Хрупкий вторник.

Майское солнце просачивалось сквозь жалюзи, рисуя на полу моей комнаты полосатые тени.

Восьмое мая. Обычный вторник, если не считать, что в моей жизни появилась новая, странная и необъяснимая норма.

И сегодня, и вчера мы с Сарой пытались спать раздельно.

Я — в своей комнате, среди знакомых скетчей на стенах и запаха акварели.

Она — в соседней, которую мама превратила в нечто, отдалённо напоминающее её личное пространство. До конца я не понимала, зачем нам эти «тренировки», особенно учитывая, что в конце недели Сара уедет. Уедет на полгода в Осаку, в другую школу, за сотни километров.

Но если мама сказала «попробуйте», значит, надо пробовать.

Сегодня я даже не сбегала к ней среди ночи под одеяло, хотя просыпалась от тишины и несколько раз прислушивалась к шорохам за стеной.

Это что-то вроде тренировки на выносливость души? Может быть. Хэх.

На первом уроке привычного красного хвоста на растрёпанном каре передо мной не было. Мой личный феникс находился в логове «врага» — то есть у школьного психолога, миссис Каноэ. Обязательный сеанс перед… перед отъездом.

Со словами «Иди учись, дура» она свернула на третий этаж, оставив меня наедине с алгеброй.

Такуми-сэнсей выводил на доске ровные, почти гипнотические графики. Справа от меня ёрзала Ахико. Вся краснела, моргала своими огромными серыми глазами и украдкой поглядывала на экран телефона, спрятанного под партой. Мы договорились, что на большой перемене она во всех красках расскажет о свидании, то есть о почти-свидании с Мако. Видимо, она уже сейчас, в уме, пыталась выстроить этот нелепый и безумно милый рассказ в логичную последовательность.

Не заметила, как прозвенел звонок с первого урока. Класс взорвался привычным хаосом — скрип стульев, гул голосов, хлопанье учебников. Ахико осталась сидеть, что-то старательно дописывая в тетради, её уши были ярко-розовыми. А я спокойно встала и выплыла в коридор.

Он уже ждал. Стоял у высокого окна напротив нашего кабинета, залитый утренним светом. Не такой «взрослый», как на нашем свидании (хихик), без очков. Просто Горо — в безупречно белой рубашке и тёмных брюках. Увидев меня, уголки его губ дрогнули.

— Утречко, семпа-а-ай! — игриво протянула я последний слог, зная, как этот звук заставляет его глаза становиться мягче, а щёки — слегка розоветь.

— Привет, Юдзу! — его синие, васильковые глаза оживились, а на лице расцвела уже открытая, радостная улыбка.

— Ты видел, да? Вчера! Первое место! Портрет! — я не смогла сдержать писка, подпрыгивая на месте.

— Угу! Поздравляю тебя! Ты — талантище! — он кивнул, делая шаг ко мне. — Я не сомневался в твоей победе.

— Льстишь. Ты не мог быть так уверен, что я победю, — насупилась я, но сердце ёкнуло от его слов.

— Мог, мог, Юдзу, — он сказал это так просто и уверенно.

В этот момент из кабинета, робко озираясь, вышла Ахико. Её чёрные косички с синими бантиками подпрыгнули.

— Андо! Доброе утро! — весело помахал ей Горо.

— П-прив… Доброе утро! — она прошептала и инстинктивно встала чуть позади меня, будто ища защиты у моего плеча.

— А Мако пока занят в библиотеке. С Эммой и одноклассниками, — сообщил Горо.

— Я-я… знаю, — она показала экран телефона, где светился чат с Мако, полный стикеров с ниндзя.

Мы втроём двинулись по коридору к автоматам с напитками. С Сарой мы договорились встретиться именно там, хотя договаривались, вроде бы, только вдвоём. Но эта парочка — Горо и смущённая тень Ахико — как-то сама собой прицепилась ко мне, будто я магнит, а они — железные опилки.

И вот она. Красный хвост. Бежевый свитер. Стоит у автомата и тычет в кнопки с такой концентрацией, будто от этого зависит исход войны. Мы подошли как раз в момент триумфа — автомат с урчанием выдал два стаканчика. Она ловко поймала их, заметила нас, развернулась и тут же сунула персиковый йогурт мне в руки.

— Держи, Ю~! — её голос прозвучал победоносно.

— Спасибо, Сайка, — беру прохладный стаканчик, и наши пальцы на мгновение соприкасаются. Анализирую её состояние. Взгляд живой, движения резкие. Вроде не тлен. Похоже, сеанс у Каноэ не сломал её.

— Сато! Привет! Как ты? — поинтересовался Горо.

— О, герой-любовник. Здарова. Я норм. Ты тут какими судьбами? — парировала Сара, вставая так близко ко мне, что её свитер коснулся моей руки.

— Нэкогаву поздравить пришёл, — как-то уж слишком обиженно ответил он. Неженка. — Но! Мне всё равно уже пора! Увидимся! До связи… и… Юдзу, удачи!

К чему «удачи»? О чём он? Я хотела спросить, но он уже растворился в потоке школьников, оставив после себя лёгкий шлейф недосказанности.

Ахико, которая всё это время молча наблюдала. Её обычно робкие глаза сужены с аналитической подозрительностью.

— Сара, — начинает она тихо, но так чётко, что мы обе оборачиваемся к ней. — Можно вопрос?

— Стреляй, — Сара прислоняется к прохладной стене и вскрывает свой стаканчик с едва слышным щелчком.

— Вы… Ты всегда покупаешь Юдзу персиковый йогурт. Всегда. Я наблюдала.

Она говорит это так, будто только что расшифровала древний шифр и обнаружила тайный заговор мирового масштаба. В её голосе — торжество первооткрывателя.

— Ты вела протокол наблюдений, Андо? — голос Сары звучал почти с одобрением. — Молодец. Служба внешней разведки оценит.

— Н-нет! Просто… — Ахико краснеет ещё сильнее, но не отступает. Её пальцы теребят край юбки. — Это же не случайность! Это… система!

— Хочешь знать правду, детектив? — Сара делает паузу для драматизма, отпивая глоток йогурта. — Персиковый йогурт — это ключ. Запускающий механизм. Без него, — она кивает в мою сторону, — в течение дня у неё отключается речевой центр, и она начинает общаться только карандашными набросками на салфетках. Мне потом расшифровывать. Это энергозатратно. Так что я просто… заправляю генератор.

— Не слушай её, Ахико! Она просто запомнила, какой я люблю, и теперь не может остановиться! Это её синдром навязчивой опеки!

— Синдром навязчивой… — повторяет Ахико, и её лицо озаряется чистым, почти научным интересом. — Это клинический случай? Вы изучали…

— Всё, детектив, отбой, — Сара кладёт руку на макушку Ахико, мягко разворачивая её к автомату. — Расследование закрыто. Обвиняемая признала факт систематической заботы. А теперь иди покупай свой манговый, пока его Катаяма не слопал.

Ахико, всё ещё что-то бормоча про «систематизацию данных о социальном поведении», послушно направляется к автомату, оставляя нас вдвоём у ближайшего окна.

Пока она выбирала напиток, я набралась смелости.

— С-Сай. Как прошло? — спросила я, пытаясь вскрыть свой йогурт. Пластиковая плёнка почему-то не поддавалась, скользила в пальцах.

— Немного… эм… нервно, — Сара показала тыльную сторону ладони. На нежной коже костяшек красовалась неглубокая, но отчётливая царапина. — Я это… сама себя поцарапала даже. Вот тут. Я не била стену. Честно! Тяжело с ней болтать, знаешь ли…

— Ой, ты поцарапалась! — инстинктивно хватаю её за руку, чтобы рассмотреть поближе.

— Да, я только что это сказала. Ты вообще слушала или…? — Сара смотрит на свою руку в моих пальцах, затем медленно поднимает взгляд на меня. — У-у-у. Беспокоишься. Это мило. Хочешь обработать? У тебя же всегда с собой этот дурацкий антисептик с запахом клубники.

— Н-ну… чтобы не занесла инфекцию. Ты же потом этой рукой… не знаю… будешь мне мороженое покупать. Или в драку лезть. Лучше продезинфицировать.

Начав оглядываться, я поняла, что сумка со всем моим хозяйством осталась в кабинете.

— Логично. Стратегически важный актив, — она кивает с преувеличенной серьёзностью, но уголки её губ уже подрагивают. — Хотя… знаешь, есть более эффективный метод. Доказанный наукой.

— Какой? — спрашиваю с подозрением.

Сара не отвечает, вместо этого она молниеносно, прежде чем мой мозг успевает обработать движение, подносит свою поцарапанную руку к моему лицу. Тыльная сторона её пальцев, на долю секунды, быстро, касается моих губ.

— Слюна. Антибактериальные свойства. Плюс уникальный биологический состав конкретного индивидуума. Самый натуральный антисептик, — констатирует она своим обычным, слегка хрипловатым голосом.

Замираю. Вся кровь приливает к лицу, и кажется, температура кожи подскакивает до той отметки, на которой можно поджарить идеальный омурайсу.

— Хм. Вроде помогает, — Сара отводит руку, делая вид, что внимательно изучает царапину. Но уголок её рта уже не выдерживает и дёргается в сдерживаемой улыбке. — Чувствую, как клетки кожи уже ликуют и строят баррикады. Спасибо, доктор Нэкогава.

Она спокойно делает большой глоток своего йогурта, наблюдая за мной краем глаза. Я же стою, как заглючивший робот, медленно поднимаю свой стаканчик и снова безуспешно пытаюсь найти край плёнки. Пальцы не слушаются.

— Ты… ты сумасшедшая… — наконец выдавливаю я хриплым шёпотом. — На нас же все смотрят!

— Кто? Эти?.. — Сара озирается по сторонам с наигранным, преувеличенным удивлением и лениво машет рукой в сторону Ахико, которая как раз поворачивается с йогуртом, и Катаямы, что спорит у автомата о чём-то с одноклассником. — Никто и никогда не смотрит на нас, Юдзу.

Прежде чем я успеваю что-то возразить, она протягивает руку, аккуратно забирает у меня йогурт, одним ловким движением вскрывает его и возвращает обратно.

— Пей, дурочка. А то растает, — буднично добавляет она, и в её голосе снова звучит та привычная, грубоватая нежность. — И перестань краснеть. А то решат, что у тебя аллергия на мой персиковый шампунь. Или на мою биохимию. Или как её там.

Йогурт внутри кажется вдвое слаще.

А за стеной из нарочитого безразличия в её глазах я ловлю крошечную, спрятанную искорку, которая говорит, что для неё этот дурацкий, нелепый ритуал значит ничуть не меньше, чем для меня.

Даже если через несколько дней поезд унесёт её далеко от этого коридора, от этого автомата, от этого персикового йогурта в моих руках.

〰〰〰〰〰〰〰

Долгожданная обеденная большая перемена обрушилась на школу освобождающим звонком.

Воздух во дворе был тёплым, почти летним.

Мы с Сарой уже сидели на привычной скамейке, укрывшись в бархатной тени. Я достала из сумки два бенто. Один — мне, с листиком нори в форме кошачьей мордочки. Второй — ей, мама Наоми выложила помидорки-сердечки.

Синхронно щёлкнули крышками, и в воздухе поплыл тёплый, уютный запах домашней еды.

Ахико сказала, что подойдёт с минуты на минуту — ей нужно было позвонить маме. Или собраться с духом перед эпическим рассказом. Или позвонить маме, чтобы собраться с духом. Тут я не знаю, не знаю.

Мой взгляд скользнул по руке Сары, лежавшей на скамейке между нами. На костяшках пальцев красовалась свежая, розовая ссадина.

— Так ты… это всё-таки стена была, да?

Сара на секунду замерла, её палочки зависли над рисом. Потом она устало вздохнула.

— Стена. Когда вышла от неё… спускаясь на второй этаж, треснула по стене. Правда, не полегчало, — призналась она, но её глаза не отрывались от аккуратных тефтелек и смешных помидорных сердечек.

— Ясненько. Могла бы сразу рассказать, — пробормотала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и тыкнула палочками в свою тефтельку.

— Там Ахико бы услышала или ещё кто… — ещё тише, почти шёпотом, ответила Сара, поднимая на меня быстрый взгляд.

— Значит, это ты не хочешь, чтобы они знали. А то, что ты мне пальцами в рот залезла и всю слюну своровала, — это можно, да? — спросила я с преувеличенной серьёзностью, изо всех сил стараясь удержать пробивающуюся улыбку.

Но Сара неожиданно осталась серьёзной, даже отложила палочки.

— Ты права. Прости, если это было… дискомфортно и всё такое… — она мельком посмотрела мне в глаза, и в её взгляде промелькнуло что‑то похожее на стыд. Настоящий стыд. Это психолог её так запрессовала?

— Я не это имела в виду, Сайка. Всё в порядке. Это же мы, — я пихнула её плечом своим плечом. Закинула в рот тефтельку. — Тфф… кхм! Тем более, я вчера при всей школе в микрофон выкрикнула, что ты моя! Чего мне бояться‑то?

— И то правда… — она прошептала, разглядывая своё бенто.

Сара ковыряла рис не поднимая глаз.

— Юдзу… я вообще-то хотела сказать…

Она сделала паузу, проглотив воздух. Ветер подхватил рыжую прядь и положил ей на щёку, но она даже не пошевелилась, чтобы смахнуть её.

— …что я, наверное, перегибаю палку иногда. С этими… укусами. И всей этой своей… больной фантазией. — Слова выходили рвано, с трудом, будто она вытаскивала их из себя клещами. — И что я слишком… навязчивая, или типа того. Всё время лезу. В твоё пространство, в твои дела. Я не должна была… Я просто…

Она так и не закончила, замолчав. Её плечи были поджаты, вся поза кричала о желании сжаться в комок и исчезнуть.

Застыв с палочками в руке, я чувствовала, как челюсть медленно отвисает. Это была не Сара. Это была какая-то её тень, извиняющаяся тень. От этого зрелища стало физически больно, будто кто-то сжал сердце в ледяном кулаке.

— Сай… — попыталась я начать, но язык заплетался. — Ты что… это всё…

— И за то, что я такая… колючая, — прошептала она, перебивая, словно боялась, что если не выскажет всё сейчас, то больше не сможет. — И что из-за меня у теперь у тебя проблемы. И что… что ты теперь должна думать не только о конкурсах и красках, а ещё и… — голос её окончательно сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — …а ещё и о том, как спасать меня.

Щемящая боль в груди сменилась внезапной, яростной волной тепла. Я отшвырнула палочки в контейнер с тихим стуком и слегка повернулась к ней.

— Са… Сайка, — наконец вырвалось, голос дрогнул. Я ещё больше повернулась к ней на скамейке, так что наши колени столкнулись. — Прекрати. Ты… ты не права. Потому что ты не должна ни за что извиняться. Ни за что, слышишь?

Я схватила её руку — пальцы были холодными, и я сжала их, пытаясь согреть.

— Мы же… Ты никогда, слышишь, НИКОГДА не делала ничего, к чему я была бы по-настоящему против! Никогда! Все эти твои… «психические атаки»… это же наш язык! Наши дурацкие правила! Ты… — глотнула воздух, чувствуя, как слёзы предательски подступают к горлу. — Ты не «лезешь в моё пространство». Ты… ты заполняешь его. Ты делаешь его… цельным. Без тебя там просто… пусто. Я тебя…

И в этот самый момент, мы услышали Ахико. Она робко приближалась к нашей скамейке.

Сара не отдернула руку, но её пальцы в моих ладонях слегка сжались в ответ — короткое, беззвучное «я услышала».

Мы синхронно, почти не глядя друг на друга, кивнули Ахико: да, подходи, всё нормально.

Тёплый майский ветерок снова пробежал по нам, принеся запах скошенной травы и далёкой свободы.

— Приветики… — прошептала Ахико, останавливаясь в двух шагах. — Я… не помешала?

— Нет, — хором ответили мы.

В руках у Ахико был контейнер с обедом, а на лице играла смесь лёгкого волнения и сдержанного восторга.

— Приятного аппетита! — провозгласила она бодро, но по‑прежнему тихо, опускаясь на скамейку рядом со мной. Так я оказалась посередине.

— Спасибо и тебе! — ответила я.

— Ахи. Рассказ! — без лишних церемоний напомнила Сара, и в её голосе снова появилась знакомая, живая нотка.

Пальцы Ахико застыли над крышкой контейнера. На щеках вспыхнул прелестный румянец. Она на секунду замялась, опустила глаза, а потом… потом так мягко, так светло улыбнулась и подняла на нас свои огромные, серо‑голубые глазки, что мы с Сарой синхронно издали сдавленный, восторженный выдох. Переизбыток милоты ударил в самое сердце.

— Да. Да, рассказ… — начала она, аккуратно перемешивая рис с овощами своими палочками. — Тогда Горо привёз нас в зоопарк. По дороге Мако… — она снова покраснела. — …чуть не подпрыгивая, рассказывал, как он мечтал погулять со мной!

— Так, так! — Сара, склонившись вперёд, всем видом показывала, как ей это интересно. Она сунула в рот порцию риса, не сводя с Ахико глаз, и причмокнула от удовольствия.

Ахико, воодушевлённая, начала рассказывать. Говорила о пандах, таких неуклюжих и милых, об обезьянках, кривлявшихся за стеклом, о прохладном ветерке в тени аллей Токийского зоопарка.

— А Мако… ты говорила, вам сделали выговор за то, что он очень громкий… — осторожно уточнила я, доедая последние рисинки.

— Угу… Он возле вольера с шимпанзе пытался их… перекричать, — Ахико смущённо опустила глаза, но улыбка не сходила с её губ. — А потом… мы пошли за мороженым.

— Он тебя за ручку‑то взял? — нагло, без тени сомнения, вклинилась Сара, откладывая почти доеденный обед.

— В‑взял, — прошептала Ахико, и её щёки запылали так, что, казалось, можно было согреться. — Пару раз. Не грубо. Мягко. Как будто в этом нет ничего такого…

— А ты? — спросила я.

— А я… ну, тупила и краснела. Зависала и смущалась. Он потом сказал мне… — Ахико запнулась, откусила кончик листа салата, будто набираясь смелости.

— Что? Что он сказал??? — Сара почти подпрыгнула на месте, её глаза горели азартом детектива, вышедшего на главную улику.

— Сказал… что обожает, когда я вот так краснею. Ну… щёчками… — выдохнула Ахико и тут же спрятала лицо за контейнером.

— Уиии! Как это мило! — не удержалась я, чувствуя, как по лицу расплывается дурацкая улыбка.

— Угу. Мило, согласна… — прозвучало из‑за пластикового укрытия, но по голосу было ясно — Ахико тоже улыбается.

— Ну а дома? Игры? Ты же потом к нему поехала? — продолжала свой допрос Сара, наконец вспомнив про обед.

— Да, мы… Горо отвёз нас к Мако, — Ахико снова появилась из‑за контейнера, лицо всё ещё розовое. — Мы играли в игру. И всё! Ничего такого! Как он и обещал.

— Достойно. Достойно. Мако — принц, держащий слово, — с пафосом провозгласила Сара, и мы с Ахико не сдержали смешка.

— Правда? Вау… — прошептала я, глядя на подругу. Она сияла. По‑настоящему.

— А потом он угостил меня пиццей и проводил прямо до дома, — закончила, казалось бы, Ахико.

— А поцелуй? Он тебя поцеловал? — Сара, подмигнув мне, нанесла последний, сокрушительный удар.

— НЕТ! Н‑нет, ты что! — Ахико аж подпрыгнула на месте, а её щёки приобрели цвет спелой клубнички, а овощи чуть не рассыпались. Мы с Сарой покатились со смеху.

— Сара, у тебя сейчас обед своруют птички, кушай давай, — сделала я строгое лицо, указывая палочками на остатки риса. — Растущему, в некоторых частях тела особенно растущему, организму нужно питаться!

— А ты не отвлекайся от рассказа, Юдзу! — она пихнула меня локтем в бок, но в её глазах танцевали весёлые искорки. — Ну, ну, Ахико, и что дальше?

— Он проводил меня до дома. Было уже темно, кстати, — Ахико говорила теперь тише, будто делилась самой большой тайной. — Он просто сделал незаметный шаг ко мне, обнял за плечи и прошептал… что благодарен и счастлив погулять со мной. И что обещает, что это не в последний раз.

— А ты что? — уже почти шёпотом поинтересовалась я.

— Я просто… я… Ну… П… Э… — Процессор Ахико дал временный сбой. Она беспомощно заморгала. — Я просто ответила ему «ага» и убежала домой! Я дура, да?

— Нетф, — тут же с набитым ртом сказала Сара. Она отложила пустой контейнер и посмотрела на Ахико. — Поверь, Мако однозначно остался доволен и рад такой твоей реакции. Он же сказал, что обожает твои румяные щёчки.

Ахико, кажется, чуть не расплавилась от смущения и счастья. Я перевела дух, собираясь с мыслями.

— Кстати, Ахи. Приходи в пятницу с ночёвкой к нам? А в субботу вместе поедем в парк аттракционов! И старших тоже позовём. Ну не домой, а в парк, естественно. Так сказать, устроим девичник и… проводы Сары.

Последние слова дались с трудом. Я почувствовала, как сердце, только что лёгкое и радостное, снова сделало тупой, болезненный укол. Просто при мысли.

— Всё‑таки Сара уедет, да? — тихо, с грустным пониманием, спросила Ахико, её сияющие глазки потускнели.

— Да, куколка, — просто ответила Сара. Она откинулась на спинку скамейки, смотря куда-то в небо. — Уеду. Придётся. Но это не навсегда. Ты же будешь мне писать?

— Б‑б… Б‑буду! — выпалила Ахико с такой внезапной энергией, что Сара снова тихо хихикнула.

— Тогда после занятий в пятницу сразу к нам, оки? — уточнила я, глотая комок в горле.

— Оки! — подтвердила Ахико, и её улыбка снова вернулась, хоть и стала чуть печальнее.

Мы доели, распаковали соки.

Оставшееся время перемены пролетало в болтовне о пустяках, о предстоящей контрольной, о новом аниме‑сезоне. Сара снова говорила меньше обычного, её взгляд иногда застревал где‑то вдали, за школьным забором. Ахико, кажется, боялась лишний раз коснуться темы отъезда, словно боялась разрушить хрупкое равновесие.

А я… я просто ловила каждый момент. Каждый общий вздох, каждый общий смешок, каждый приглушённый шёпот. Ловила и бережно складывала внутри, как драгоценные кадры в фотоальбом памяти, с тихой улыбкой и беззвучной благодарностью за то, что это «сейчас» у нас ещё было.

Мой поток мыслей прервал вопрос Ахико.

— А что мне с собой взять? — тихо прошептала она. — Пи-пижамку, шортики?..

— Ничего не бери! Голышом спать будем! — игриво выкрикнула Сара сжимая упаковку сока в руке. — После того, как устроим танцы на столе босиком!

— ЧАВО? — Хором вопросили и я, и Ахико.

Хотя я спросила скорее наигранно, с улыбкой, но в глазах Ахико читался неподдельный шок и ужас. Испортим мы девочку, конечно...

И в этот момент... покой был варварски разрушен салатовым смерчем по имени Исуми Мако.

— ДЕВОЧКИ! КАТАСТРОФА! КОНЕЦ СВЕТА! — он ворвался на нашу полянку с лицом человека, у которого только что сгорела игровая приставка. — Наша прима! Та, что играет деревенскую девушку, Аяме! У неё ангина, температура сорок и голос, как у вороны! Она выбывает минимум на две недели! А то и на два года!

Мы молча переварили эту информацию. Ахико испуганно прикрыла рот ладошкой. Сара лишь приподняла бровь, достав пачку жвачки.

Драмкружок готовил выступление про самурая, который влюбился в деревенщину, которую спас, и тем самым предотвратилась вражда между деревнями. Или что-то типа того, насколько я понимала из разговоров между старшими.

— И что? Переносите репетиции, — пожала я плечами.

— НЕЛЬЗЯ! У нас график! Фестиваль в конце июля! Эмма говорит, если сейчас сбой — мы всё провалим! — Мако метался перед нами, размахивая руками. — Нужна замена! Срочно! Кто-то, кто быстро выучит текст! И будет мило смотреться в кимоно!

Его панический взвод упал на Ахико. Она и правда бомбезно смотрелась бы в кимоно. Та съежилась, будто пытаясь стать размером с горошину, и замотала головой с такой силой, что казалось, вот-вот слетят бантики.

— Н-н-нет! Я… я не смогу! Я забуду всё! Я упаду! Я умру! — её писк был полон животного ужаса.

Взгляд Мако, полный немой мольбы, переметнулся на Сару. Та медленно разжевала жвачку и надула из неё красивенький пузырь. Хлоп. И нет пузырика.

— Я, брат, с воскресенья в Осаке. На полгода. Так что... не ко мне.

Мако, казалось, вот-вот заплачет. Его взгляд, последняя надежда отчаяния, упал на меня.

— Нэкогава… — он произнёс так, будто это было заклинание. — Ты же у нас самая ответственная! Ты картины большие рисуешь! А текст маленький! Всего пару реплик!

— Я не актриса, — попыталась я запротестовать, но он уже встал на колени (реально, блин) перед скамейкой.

— Пожалуйста! Ты просто должна стоять там, смотреть на Горо-сэмпая большими глазами и говорить: «О, великий самурай, наша деревня так благодарна тебе!» и «Может быть… может быть, в честь перемирия мы вместе полюбуемся на цветущую сакуру?». ВСЁ! Я тебе все реплики на диктофон запишу! Эмма поможет с движениями! Это же проще, чем нарисовать портрет!

Он говорил так быстро и так искренне, что было одновременно жалко и нелепо. Представить себя в кимоно, произносящую пафосные строки под взглядом всей школы… У меня внутри всё перевернулось от кринжа.

— Исуми-семпай, я не знаю что ответить. — замялась я.

— Ответь «я подумаю» и дайте мне поговорить с режисёром-Эммой и титульным актером-звездой Горо, — тут же помогла мне Сара, пихая меня плечом. — Чтобы пояснить им по поводу... О том, что если они вдруг заиграются на сцене или на репетициях, то я лично приеду из Осаки и сожгу их деревни.

— Я… я подумаю, — слабо сказала я.

— Думать некогда! Репетиция завтра после уроков! — вскочил Мако. — Эмма сказала: или находим замену к вечеру, или роль деревни Аяме будет играть муляж из папье-маше! А он не умеет смотреть влюблённо!

Он схватил мои руки и сжал их с такой силой, будто я была спасательным кругом.

— Нэкогава! Ты наша последняя надежда! Ты спасёшь фестиваль! Ты спасёшь мою эффектную смерть в финале! А я там очень круто умираю! Я тебе потом всю жизнь печеньки буду подносить! Любые! — его каштановые растрёпанные волосы кажется были готовы взлететь.

Я посмотрела на Ахико, которая смотрела на меня с сочувствием и ужасом. На Сару, которая уже достала телефон и начала искать в сети «как быстро выучить дурацкий текст». На Мако, в глазах которого плясали панические блики.

«О, великий самурай…» — пронеслось у меня в голове. Чёрт. Чёрт-чертище. Что я вообще делаю со своей жизнью?

— Сегодня! После уроков! Заглядывай в актовый зал! Проведём ознакомительную репетицию! НУ ПОЖАЛУЙСТА! — закончил своё нытьё Мако, сложив ладони в умоляющем жесте.

— Ну… я… — потупила я взгляд, чувствуя, как тепло разливается по щекам.

— Исуми Мако, с тебя две порции… Хотя, погоди, — Сара перебила ход моих мыслей своим звонким голосом. Она повернулась к Ахико и наклонилась, чтобы заглянуть ей в лицо. — Ахико, ты пойдёшь с нами?

Ахико вздрогнула, будто её поймали на чём‑то.

— Н‑нет, сегодня к братику… — прошептала она тихо.

— А, повезло братику, — констатировала Сара с лёгкой усмешкой. — Тогда, Исуми, всё же две порции фастфуда. То есть два бургера, две картошки‑фри и две колы! Нашей новоиспечённой актрисе и мне, как её верному агенту!

Она говорила с такой деловой серьёзностью, будто заключала многомиллионный контракт, а не выторговывала обед.

— Угу! Угу! — я лишь одобрительно закивала, понимая, что сопротивление бесполезно. Да и… в глубине души мне было любопытно.

Сцена. Текст. И Горо, играющий самурая… Моё сердце сделало глупый, лишний переворот.

Обеденный перерыв подходил к концу, и мы разбежались по классам, чтобы продолжить впитывать знания, оставшиеся на меловой пыли.

Но мысли мои уже витали где‑то далеко...

〰〰〰〰〰〰〰

Репетиция школьного спектакля к летнему фестивалю шла в актовом зале.

Мы с Сарой пришли сюда сразу после последнего урока, и меня с порога охватило знакомое, немного тревожное чувство.

Бравая команда театралов уже была на месте.

Горо возился с каким‑то импровизированным нагрудником из фольги.

Эмма, непривычно замученная и не такая ослепительно‑эффектная, как обычно, сидела в первом ряду на стуле, как на троне, и обмахивалась складным веером. Сегодня и правда было душно. Она отдавала распоряжения, лениво помахивая рукой: «Идите правее», «Ты встань там, а ты тут». Я заметила, что её привычная кофточка, обычно повязанная на талии, сегодня лежала на спинке соседнего стула. Бежевая. Очень похожая на ту, которую она тогда подарила Саре. Неужели у неё целая коллекция?

На сцене двое ребят, изображавших воинов, сражались на невидимых катанах, их движения были резкими, почти танцевальными. И Мако. Весь потный и запыхавшийся — видимо, только прибежал. В руках он, словно драгоценную реликвию, держал пакет с фастфудом.

Он увидел нас, едва мы переступили порог, и его лицо озарилось такой восторженной улыбкой, что, казалось, зал стал светлее. Он подпрыгнул на месте, отчего его и без того растрёпанные каштановые волосы взъерошились ещё сильнее.

— О, недостающий элемент! — провозгласил он, подбегая и протягивая пакет.

— Давай сюда. Оплата принимается, — Сара приняла свёрток с важным видом. — Моя актриса доступна для вас на один час. Время пошло. — потом она повернулась ко мне, и в её глазах промелькнула знакомая хитринка. — Юдзу, ты сейчас покушаешь или потом?

— Потом! Только, пожалуйста, оставь, всё не съедай! — поспешно попросила я, чувствуя, как живот предательски заурчал от соблазнительного запаха. — Пахнет отпад. Спасибо, Исуми!

Сейчас нужно было уделить время первой репетиции. А потом уже… обжорству.

Сара, кивнув остальным, направилась в дальний конец зала — туда, где у стены лежали старые гимнастические маты. Она ловко забралась на самый верх стопки, превратив её в импровизированную ложу. В самый тёмный угол, откуда было видно всё, но её саму — почти нет. Тень поглотила её, оставив лишь смутный силуэт и едва уловимый зелёный блеск глаз.

Горо и Эмма помахали мне. Мы с Мако подошли ближе к сцене. Подошвы моих туфель тихо поскрипывали по полированному полу.

— Сегодня отрабатываем сцену, где Горо — самурай — должен влюбиться в милашку Нэкогаву, деревенскую жительницу в кимоно, — начала Эмма, щёлкнув веером. Её голос звучал устало, но в нём чувствовалась железная режиссёрская хватка. — Просто прогоним несколько раз. Репетиций у нас мало до самого фестиваля, но…

— Но надеюсь, у нас всё получится отлично! Как всегда! — договорил за неё Горо, и его тёплая улыбка, обращённая ко мне, заставила сердце снова забиться чаще.

— Вот твои фразы, — Эмма протянула мне листочек. Её почерк был удивительным — таким же изящным и соблазнительным, как она сама. Две строчки, выведенные с лёгким наклоном:

«О, великий самурай, наша деревня так благодарна тебе!»

«Может быть… может быть, в честь перемирия мы вместе полюбуемся на цветущую сакуру?»

Как она это делает? Даже в простой записке чувствуется её стиль. Ладно. Приступим.

Мы поднялись на сцену.

Сцену, на которой мне вручали медаль за первое место.

С которой я выкрикнула, что никому не отдам Сару.

Воины на заднем плане отошли в сторону, замолчав. Весь свет (пусть и не софитов, а просто дневной) теперь был сосредоточен на нас с Горо. Вернее, на наших персонажах.

Эмма махнула веером, давая сигнал. Горо сделал пару шагов ко мне. Вошёл в роль мгновенно — его осанка изменилась, движения стали сдержаннее, весомее. Он был уставшим после битвы самураем, оглядывающимся вокруг, будто ища подтверждения, что сражение окончено. Потом его взгляд упал на меня, и он заговорил — спросил о деревне, о жителях, звучало это… неестественно театрально, но в его исполнении почему‑то работало.

А потом наступила очередь признания.

Его персонаж, самурай, тайно влюблён в простую деревенскую девушку… Горо говорил тише, его голос приобрёл новые, бархатные оттенки. Смотрел прямо на меня, и его синие глаза в полумраке сцены казались бездонными. В них читалась не только текстовая «тайная страсть», но и что‑то ещё — лёгкая неуверенность, может, даже смущение.

Тут должна была вступить я.

Произнести свою первую благодарственную фразу. Но язык будто прилип к нёбу. Я так засмотрелась на эти глаза, на игру света на его чертах, так засмущалась от всей этой ситуации, что смогла выдавить только что‑то невразумительное: «О, великий самса… Ой».

Из темноты зала донёсся едва слышный, подавленный смешок. Сара.

Я почувствовала, как жар поднимается от шеи к самым мочкам ушей. Горо был терпелив, он лишь мягко кивнул, давая мне время. Но воздух между нами вибрировал не страстью, а чистейшей, кристаллической неловкостью.

— Стоп! — крикнула Эмма с досадой, хлопнув себя веером по лбу. — Юдзу‑тян, миленькая моя~, ты выглядишь так, будто он тебе не любовное письмо вручает, а повестку в армию. Рассла-а-абься!

Моё лицо, и без того пунцовое, стало, наверное, мена-пунцовым. Опустила голову, а плечи сковал стыд.

Когда после паузы репетиция возобновилась и Горо, снова сделав шаг вперёд, начал свой монолог, я изо всех сил пыталась собраться. Смотреть ему в рот, а не в отвлекающие глаза. Дышать.

И тут — движение в тени. Не резкое, не привлекающее всеобщее внимание. Медленное, плавное.

Сара, оставаясь невидимой для всех, кроме меня, сидела на своём троне из матов и медленно подняла руку. Не чтобы махнуть. Чтобы поманить. К себе, в глубь тени.

Мой взгляд, блуждавший по залу в поисках спасения, краем глаза поймал это движение. Я метнула взгляд в её сторону. Она поймала его и… Оуч.

Она медленно, демонстративно, с преувеличенной чувственностью, которой позавидовала бы любая актриса немого кино, провела кончиком языка по своей верхней губе, но это было видно плохо. Потом приложила два пальца к собственным губам и, не отрывая от меня взгляда, сделала вид, что посылает мне воздушный поцелуй. Дразнящий, насмешливый, абсолютно сумасшедший. Это уже было видно чётко.

Эффект был мгновенным. Вся скованность, весь страх, всё напряжение слетели, сменившись шоком, а затем — приступом сдавленного, истерического смеха, который рвался из горла, как пузырьки газировки. Я фыркнула, прикрыла рот ладонью, но плечи уже тряслись, а в глазах выступили слёзы.

— Нэкогава? — озадаченно спросил Горо, прервав свой монолог о тайной любви.

— Пр‑прости! — выдавила я, давясь смехом и отчаянно мотая головой, пытаясь хоть как‑то объяснить этот припадок. — Я… я вспомнила одну очень смешную шутку! Про… про феникса и единорога! Извините! Хихик!

Отвернулась, якобы чтобы откашляться, но мой взгляд на секунду строго пригвоздил Сару к матам. В нём не было злости. Спасибо, дьяволёнок. Спасибо, что вернула меня.

Сара в ответ лишь едва заметно криво ухмыльнулась.

И дальше… дальше репетиция потекла как по маслу. Я, всё ещё периодически вздрагивая от внутреннего смеха, который теперь был не признаком паники, а лекарством от неё, играла свободнее. Гораздо свободнее. Я больше не смотрела на Горо как на недосягаемого айдола или идола. Я смотрела на него как на партнёра по сцене. За спиной у которого, в глубине тёмного зала, сидел мой личный, сумасшедший демон‑вдохновитель, только что пославший мне воздушный поцелуй с намёком на нечто абсолютно неприличное и от того — спасительное.

А Сара, удовлетворённо развалившись на матах, методично покусывала солёную картошку‑фри. Я была почти уверена: она считала, что это лучший спектакль, на котором когда‑либо присутствовала.

Особенно учитывая, что главное действие — спасение тонущей актрисы — развернулось не на подмостках, а в тени кулис, между строк, в одном украденном взгляде и одном безумном жесте.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер восьмого мая.

Мы бежали за уходящим автобусом по идиотской причине — Сара поспорила, что успеет, — и я, споткнувшись о предательский бордюр, эффектно приземлилась коленкой на шершавый асфальт. Не плакала. Честно. Сжимала зубы так, что сводило скулы, и изо всех сил старалась, чтобы ни одна предательская слезинка не прорвала плотину, пока мы, прихрамывая, возвращались домой под прохладным вечерним небом.

Теперь мы в моей комнате.

Обе ещё в школьной форме — рубашки, чуть помятые за день, юбки.

Мама на встрече с коллегами.

Дом застыл в тишине.

Достав зелёную пластмассовую аптечку, пахнущую старым пластиком и стерильностью, я уселась на край кровати, осторожно задирая юбку.

— Драматично, — констатировала Сара, наблюдая за мной с порога. — Прямо как в ранобэ. Так и вижу название: «Падение невинной принцессы, или Как я разбила коленку ради автобуса, на котором нам было не нужно ехать».

— Зачем вообще тебе пришло в голову бежать с автобусом на скорость… — пробормотала я, с трудом отрывая взгляд от ссадины.

Кожа вокруг порозовела, проступили крошечные капельки сукровицы, смешанные с серой уличной пылью.

— Знаешь, наверное, ты споткнулась и упала потому что переела фастфуда после репетиции... — задумалась в слух Сара.

Запах йода, резкий и медикаментозный, разрезал воздух, но для нас он уже давно впитал другие оттенки — запах детских ссадин и лета. Я сгорбилась, как загнанный котёнок, и принялась водить ватной палочкой вокруг раны, боясь коснуться самого больного места.

— Ай! — вздрогнула я, когда холодная вата всё же скользнула по живому месту. Жжение разлилось горячей волной.

— Сиди смирно, недотрога, — голос Сары прозвучал сбоку, тихо и спокойно. Она опустилась на пол передо мной, поджав ноги. На её лице застыло выражение опытного ветеринара, наблюдающего за капризным щенком. — В десять лет ты и то меньше ревела, когда я тебе эту же коленку обрабатывала после падения с велосипеда.

— Тогда ты обещала мороженое после! А сейчас нет! Это нечестно! — я демонстративно надула губы, стараясь удержать дрожь в голосе. Боль была глупой, острой и обидной.

— Сейчас у нас нет мороженого, зато есть полная банка йода. — Сара протянула руку, и её пальцы ловко забрали у меня ватную палочку. — Дай сюда, художник-самоучка.

— Сайка, просто помажь, а не комментируй, — выдохнула я, закрывая глаза.

Её пальцы, твёрдые и уверенные, обхватили мою лодыжку. Чтобы зафиксировать ногу, она зажала её между своими коленями. Кожа к коже. Я вздохнула, чувствуя, как по спине побежали мурашки в предвкушении жжения. Но её прикосновение было быстрым, деловым и… удивительно нежным. Она провела палочкой по ссадине несколькими точными движениями, и всё это время её губы были сложены трубочкой, она мягко дула на кожу, чтобы охладить жжение.

— Щиплет? — спросила она просто, отрываясь на секунду, чтобы подуть ещё раз. Её дыхание было тёплым и влажным.

— Н-немного, — прошептала я, открывая глаза. На колене теперь красовалось дурацкое коричневое пятно, похожее на неудачный акварельный мазок.

Но вместо того чтобы убрать банку, Сара прищурилась. Её зелёный, хищный взгляд скользнул с обработанной коленки вверх, по гладкой, смуглой коже моего бедра, почти скрытой подолом юбки.

— Значит, работает. А теперь — терапия отвлекающим манёвром.

— Что? — я не успела сообразить.

В ответ она снова взяла чистую ватную палочку, макнула в йод, и её рука метнулась выше, в зону между краем моей юбки и началом бедра.

— Эй!

Холодная, мокрая полоска легла чуть выше колена, оставляя на коже тонкий коричневый след. Потом ещё одна, перпендикулярно первой. Щекотно и холодно.

— Это что? — я растерянно уставилась на неё.

— Камуфляж, дура, — невозмутимо ответила Сара, выводя на моей коже идеально ровную сетку из йодных линий. Площадь примерно десять на десять сантиметров превращалась в аккуратное игровое поле. — Теперь это не рана. Это территория для стратегических операций.

Мой мозг завис, пытаясь обработать абсурдность. А потом из горла вырвался сдавленный фырк, а за ним — лёгкое хихиканье. Это же…

— Крестики-нолики, — закончила за меня она, и в её глазах вспыхнул дикий, весёлый огонёк, который мог разжечься только в самой безнадёжной ситуации. Она протянула мне чистую палочку. — Ходи. Но предупреждаю, я играю нечестно. Буду применять тактику отвлечения огнём — в виде щекотки.

Вместо протеста в моей груди вспыхнул ответный, тёплый комок азарта. Я выхватила у неё палочку, обмакнула и поставила свою первую точку-нолик в левый верхний квадрат. Ну, для меня он был левым верхним. А для неё, получается, правый нижний.

— Твоя очередь, феникс. Но только осторожно! Это же не холст, тут нельзя исправить ластиком!

И мы начали.

Она ставила жирные йодные кресты, я старалась выводить ровные, аккуратные нолики.

Её «тактические отвлекания» были гениальны в своей простоте: она вдруг начинала водить холодным кончиком другой, сухой палочки по обратной стороне моего же бедра, или нежно щекотала пятку. Я взвизгивала, хихикала, рука дрожала, и мой нолик превращался в кривую, дрожащую каплю.

— Пха-ха-ха! Ю~, твой ход — это военное преступление против геометрии, — сокрушалась она, когда мой символ больше походил на амёбу под микроскопом.

— Это потому что у меня подруга-диверсант! — огрызалась я, пытаясь поставить следующую метку, пока она водила палочкой по чувствительной внутренней стороне моей щиколотки.

Мы играли до тех пор, пока три коричневых поля вдоль моего бедра не покрылись причудливыми, абстрактными символами наших битв.

Победила она, конечно. Два к одному, поставив три креста в диагональ в решающей партии. Но победа была не важна. Важно было её лицо, сосредоточенно нахмуренное в двух сантиметрах от моей кожи, её тёплое дыхание, смешивающееся с запахом йода и ваты, и это странное, детское, священное для нас двоих безумие — превращать боль, неловкость и грядущую разлуку в игру. В нашу игру.

Йод высыхал, оставляя на коже золотисто-коричневый шахматный узор, который будет отмываться минимум два дня.

Завтра в школу, наверное, придётся идти в колготках. Или… А, неважно. Сара удовлетворённо осмотрела «поле боя», потом подняла на меня взгляд.

— Хэ-хэ-хэ. В следующий раз, если ушибёшь локоть, сыграем в морской бой. На спинах. Договорились?

— Чокнутая, — прошептала я, но улыбка, широкая и неподдельная, уже расползалась по моему лицу.

Она просто хмыкнула в ответ. Затем её большой палец, шершавый, мягко, почти невесомо, погладил неповреждённую кожу чуть ниже ссадины. Жест был настолько неожиданно бережным, что у меня перехватило дыхание.

Потом она поднялась, закрутила банку с йодом и унесла аптечку.

А я осталась сидеть, глядя на причудливый узор на своём бедре. Это была не просто дурацкая детская игра. Это был её язык. Её способ сказать без слов: «Твоя боль — моя территория. И я не дам ей быть просто болью. Я превращу её во что-то наше, смешное, контролируемое».

Чудачка.

Невыносимая, наглая, единственная в своём роде чудачка. Как же безумно, до физической боли в груди, мне будет всего этого не хватать.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер опустился на город. Мама вернулась сегодня поздно.

Мы с Сарой успели приготовить ужин сразу после обработки раны.

Переоделись в домашние шорты и футболки и направились на кухню. Работали в четыре руки: ловкие, привычные движения, молчаливое понимание, когда нужно передать рис или лист нори.

На столе выстроился целый отряд онигири — рисовые шарики и треугольники, завёрнутые в хрустящие тёмно-зелёные одеяла из нори. Ассорти начинок обещало пир на любой вкус: солёная слива умэбоси, тунец с майонезом, нежный лосось, пряная курица и смесь хрустящих овощей.

Втроём мы сели за стол, и свет тёплой лампы над ним очертил наше маленькое, безопасное пространство в мире.

— О, как аппетитно, доченьки! — мама хлопнула в ладоши, и её лицо, уставшее после рабочего дня, озарила искренняя, широкая улыбка. Она пододвинула к себе тарелку.

— Приятного аппетита, мамуль!

— Мы старались, правда, — добавила Сара.

Мы начали ужинать.

Звуки были тихими: тихое шуршание нори, мягкий стук фарфора, наши голоса. Каждый из этих ужинов перед отъездом теперь казался драгоценностью, и от этой мысли в горле вставал комок.

— Ну, рассказывайте, как сегодня день прошёл? — мама перебила мои размышления, делая глоток зелёного чая.

— Вы знали, что ваша дочь оказывается талантливая актриса? — начала Сара с игривой ухмылкой, подперев щёку кулаком и глядя на меня так, будто я была её самым удачным проектом.

— Ма-а-ам, не слушай её! — я почувствовала, как загораются щёки. — Кстати, мам, ты знала, что Сара оказывается талантливый агент и переговорщик? Она умудрилась выторговать у старшеклассников целый пир за мои скромные услуги!

— Ничего не понятно, но очень интересно! — с лёгким смешком ответила мама, откусывая ещё один кусочек.

— А, да просто там у старшеклассников из драмкружка проблема возникла, — спокойно, уже без шуток, начала объяснять Сара. — Актриса выбыла, постановка для летнего фестиваля была под угрозой. И вот наша Юдзу вызвалась их выручить.

— Ого! И как, Юдзу? У тебя получалось? — мама повернулась ко мне.

— Ну, как сказать… — я покрутила в пальцах свой онигири. — Сначала не очень. Я вся сковалась. Казалось, все смотрят, все ждут. А слова не шли. Потом… потом Сара меня подбодрила. И всё пошло куда проще. В целом… в целом мне даже понравилось.

— Славно, дочь, славно, — кивнула мама. — А я сегодня узнала, когда начало моей следующей командировки. В четверг уже выезжаю.

Тишина на секунду повисла вокруг нас. Я почувствовала, как Сара замерла с кусочком лосося. Лосось тоже замер.

— Надолго? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, чем хотелось.

— На две недели пока что… — мама вздохнула, и в её глазах мелькнула та же усталость, что и всегда, когда речь заходила о разлуке. Но она тут же встряхнулась, смакуя чай. — Но! Не будем об этом! Вы-то пригласили свою куколку-ниндзю на ночёвку в пятницу?

— Да, с пятницы на субботу, она согласилась! — сообщила Сара.

— Это хорошо! — мама улыбнулась, но тут же её взгляд упал ниже стола, на мою ногу. А точнее, на странные коричневатые узоры, всё ещё отчётливо видневшиеся на коже. — Кстати, Юдзу… а точнее, Сара… — она наклонилась, прищурившись. — Сарочка, почему у Юдзу нога украшена какими-то…

— А чего вы у меня спрашиваете, командир Оми? — Сара ответила с идеальной невозмутимостью, отхлебнув чаю.

— Потому что… может, потому что я знаю твой почерк? — мама хихикнула. — Хи-хи!

Сара сдалась мгновенно, разводя руками в театральном жесте капитуляции.

— Ладно, вы нас раскусили. Вообще-то, это защитные, магические, древние руны. Оберег от бед и неудач, для духовного спокойствия и… — она задумалась на секунду, явно выдумывая на ходу, — …и для привлечения творческой энергии! Очень важно для художницы. И всё такое.

— Любопытно… — мама откусила ещё кусочек и почесала подбородок, явно наслаждаясь моментом. — Магия, говоришь? Не вредно? Йода столько на коже?

— Ну, это же защитные руны! — парировала Сара. — Через день-два смоются. Вреда — ноль, польза — очевидна.

— Вот как. А вы своих старших в парк уже пригласили? — спросила мама, пытаясь перевести разговор с моих «зачарованных» конечностей.

— Не совсем, что-то как-то из головы вылетело, столько всего...

— Да забей, Ю~, — спокойно сказала Сара, доедая последний кусочек. — Завтра спросим их. Не смогут — так не смогут. Ерунда. Всё успеется.

Мы доели ужин в спокойной, тёплой атмосфере.

Мама наслаждалась каждым вкусом, задавала вопросы, смеялась над нашими рассказами про взрывного Мако, смущённого Горо и робкую, но сияющую Ахико.

Потом, убирая тарелки со стола и поблагодарив нас за ужин, мама обошла стол и подошла к Саре со спины. Та всё ещё сидела, допивая чай. Мама положила руки ей на плечи — нежно, но твёрдо.

— Сарочка. Ты как? Держишься? — её голос прозвучал тихо. Голос взрослого, обращённый к взрослому.

Сара замерла. Её пальцы сжались вокруг чашки. Она смотрела в тёмную жидкость, как будто ища в ней ответ.

— Держусь, босс, — наконец выдохнула она.

— Не «босс». Ответь иначе. — мягко, но непреклонно поправила её мама.

Была пауза. Длинная. Тиканье кухонных часов. Я задержала дыхание, наблюдая, как Сара медленно поднимает голову.

— Держусь, мама Наоми… — её голос дрогнул, сломавшись на последнем слоге, став тихим и беззащитным.

— Вот. Моя умничка, — мама похлопала её по плечам — нежно, ободряюще. Потом она отпустила её и подошла ближе ко мне, чтобы видеть лицо Сары. — Я говорила с твоей матерью. Сегодня, по телефону. Она уже подаёт бумаги. Развод… он уже становится осязаемым. Юридическая машина запущена.

Сара медленно кивнула, сжав губы, сглотнула, и кадык дрогнул.

— Это… хорошо, — прошептала она.

— Да, — твёрдо подтвердила мама. — Потому что чем раньше всё запустится, тем быстрее мы тебя вернём. Это не прощание, Сарочка. Это тактическое отступление. Чтобы собраться с силами и вернуться навсегда.

— Спасибо, мам. Ты очень помогаешь… — не сдержалась я, и мои глаза вдруг затуманились. Не сейчас. Не надо сейчас.

— Не стоит благодарности, дочь, — мама обняла меня за плечи на секунду, а потом её взгляд снова стал хитрым, таким который предвещал «партийное задание». — Но у меня будет к вам одно поручение. Обещаете выполнить?

— Всё что угодно, — тут же, почти рефлекторно, ответила Сара. Я одобрительно кивнула, приковав взгляд к маме.

Она взяла паузу, наслаждаясь нашим вниманием, как опытный стратег перед решающим сражением.

— Задача ваша такая. Завтра, после школы, вы идёте и обустраиваете комнату Сары, пустующую. Не до идеала, а хотя бы… обозначьте её. Заполните вещами, которые сейчас валяются у Юдзу. Расставьте стопки манги, этого вашего длинного кота-подушку, развесьте пару рисунков… Создайте зачаток уюта. Место, где уже живёт её дух.

— Но… — Сара попыталась возразить, её брови поползли вверх.

— Никаких «но», — мама цокнула языком. — Так надо. Это нужно всем нам. Чтобы мы втроём видели — тебе есть куда вернуться. Чтобы эта комната ждала тебя. А пока ты будешь… на своих вынужденных «гастролях», мы тут с Юдзу доведём дизайн до ума. Вы всё поняли?

— Да, мамуль, — подтвердила я, чувствуя, как внутри что-то щёлкает и встаёт на место. Это был план. Конкретный шаг. Не просто ожидание, а действие.

— Дизайн… до ума? — переспросила Сара, и в её голосе прозвучало неподдельное любопытство, смешанное с недоверием.

— Да, — мама улыбнулась своей особой, загадочной улыбкой. — Вообще-то, в юности у меня тоже были склонности к дизайну и творчеству. Просто потом меня затянуло в юри… юриспруденцию. За папой Юдзу. Но вкус и стиль, как говорится, не пропьёшь. Так что мы на пару подготовим для тебя настоящее гнёздышко, птенчик мой. Не сомневайся.

— Вау. Мама Наоми, вы не перестаёте удивлять! — воскликнула Сара. Она встала из-за стола и направилась к раковине, чтобы помочь с мытьём посуды.

— Да. Я тоже удивляюсь постоянно… — добавила я, подходя к ней.

Мы встали плечом к плечу у раковины. Тёплая вода, пена, звон фарфора.

— Славненько, принцессы мои! Спокойной ночи, пойду я отдыхать… — мама поцеловала нас по очереди в лоб.

А мы молча и медитативно мыли посуду. Слова тут были не нужны.

Мама волшебным образом умела вселить надежду. Она превращала бездну страха в путь. А путь, пусть даже начинающийся с обустройства пустой комнаты, — это уже не тупик. Это дорога домой.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject