригладить мокрые волосы.

— Пойдём, провожу до дома. Ты вся промокла.

— Не нужно домой… — начала я тихо.

И сама не понимая зачем, выпалила:

— Может… лучше к вам домой?

Слова повисли в воздухе, и я тут же покраснела до корней волос. Что я несу? Какой ужас…

Но Такуми‑сенсей даже бровью не повёл. Только слегка улыбнулся:

— Думаю, школа подойдёт лучше. Там тепло и никто не будет мешать разговору.

Хотела что-то возразить, сказать, что мне не нужен разговор, но ноги сами понесли за ним к главному входу.

В кабинете Такуми‑сенсея время словно замедлило ход. Там шумел ливень, но здесь, в мягком свете настольной лампы, царила тишина. За окном лило как из ведра.

Такуми‑сенсей неторопливо включил дополнительный светильник, и его обволакивающий оранжевый свет раскрасил комнату в оттенки домашнего уюта. Он подошёл к шкафу, ловко извлёк запасной комплект женской спортивной формы.

— Переоденься, — произнёс он с лёгкой улыбкой, протягивая мне сухие вещи. В его голосе не было ни тени неловкости, лишь искренняя забота. — А то простудишься и некому будет ставить меня в тупик своими остроумными вопросами на уроках.

Хэх, шутка отвлекла на мгновение, и этого хватило, чтобы взгляд сам упал ниже.

Белая рубашка, промокшая до нитки, облепила тело как вторая кожа: сквозь ткань просвечивал тонкий лифчик. Юбка тянулась к бёдрам влажным весом, прикипая к коже, складки собрались между ног, оставляя ощущение холода на внутренней стороне бедра. Жар ударил в щёки так резко, что я инстинктивно обняла себя руками, ладони прикрыли грудь, но ткань всё равно пульсировала, выдавая каждый неровный вдох.

— Спасибо… Хотя, должна признаться, я обычно не меняю одежду при свидетелях. Даже таких галантных.

Такуми‑сенсей лишь приподнял бровь, сдерживая улыбку:

— О, уверяю, я мастерски владею искусством «быть невидимкой». Сейчас продемонстрирую.

Он с нарочитой сосредоточенностью отошёл к стеллажу с книгами, демонстративно уткнулся в корешки, будто перед ним раскрылась величайшая тайна мироздания.

— Позови, когда переоденешься. Заварю нам чай. И вообще, — он на мгновение обернулся, — Как ты умудрилась так промокнуть?

Внутри всё сжалось от неловкости:

— Ой, сенсей, это мой супергеройский дар! Сегодня я тестировала новую суперспособность — «трансформация в мокрую киску за три секунды».

Такуми‑сенсей лишь мягко кивнул. В его взгляде не было ни тени любопытства — только спокойное понимание и та особая деликатность, которая сразу выдаёт по‑настоящему мудрого человека. Я обратила внимание, как он незаметно отошёл чуть дальше, давая мне максимум личного пространства — и это простое действие вдруг тронуло меня сильнее любых слов.

Быстро стянув мокрую одежду, я натянула сухую футболку и штаны. Ощущение тёплого, сухого материала на коже было настолько блаженным, что я на мгновение закрыла глаза, наслаждаясь этим простым счастьем. Ткань мягко обнимала тело, возвращая чувство комфорта и защищённости, которого я не ощущала уже давно.

— Всё, — тихо произнесла я, складывая мокрые вещи в пакет. — И спасибо ещё раз. Вы настоящий супергерой — без плаща, но с сухим комплектом одежды и горячим чаем. Может, вам открыть «Службу спасения промокших учениц»? С круглосуточным режимом работы!

Такуми‑сенсей обернулся, и в его глазах мелькнула тёплая, понимающая улыбка:

— О, не стоит преувеличивать. Просто делаю то, что должен. — Он направился к чайнику, двигаясь с той спокойностью, которая всегда меня восхищала. — Кстати, как насчёт чая с чабрецом? Помнится, ты говорила, что он помогает тебе собраться с мыслями.

— Вы помните? Я ведь упомянула это всего один раз, на перерыве…

— А как же, — он ловко заваривал чай, движения уверенные, почти ритуальные. — Мои ученики — это не просто фамилии в журнале. Это истории, характеры, мечты. И ты, Сара, одна из самых ярких страниц.

— Вы преувеличиваете…

Дождь гудел, когда он поставил чайник на подставку и вдруг чуть сморщился: ручка оказалась горячей.

— Опять обжёгся, — пробормотал он себе под нос, но успел заметить мой взгляд и пожал плечами. — Подарок выпускников: чайник красивый, а металл — предательски тонкий. Пять лет прошло, а я всё не привыкаю.

Невольно я прикусила губу — капля с волос хлопнула прямо на кожу.

— Значит, чабрец тоже от них?

— Да, привезли с Идзе — грозились, что без него я «забуду запах каникул». Доводы были неоспоримы. — Он отвернулся, потирая пальцы, и я почти не заметила, как его рука дрогнула, переворачивая крышку.

Сев на диванчик, поджала одну ногу к груди обхватив её руками, и впервые за этот бесконечный день почувствовала, как внутри понемногу тает ледяной комок тревоги.

— Знаете, сенсей… — я запнулась, подбирая слова. — Иногда кажется, что все вокруг не видят меня. А вы… вы видите. И это… немного пугает.

Он поставил передо мной чашку с чаем, и аромат чабреца наполнил пространство.

— Страшно? — кивнул он понимающе. — Но ещё страшнее — думать, что тебя не видят, когда ты сама способна сиять… Но у тебя же есть подруга, Нэкогава, я знаю, что вы вместе с детства.

Глоток чая. Тепло разлилось по телу. Всё ещё лило за окном, но теперь это звучало как успокаивающий ритм.

— А если… Что если мы с ней поссорились и больше не подруги? — тихо спросила я, глядя в чашку.

— Настоящие чувства ссорой не разрушить. Ты не одна. Даже когда кажется, что совсем одна.

Дождь постепенно стихал.

— Знаете… Просто одна супергероиня со способностью мокнуть боится сказать правду. Боится правды. И ей обидно… Она трусиха… Получается так.

— Сато, послушай. Она может быть и трусиха. А ты… ты не трусишь. Ты промокла до нитки, но не сбежала. Ты признала, что боишься. И это — смелость. Потому что признание страха — уже шаг к тому, чтобы он стал чуть меньше.

— Чёрт, вы видите меня на сквозь, я что до сих пор не переоделась? — шутливо бормочу, окидывая себя взглядом, как будто проверяя на мне ли этот сухой спортивный костюм.

— Нет, одежда на месте, — он усмехнулся, но тут же тон стал тише. — Просто ты говоришь «трусиха», а сама пришла сюда. Значит, кто-то внутри всё-таки хочет жить для себя.

— Жить для себя… интересное определение. Для себя... Как я давно этого не слышала. У меня дома обычно звучит «не мешай». Или «опять истерика». Или «если не нравится — вали». Вот я и валю. Иногда в дождь. Иногда в кабинет к учителю, который ещё не научился нормально держать чайник.

— Значит, сегодня «вали» совпало с «прийти». Значит, место, где можно не мешать, всё-таки существует. Пусть оно размером с один кабинет и пахнет чабрецом.

Я отпустила ногу, которую до этого крепко прижимала, и откинулась на спинку дивана, глядя в потолок:

— Юдзу… она тоже умеет кричать. Не так, как мама. Или отец. Она кричит тихо — словами-ножами. А потом сама плачет. А я… я ей сказала, что она эгоистка и ничем не может мне помочь. Представляете? И знаете, что самое мерзкое? Я не уверена, что соврала.

— А я вот что думаю... Наверняка она тоже тебе наговорила всякого. Но представь, если бы вы помирились, ты ведь не вспоминала бы уже эти слова, так ведь?

Хмыкнула, оттягивая рукав футболки на запястье:

— У вас тут в учительской, наверное, есть целый склад фраз, которые звучат как мудрость, но по факту — болтовня для душевных трещин.

— Есть, — кивнул он без вины. — Но знаешь, это не трещины, а шрамы. Не идеальные, кривые, некрасивые. Но шрамы — это самые крепкие участки кожи...

— А если мне больно? Если шрам не заживает и болит?

Такуми-сэнсей помолчал, потом вынул из стола сухое печенье и протянул мне:

— Ты проговариваешь боль, пока она не станет меньше. Не сегодня. Не сейчас. Но когда-нибудь будешь болтать с ней и не вспомнишь, что ты уходила. А вспомнишь, что ты вернулась.

Взяла печенье, сломала пополам и половину вернула ему.

— Держите… Сенсей… — я чуть помедлила, затем улыбнулась чуть шире, позволяя себе быть немного более откровенной. — А можно я как‑нибудь снова приду? Не по экстренным случаям, а просто… поговорить?

Он ответил не сразу — сначала аккуратно долил себе чаю, поставил чашку на блюдце с едва слышным стуком. Потом поднял на меня взгляд, в котором читалась та особая, спокойная харизма, от которой становилось легче дышать.

— Всегда рад видеть тебя, Сато. В любое время. И не только когда ты похожа на героиню со способностью промокать за три секунды.

От этого я рассмеялась — искренне, впервые за много дней, но смех быстро утих.

— Не обещаю, что завтра позвоню Юдзу, — тихо сказала я, кружа половинку печенья над чашкой — Обидно всё ещё... Но… если вдруг станет совсем туго, я знаю, где можно разжать кулаки. Здесь. С вами.

Сенсей не стал возражать — просто кивнул, будто услышал всё, что я не произнесла. И тогда я впервые подумала: вот он — взрослый мужчина, который не орёт, не хлопает дверью, не швыряет словами. Рядом с ним можно просто сидеть, даже не открывая рот, и всё равно чувствовать себя услышанной.

У папы голос всегда как будто из-под кастрюли: громко, брызги во все стороны. А тут — тихо, ровно, и в этом есть что-то… притягательное. Не в смысле «я влюбилась», нет. Просто хочется ещё раз заглянуть сюда.

Теперь есть место, где можно не притворяться.

Встав, я притянула футболку пониже, будто она могла защитить от собственных мыслей.

— Пойду. Спасибо вам за помощь...

— Удачи, супергероиня.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject