Болезненный четверг.

Яркость майского рассвета с каждым днём становилась теплее.

Мы с Сарой, ещё тупенькие и сонные, спустились на кухню уже в школьной форме, готовые к очередному дню… к одному из последних дней перед её отъездом. Мои ладони потели всё больше, и каждая утренняя деталь отпечатывалась в памяти, будто я пыталась нарисовать этот момент навсегда.

Моя мама уже стояла у плиты. На ней был тёмно-синий спортивный костюм и поверх него надет чистый белый фартук. Она тихо напевала под нос что-то мелодичное, нежное, но по обрывкам слов я узнала один из тех панк-рок хэви-метал хитов её молодости, которые она иногда ставила, когда думала, что я не слышу.

Мы подошли к кухонному столу, где уже лежали салфетки и стояли пустые тарелки.

— Утречко, Оми! — провозгласила Сара, плюхаясь на свой привычный стул. Сегодня она развернула его задом наперёд, по-пацански, чтобы спинка оказалась перед её грудью. Она склонила голову на скрещенные на спинке руки, и её небрежный красный хвост качнулся.

— Мамуль, утречко! — пролепетала я, и моё сердце сжалось от внезапного укола.

Мама тоже уезжала. Сегодня вечером. Двухнедельная командировка. Скоро я останусь совсем одна в этом доме, где каждый скрип половицы будет эхом отзываться в пустоте.

— Доброе утро, доченьки! — ответила мама, взглянув на нас через плечо. Её взгляд был быстрым, сканирующим: оделись ли, собрались ли, не забыли ли чего. — А я вам сырные блины по-голландски варганю на завтрак. Ваши бенто с обедами уже стоят в прихожей, не забудьте взять.

— Мама Наоми, вы просто чудо, — сказала Сара.

— Спасибо, мамуль! А я тогда пока свежий сок подготовлю! — сказала я, сбросив сумку на свой стул и направившись к столешнице, где уже ждали апельсины.

Пока я резала фрукты, давила их на соковыжималке и ловила ладонью падающие зёрнышки, я наблюдала за мамой.

На плите тихо шипела сковорода с растопленным маслом. Мама ловким движением зачерпывала тесто половником и выливала его на горячую поверхность. Оно растекалось тонким кругом, моментально покрываясь мелкими пузырьками. Когда край блина золотился, она щелчком запястья переворачивала его, одним движением. На одну половину ложились тонкие пластинки жёлтого сыра и тут же начинали плавиться. Свободной частью блина она прикрывала сыр, как конвертик, и снова переворачивала. Через минуту на тарелку ложился дымящийся треугольник с ароматной начинкой.

Три стакана свежего, ярко-оранжевого сока были готовы. Я вернулась к столу и один из них с лёгким стуком поставила перед Сарой.

— На, пей. В этом соке витамина С больше, чем во всём твоём скудном рационе за прошлый месяц, — заявила я, стараясь придать голосу авторитетный тон.

Сара посмотрела на стакан, как на пробирку с подозрительной химической субстанцией. Её нос сморщился.

— Он воняет апельсиновой химией и поражёнными амбициями. Я лучше чаю.

— Нет! Тебе нужны витамины! И точка! — стоя напротив неё я скрестила руки на груди. — Потому что я отвечаю за твоё хрупкое, ещё не до конца сформированное здоровье. Как старшая.

Сара медленно отодвинула стакан. Потом подняла на меня взгляд, полный наигранного недоумения.

— Погоди-ка. Давай проверим логику. Старшая, значит, мудрее?

— Ну… в каком-то смысле, да! — кивнула я, уже чувствуя подвох, но не в силах отступить от своей роли заботливой старшей сестры.

— Отлично. Значит, моя младенческая мудрость подсказывает мне, что лучший способ восстановить силы — это грудное молоко. Пха! Ну или, на худой конец, бургер, порция картошки и кола. Проверено поколениями… э-э-э… незрелых умов. А твоя старческая мудрость предлагает мне вот эту солнечно-жёлтую отраву. Извини, пупс, но тут я доверяю инстинктам своего юного, неиспорченного организма.

Закатив глаза, чтобы увидеть собственный затылок изнутри, я почувствовала, как предательские уголки губ дёргаются, пытаясь сложиться в улыбку. Взяла стакан и отпила из него несколько глотков сама. Холодная, кисло-сладкая жидкость разлилась по горлу, бодрящая и свежая.

— М-м, каеф. Вот видишь? Жива. Здорова. Теперь твоя очередь. Иначе… — я наклонилась чуть ближе и понизила голос до хитрого шёпота, — я расскажу всем в школе, что великая и ужасная Сато Сара панически боится обычного апельсинового сока. Как капризный малыш.

— Шантажистка, — беззлобно буркнула Сара, но её рука всё же потянулась к стакану. Её пальцы на мгновение, угрожающе, закрыли мои на прохладном, запотевшем стекле. — Ладно. Но только потому, что ты старшая и, видимо, знаешь, как довести младших и без того нестабильных личностей до слёз.

— Довести до слёз? — вдруг вклинилась мама, обернувшись от плиты с блинчиком на лопатке. На её лице играла смесь любопытства и материнской тревоги.

— Мамуль, не бери в голову, — поспешила я успокоить её. — Это наши глупые шутки. Вот, держи сок!

— Спасибо, а вот и ваши блинчики! Приятного аппетита, красавицы.

Мы втроем устроились за столом, создавая маленький островок уюта.

Вилки мягко входили в нежные блины, растопленный сыр тянулся ароматными нитями.

Сара наконец-то сделала глоток сока и скривилась, но допила полстакана, бросив на меня торжествующий взгляд. Я ответила ей улыбкой, и на мгновение всё казалось таким простым, таким вечным — запах еды, смех мамы, тёплое солнце на скатерти.

И тут раздался звонок. Резкий, вибрирующий звук из кармана маминого фартука.

— Кто в такую рань? — возмутилась мама, доставая телефон. Но её лицо замерло, увидев имя на экране. Она нажала «ответить» и развернулась на стуле спиной к нам, создавая иллюзию уединения. — Алло, доброе утро, Кимико…

Мама Сары. Сердце у меня ёкнуло и упало куда-то в пятки. Звонит с утра. Может, что‑то случилось? Я метнула взгляд на Сару. Её лицо было спокойным, было маской. Но под столом её ступня в тонком школьном носке нашла мою и прижалась. На всякий случай.

Мы слышали только одну сторону разговора, но интонации мамы рисовали картину.

— Ага, да, говори, конечно… Сарочка? Тут, мы завтракаем… Что? О, так это же хорошо! Точно всё в порядке? Угу… Хорошо, сейчас спрошу у неё, повиси немного.

Мама прикрыла трубку ладонью, больше для вида, и обернулась к Саре. В её глазах читалась осторожная забота.

— Малыш, твоя мама… хочет поговорить с тобой немного. Ты как?

— Ок, мама Наоми, — тихо, но чётко ответила Сара, привстала, взяла телефон из протянутых маминых рук и отошла, прислонившись боком к холодной дверце холодильника. — Алло, мам?

Первые несколько секунд она просто слушала. Лицо оставалось непроницаемым. Потом её голос, тихий и нежный, каким он бывал только с самыми близкими, начал отвечать.

— Вещи? Нет, мне не нужно ничего особенного… Возьму с собой базовый минимум… Мне правда ничего не надо. Ты-то как?.. Это хорошо, что его заставили съехать на это время в хостел… Ты держись… Ага, спасибо за оплату билета, но я могла бы и сама, мам… Ну… Не знаю… Нет, мне не страшно. Честно… Да, звони, если что. Просто я телефон в сумке оставила, не слышала… Всё, ок. Береги себя… Пока.

Она отключила звонок. Руки медленно опустились вдоль тела. На секунду она уставилась в белую эмаль холодильника, потом тихо, беззвучно ткнулась в неё лбом. Глубокий, почти судорожный вдох. Разворот. И вот она снова садится за стол, подбирая под себя ногу, и с удвоенной решимостью насаживает на вилку кусок блина.

— Всё норм, Сарочка? — мягко спросила мама, её взгляд был тёплым и ненавязчивым.

— Канеш. Пойдёт, — коротко бросила Сара, запихивая блинчик в рот.

Она поймала мой взгляд и еле заметно, одним движением подбородка кивнула. Я медленно моргнула в ответ. И в её глазах, когда она это увидела, дрогнуло что‑то тяжёлое, а потом рассеялось. Это был наш тайный язык. Она сказала: «Всё под контролем». Я ответила: «Верю. Доверяю».

— Слушай, доченька, — мама снова обратилась к Саре, на этот раз положив свою тёплую ладонь ей на локоть. Голос приобрёл мягкий, но не допускающий возражений тон. — Ты не одна. Ни на секунду. Мы всегда на связи. Если что — одно сообщение. Один звонок. В любое время дня и ночи.

Сара слушала, не поднимая глаз, но её плечи, до этого слегка ссутуленные, понемногу расправлялись. Она кивнула.

— И ещё… — мама улыбнулась, и в её улыбке была вся материнская сила этого мира, — будь собой, Сара. Хитрой, дерзкой, невыносимой. Всё будет хорошо. Обещаю.

Потом мама встала, обошла стол и, наклонившись, поцеловала сначала меня, потом Сару в лоб. Её губы были тёплыми, а запах — знакомой смесью кофе, ванили и её духов.

— А я, девочки мои, сегодня вечером в командировку. Так что вы друг за другом там следите, ладно? Сильные вы у меня. Очень.

Мы допили сок, доели блины.

Потом взяли из прихожей аккуратные коробочки с бенто, накинули, я пиджак, Сара худи, и вышли на улицу.

〰〰〰〰〰〰〰

После уроков у нас сегодня по плану очередная репетиция с театральным кружком.

Ну, как у нас. У меня.

Сара просто идет за компанию, как всегда. Наверное, ей тоже хочется провести со мной максимум возможного времени перед отъездом. А мне — только плюс. Без её теневой поддержки я бы точно не справилась. Не сейчас.

Кстати, с нами увязалась и Ахико. Видимо, её желание лишний раз понаблюдать за эпичными смертями Мако во время репетиций оказалось сильнее панической скромности. И то славно. Вместе — приятнее. Наши шаги по пустым вечерним коридорам звучали в унисон: лёгкое постукивание моих туфель, мягкий шорох от Сары и едва слышное шарканье от Ахико.

Мы подходили к актовому залу. Сегодня репетиция снова здесь. Они занимаются то тут, то в отдельном кабинете рядом с кружком рисования. Я уже протянула руку, чтобы толкнуть тяжёлую деревянную дверь, собралась с силами… и вдруг замерла.

Пальцы так и остались в сантиметре от двери.

Потому что из-за неё доносились два знакомых голоса. Сладкий, нежный, отточенный до глянцевости голос Эммы. И энергичный, но сейчас почему-то приглушённый, голос Мако.

— Мако… Ты ведь тоже идёшь в парк в субботу? С Юдзу, Сарой и Ахико…? — спрашивала Эмма, и в её тоне было что-то непривычно взволнованное, почти дрожащее.

— Конечно, сестрица. И Горо идёт. Чего ты вся не своя? — в голосе Мако звучала искренняя, братская забота. Тихая, чтобы никто не услышал.

— Да всё через жопу, бро… — голос Эммы внезапно потерял всю кукольную гладкость, стал грубее и глубже. — Я… Я устала. Устала от того, что он меня не воспринимает всерьёз… Вот скажи, неужели я хуже…?

Сердце у меня ёкнуло и замерло где-то в районе горла. Я стояла, не смея пошевелиться, прижав ладонь к холодной деревянной поверхности двери. Ахико за спиной затаила дыхание.

— Эмма. Родная. Ну не раскисай ты, — подбодрил её Мако, и я почти видела, как он кладёт руку ей на плечо. — Сердцу же не прикажешь? Если что — моё плечо всегда рядом, ты знаешь?

— Да, знаю, родной. Спасибо… — её голос снова дрогнул, в нём послышались сдавленные слёзы. — В субботу я ему скажу. Наверное. Уже нет сил терпеть и ждать… От меня половина школы тащится, половина модельного агентства слюни пускает, а я… А я вся зациклилась на нём!

Раздался тихий звук — всхлип, заглушённый тканью. И шуршание — быстрое, неловкое движение. Объятие. Мако, утешающий Эмму.

О ком она? О Горо?

Мысли завертелись в голове бешеным вихрем. Он же… он же на нашем свидании говорил, что они с детства как брат и сестра. Получается, что… Божечки. Её взгляды, её лёгкие, будто случайные прикосновения к нему, её ревность, прикрытая игривостью… Это же не дружба. Это любовь. Недетская, отчаянная, и кажется, безответная.

Ну и как теперь туда идти? Как смотреть ей в глаза? Как играть эту глупую влюблённую деревенщину, когда за кулисами разворачивается настоящая драма?

— Подслушивать нехорошо, — нежный шепот прямо в ухо заставил меня вздрогнуть всем телом. Сара. Её губы почти коснулись моей мочки, а палец ткнул меня прямо в мякоть ягодицы — резко, точно, без предупреждения.

Мир тут же сомкнулся вокруг нас двоих и этого наглого касания. Я пришла в себя мгновенно, отпрянув от двери и прижав ладонь к месту, куда она ткнула. Жарко.

— Угу. Пойдём… — прошептала я в ответ, голос сорвался.

Сара посмотрела на меня с глубоким, почти материнским пониманием. Её взгляд будто говорил: «Я же говорила». Хотя она не говорила. Во всяком случае, вслух.

Ахико, стоявшая на шаг позади, смотрела на нас округлившимися глазами, явно не понимая, в чём дело. Но она промолчала, лишь нервно поправила прядь волос.

Мы вошли. Дверь со скрипом поддалась, впуская нас в полумрак зала.

Эмма и Мако уже шагали вглубь, к сцене. Эмма быстро, почти незаметно, провела пальчиком под глазом, смахивая следы. А на белой рубашке Мако, прямо на плече, темнело небольшое влажное пятнышко. От слёз.

— О, ключевая актриса и её группа поддержки! Приветики-пистолетики, девчонки! — как ни в чём не бывало прокричал нам Мако, его лицо расплылось в привычной широкой, солнечной улыбке. Но глаза… глаза были чуть припухшими.

— Привет! — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Следом за нами, буквально в спину, вошёл Горо. Он проскочил в дверь, лёгкой походкой направляясь к сцене.

— Все уже в сборе? Отлично! — буднично бросил он, даже не оборачиваясь. — Привет, младшие! Скоро начнём.

Эмма не смотрела на него. Она сделала вид, что увлечённо копается в своей сумке, стоявшей на её «режиссёрском» стульчике в первом ряду.

Мако тут же пошёл к Горо, начинать обсуждение сегодняшней сценки. Его смех прозвучал чуть громче, чем нужно.

— Ладно, Ю⁓! — Сара хлопнула меня по плечу. — Мы, наверное, на матах зависнем. Познакомлю Ахико с запахом пыли, пота и театрального закулисья, хэх.

Потом она наклонилась ко мне ближе, и её голос снова стал тихим, только для меня:

— А ты, солдатик, не забивай голову, ладно? Если что — ищи мой взгляд в тени. Чтобы… ну, ты поняла.

Поняла. Конечно, я поняла. Кивнула, чувствуя, как внутри что-то тёплое и крепкое сжимается вокруг трепещущего страха. Передала ей в руки свою сумку и направилась к сцене.

Сара и Ахико забрались на стопку матов у дальней стены.

Ахико — первая, неловко, почти падая, цепляясь за скользкую поверхность. Сара подпихивала её, придерживая за бёдра и талию. Ахико краснела, как раскалённая лампочка, но не сопротивлялась, принимая помощь.

Потом запрыгнула Сара, ловко, как кошка.

Они устроились там, как в ложе, достали печенье и холодный чай в бутылках. Две девочки в тени, моя личная группа поддержки и самая надёжная точка опоры в этом шатком мире. Милашки.

Я поднялась на сцену. Мако помогал мне вспомнить слова, его голос был бодрым. Горо уже напялил на себя свой дурацкий нагрудник самурая из фольги — для антуража.

Эмма села перед сценой, щёлкнула веером. Её взгляд скользнул по Горо, по его нелепому доспеху, и она тихо хихикнула.

— Начинаем, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, профессионально. Веер указал на Горо.

Тот вошёл в роль. Уставший самурай, вернувшийся с битвы. Его шаги стали тяжёлыми, плечи опустились. Он подошёл ко мне — его деревенской девушке, спасённой и тайно любимой.

Изображая влюблённый взгляд, я широко открыла глаза, стараясь вложить в них всю искренность, на какую была способна. Он начал свою речь — о подвиге, о спасении деревни, о том, что истинной мотивацией было снова увидеть меня целой и невредимой.

— О, великий самурай, наша деревня так благодарна тебе! — ответила я уже без запинок, чётко, вкладывая в слова благоговение, которое, как мне казалось, должна чувствовать моя героиня.

Он сделал шаг ближе, совсем близко, смотрел на меня пристально. Играл? Или…

Сказал свою финальную реплику — признание. Но слова до меня долетели как сквозь вату. В ушах загудело, сердце колотилось, как пойманная птица. Но по паузе, по его вопросительному взгляду, я поняла — моя очередь. Финал.

Сделала глубокий вдох. Взгляд сам полетел в тень, к стопке матов. Там, в полумраке, блеснули два знакомых огонька. Сара смотрела прямо на меня. Не ухмылялась, не кривлялась. Просто смотрела. Твёрдо, как якорь.

— Может быть… может быть, в честь перемирия мы вместе полюбуемся на цветущую сакуру? — произнесла я, и голос прозвучал удивительно мягко, почти шёпотом, но он нёсся через весь зал.

По сценарию, он должен был взять меня за руку и отвести под импровизированную сакуру. Её сейчас изображал Мако. Он отчаянно шатался, будто на ветру, вытянув руки с растопыренными пальцами над головой — ветви. И ртом издавал шум ветра: «Вшу-у-ух… вшу-у-ух…». Для погружения. Талантище. Даже сейчас, в самом эпицентре внутреннего урагана, это выглядело так нелепо, что уголки моих губ дрогнули.

Горо взял мою руку. Его пальцы были тёплыми, сухими, уверенными. Всего лишь лёгкое касание, предписанное сценарием. Он повёл меня под «дерево». Мы встали там, в нескольких сантиметрах друг от друга, лицом к воображаемому зрителю. Сцена была завершена.

Эмма схлопнула веер. Резкий звук, как выстрел, прокатился по тихому залу.

— Молодцы! — её голос прозвучал громко, с привычной режиссёрской командной интонацией. — Вот! Можете же, когда захотите! Если не считать некоторых… затупов… в остальном отлично получилось. Верю!

Она говорила о «затупах», но её взгляд был прикован только к Горо.

Мако, наконец, расслабился и опустил затекшие руки. Он был доволен.

Из дальнего угла донёсся сдавленный хихик и хруст печенья.

В луче заходящего солнца, пробивавшегося сквозь высокое окно, кружились мириады пылинок — золотые, невесомые, бесконечные.

Время словно замедлилось, застыв в этом кадре: мы на сцене, они в тени, она перед сценой с разбитым сердцем, он рядом, не подозревая ни о чём.

И где-то там, совсем скоро, суббота. Парк. Аттракционы.

Невысказанные слова.

Но сейчас — ещё отыгрыш.

И ещё.

Пока занавес не упал.

〰〰〰〰〰〰〰

Тёмный парк. Глубокий вечер. Дорога домой.

После долгой репетиции мы шли домой. Через парк находящийся рядом со школой. Мы решили пройти через него по обоюдному согласию, чтобы перекусить сладким мороженым из ларька на входе.

Воздух уже остыл. Мороженное мы доели. Фонари в парке — редкие, скупые, больше создавали островки света и колодцы тьмы между ними, чем освещали дорогу.

Мы шли кучкой, этаким весёлым, шумным островком. Мако что-то громко доказывал про баланс персонажей в новой игре, размахивая руками, Горо соглашался, а Эмма с улыбкой поправляла ему воротник рубашки. Ахико шла рядом со мной. Сара тащилась сзади всех, засунув руки в карманы и глядя под ноги.

И тут они вышли.

Из чёрной дыры между двумя скамейками. Трое в спортивных костюмах. Не старше нас, но в них была агрессия, которой не бывает у обычных школьников. Запах дешёвого табака и чего-то кислого ударил в нос раньше, чем они что-то сказали.

— О, компания! — растянул самый крупный, с бритыми висками. — Весело, да? А нам как-то скучно. Хэ-э-э. Развлеките!

Сердце у меня упало куда-то в ботинки и забилось там, мелко и противно, пуф-пуф-пуф.

Рука Ахико на моём рукаве вцепилась мёртвой хваткой, я почувствовала, как её всю затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Рядом Эмма резко замерла, её ухоженное лицо стало восковым, глаза — огромными от шока и неверия.

Мако, не моргнув глазом, шагнул вперёд, поставив себя между нами и тремя фигурами. Его обычно открытое, дурашливое лицо вдруг стало серьёзным, даже суровым.

— Эй, парни, не надо проблем. Проходим мимо, окей? У всех дела.

Горо встал рядом с ним, чуть сбоку, закрывая пространство. Его взгляд, обычно спокойный и немного уставший, стал твёрдым, как камень. Это был взгляд не испуганного школьника, а человека, который уже оценивал ситуацию. Он поднял руки ладонями вперёд — мирный жест, но в его позе не было ни капли уступчивости.

— Давайте без лишнего, — сказал он низко, голос звучал удивительно спокойно. — Просто разойдёмся. Никому не нужны неприятности.

Хулиганы фыркнули. Тот, что посередине, рядом с крупным, был худощавый, с зализанной чёлкой, он похабно ухмыльнулся, его глаза скользнули по Эмме, по её двум расстёгнутым верхним пуговкам рубашки, потом по мне.

— Аха... А мне нужно, — он сделал пол шага вперёд. — Особенно с такими феями. У-ля-ля. Давайте сюда ваши телефоны, быстро, и деньги на такси…

Мой взгляд, скользнув по напряжённым спинам парней, сам собой потянулся к Саре.

Её пальцы быстро встряхнули голову, растрепав чёлку так, что красные пряди упали на глаза, скрывая часть лица. Потом одной рукой она натянула капюшон своего чёрного худи. Тёмная ткань скрыла волосы, отбрасывая тень на скулы.

Она повернула голову. И посмотрела на меня.

В темноте под капюшоном зажглись два узких изумрудных огня. Это были не глаза, а сколы какого-то дикого, радиоактивного минерала. Криптонит. И ухмылка. Медленная, хищная ухмылка. Но сейчас в этой ухмылке не было юмора. Только леденящая, абсолютная готовность.

В её взгляде был монолог:

«Не двигайся. Не бойся».

И она пошла.

Просто сделала два шага вперёд, ровно за спинами Горо и Мако. Подняла руки и — не грубо, а с какой-то невероятной, уверенной силой — раздвинула их в стороны. Мако, удивлённый, отступил на полшага. Горо лишь резко обернулся.

Ещё шаг.

Теперь она стояла одна напротив троих. Но в её позе не было ничего от жертвы. Она была осью. Точкой, вокруг которой сейчас взорвётся мир. Она была ниже их на голову, а то и на две. Капюшон, тёмная одежда делали её похожей на призрака.

— Свалили, — прозвучало из-под капюшона с хриплым рычанием.

На секунду воцарилась гробовая тишина. Даже цикады, кажется, замолчали. Потом центральный хулиган, зализанный, фыркнул.

— Ого, какая злючка! А ну, подвинься, маленькая...

Он потянулся к ней рукой, явно намереваясь схватить за капюшон или толкнуть.

И всё завертелось с такой скоростью, что мой мозг едва успевал фиксировать кадры.

Выпад Сары вперёд был молниеносным. Колено — в пах первому. Резкий, глухой звук, и тот согнулся со стоном. Разворот корпуса, кулак, вложенный всем весом в солнечное сплетение второму. Тот захрипел, потеряв воздух.

Третий успел среагировать, кулак, тяжёлый и неуклюжий, пришелся Саре в бок. Я услышала глухой удар и её сдавленный выдох — не крик, а короткий, яростный хрип. Второй удар, уже от того, кто приходил в себя от удара в пах, пришёлся по плечу. Она отшатнулась, но не упала. Её ухмылка не исчезла. Она стала только шире, оскаленной, безумной.

— САРА! — закричала я.

— ОТ НЕЕ! — рявкнул Горо, и его тело, наконец сорвавшееся с места, врезалось в нападавшего, отшвыривая его от Сары. Мако, с лицом, искажённым гневом, которого я у него никогда не видела, бросился на того, кто сидел, и схватил его за куртку, подняв и отталкивая прочь, в темноту.

— Бежим! Бл.. отсюда! — завопил тот, что держался за пах, и, ковыляя, бросился в темноту. Двое других, подхваченные паникой, потащились за ним.

Через секунду их уже не было слышно.

Мако первым сорвался с места, подбежал к Саре, которая стояла, слегка согнувшись, одной рукой прижимая бок.

— Сара! — его голос дрожал. Он схватил её за руки, поворачивая ладони к свету фонаря, как будто искал на них ответ. — Чёрт... Откуда ты... Такие маленькие, а... как ты била?!

Потом двинулся Горо. Он повернулся к Саре, его глаза бегали.

— Сато! Ты… ты в порядке? Глупая! Зачем ты…

— Не твоё дело, семпай, — выдохнула она. Откинула капюшон. Чёлка прилипла ко лбу, слегка влажная. Она не смотрела на него. Она смотрела на меня.

Лицо Горо было бледным, но сосредоточенным.

— В полицию надо звонить. И тебя — к врачу. Может, ребро... — он уже доставал телефон.

Сара вырвала свои руки из ладоней Мако и резко, почти отчаянно, мотнула головой.

— Не надо. Никакой полиции. Никаких врачей.

Она сделала шаг назад, выпрямилась во весь рост, превозмогая боль, и посмотрела на Горо.

— У меня есть свой личный доктор. — голос её снова стал хриплым, но в нём появились знакомые нотки сарказма. — Отлично йодные сеточки рисует.

Не помню, как я подошла. Я остановилась перед ней, и мои руки, будто отдельные существа, потянулись к её лицу. Прикоснулась к её щеке — она была горячей, живой. Потом мои пальцы осторожно отодвинули чёлку, открывая эти зелёные, всё ещё горящие боевым огнём глаза.

Она сразу повернулась и пошла прочь от этого места, не оглядываясь. Мы, как загипнотизированные, поплелись за ней. Теперь она шла впереди.

Я шла рядом, не в силах вымолвить ни слова. Но, я ни капли не удивилась, что именно Сара... Хотя... Всё тело дрожало от паники. Горо так мущественно выкрикнул и толкнул хулигана, как настоящий самурай. Это было так красиво, так сильно. Высокий, мощный воин... Этот кадр то и дело крутился в голове. И где-то в груди.

Через несколько шагов Сара замедлила ход, наклонилась ко мне ближе.

— Видела, единорожка? — прошептала она так тихо, что звук едва долетел до меня сквозь звон в ушах. — Никто. Никогда. Тебя не тронет. Пока я жива.

И от этих слов, произнесённых сквозь боль и адреналин, по спине пробежали не мурашки. В её шёпоте не было бравады. Она была щитом с острыми клыками. И в этот момент, чувствуя её боль и её непоколебимость, я поняла, что ценю её даже такой.

Особенно такой.

Страшной.

Моей.

Горо, Мако и Эмма свернули к своим домам, их фигуры растворились в вечерних сумерках, оставив после себя только отзвуки обещаний «быть осторожнее» и «писать». Сара упрямо отказывалась от их сопровождения до наших домов.

Мы проводили Ахико до её крыльца. Она обернулась на прощание, её тёмные глаза в свете фонаря казались огромными, полными немого вопроса. Мы кивнули ей, и она скрылась за дверью, будто маленькая ночная птичка в своём гнезде.

Тишина.

Только наши шаги отбивали ритм по асфальту. Фонари отбрасывали жёлтые круги. Я шла, глядя под ноги, руки в карманах сжимались в кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Слова вырвались сами.

— Ну всё же… Зачем?

Голос сорвался на первом же слове.

Сара шла рядом, не замедляя шага. Её профиль в полутьме казался вырезанным из тёмного мрамора.

— Я же ответила.

— Ты ответила лозунгом! — уже громче, почти шёпотом-криком, вырвалось у меня. Схватив за рукав худи, я заставила её замедлиться. — Просто… я не хочу, чтобы ты рисковала...

Не дав мне договорить, она остановилась и повернулась ко мне. Её лицо было в тени, но глаза ловили отсвет далёкого фонаря — два холодных зелёных уголька.

— Буду, — сказала она просто, без интонации.

— Не надо! — воскликнула я. — Ты для меня так же дорога, как я для тебя! Ты понимаешь? Я не могу… я не переживу, если…

— Юдзу.

Одно слово. Произнесённое тихо, но оно перерезало поток моей паники, как нож. Она шагнула ближе, её руки всё ещё были в карманах, но её взгляд пригвоздил меня к месту.

— Даже если я понимаю это, — она говорила медленно, — я не могу по-другому. Я никогда не позволю… — она сделала паузу, и в тишине послышался скрежет её зубов. — Никогда не позволю никому даже смотреть на тебя с такой мыслью. Ты моя. Моё солнце. Моя дура. И я буду рвать глотки. Это не обсуждается.

В её голосе не было бравады. Это было законом её вселенной.

— Сара, ты невыносима! — я выдохнула, и слёзы, копившиеся всё это время, наконец предательски навернулись на глаза. — Я… я очень испугалась. А когда он тебя ударил… я чуть не описалась! Серьёзно! Меня всю затрясло, я думала…

И тут её маска дала трещину. Небольшую, едва заметную. Уголок её рта дёрнулся.

— Чуть не описалась? — она переспросила, и в её голосе пробилась знакомая, ехидная нотка. — Вот это да. А я‑то думала, у тебя железные нервы. Помнишь, как ты встала между мной и моим отцом, когда он орал? Ты тогда тоже описалась?

Тот день. Крики. Я, вся трясясь от страха, но заслонила её собой, потому что иначе он бы точно ударил. Я не помнила, что чувствовала тогда внизу живота.

— Нет, — честно ответила я. — Тогда я чуть не обкакалась. И я тогда боялась, что сердце выпрыгнет. Оно так колотилось…

— А сейчас? — она подняла руку и тёплым мизинцем, грубовато, смахнула слезинку, скатившуюся мне по щеке.

— Сейчас тоже. Оно до сих пор колотится. Хочешь потрогать? И от страха, и от… от того, какая ты дура.

Она усмехнулась. Коротко, беззвучно.

— А знаешь, что успокаивает моё колотящееся сердце? — спросила она вдруг, и её тон сменился, стал более задумчивым. Она отвела взгляд куда-то в сторону. — Когда ты рисуешь. Вот сидишь, высунув кончик языка, вся в своём мире. Шуршишь карандашом по бумаге. Или смешиваешь краски на палитре, и всё такое. Ты тогда становишься… точкой покоя. Абсолютной. Для меня. В этом хаосе, в этой сраной вакханалии, которая творится у меня в голове и вокруг, есть одна вещь, которая всегда имеет смысл. Ты за мольбертом. Ты создаёшь что-то прекрасное из ничего. Из хаоса линий, из клякс. И пока ты это делаешь, мир не может быть полностью долбанутым. Потому что в нём есть ты.

Она говорила это так тихо, так нежно, как будто признавалась не мне, а ночи. От этих слов у меня внутри всё перевернулось. Гнев, страх, паника — всё это смыло волной чего-то большого, тёплого и щемящего.

— Ты… — я не нашла слов. Просто краснея смотрела на неё, на её серьёзное лицо в полутьме. — Ты говоришь такие вещи…

— Потому что завтра я могу снова стать невыносимой саркастичной сукой, — парировала она. — А сегодня… сегодня я устала. И мне нужно было тебе это сказать. Чтобы ты знала. Ты — мой якорь, Юдзу. Мой смысл. А я… я твой щит. Поломанный, иногда слишком жестокий. Но твой. И это тоже имеет смысл. По крайней мере, для меня.

Она вытащила руку из кармана и протянула её мне, просто чтобы я взяла.

— Идём домой, дурочка. Мне холодно. И болит бок. Мороженого, кстати, не осталось дома? Надо будет компенсировать, чем-нибудь сладким. Ибо я герой. Герою положено.

Я посмотрела на её протянутую руку, на эту руку, которая только что наносила удары, а сейчас дрожала от усталости и боли. И я взяла её. Крепко. Её пальцы сжали мои в ответ — не больно, а твёрдо, по-хозяйски.

— Сайка, блин, — выдохнула я, и смех, и слёзы смешались в одном комке в горле.

— Вот именно, — она потянула меня за собой. — Блин. Идём.

〰〰〰〰〰〰〰

Дверь открылась с привычным щелчком, и нас встретил не только запах дома, но и тихое, ожидающее сияние из гостиной.

Картина, от которой у меня внутри всё ёкнуло и замерло.

Мама сидела на диване.

В своих «дорожных» лёгких брюках и строгой блузке, в которых она всегда выглядела одновременно такой красивой и такой далёкой. Рядом, на полу, стояла дорожная сумка. Тёмно-синяя, с потёртыми уголками. Сумка-призрак, сумка-предвестник. От одного её вида по спине побежал ледяной холод.

Она означала, что мамы снова не будет. Долго. А скоро и Сара уедет.

Пустота, которая начнёт зиять завтра утром, вдруг показалась бездонной. После всего, что случилось сегодня, эта тихая, бытовая картина стала последней каплей. Меня начала охватывать паника. Я замерла на пороге, застыв в нелепой позе с одной ногой в воздухе, так и не успев снять второй кроссовок.

Сара, сделав шаг вперёд, тут же обернулась через плечо. Заметила. Она видела эту картину сотни раз. Видела, как мама уезжала, и как я потом пыталась не показывать, как боюсь оставаться одна. Как по ночам, в тишине слишком большого дома, подступали слёзы.

И она, не говоря ни слова, ловко наклонилась, стащила с моей зависшей ноги второй кроссовок и отправила в мягкий полёт к его паре. А потом её пальцы щипнули меня чуть ниже талии, в то гибельное, щекотное место, которое она облюбовала.

Я вздрогнула, поймала её взгляд. Мне не хотелось ни шутить, ни огрызаться. Хотелось заплакать. Прямо здесь, в прихожей. И она видела это — по моим глазам, ещё влажным и распухшим от слёз в парке. Моё сердце уже колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет и останется биться на паркете.

— Эй, балбески, чего в прихожей застыли? — раздался из гостиной мамин голос, тёплый, но с лёгкой ноткой беспокойства.

Сара, не отводя от меня взгляда, ответила нараспев, с такой лёгкостью, будто мы и правда только что решали какую-то дурацкую проблему:

— Сейчас подойдём, мама Наоми, тут проблемки с фиолетовыми шнурками возникли, запутались в какой-то странный клубок!

Подавив комок в горле, я скинула пиджак. Сара на ходу стянула своё худи, и мы, оставив верхнюю одежду на вешалке, прошли в гостиную.

Мама просканировала нас взглядом — быстрым, цепким, аналитическим. Она видела всё: мои заплаканные глаза, её покрасневшие костяшки, общую взвинченность. Я плюхнулась на диван прямо рядом с ней, вжавшись в бок, как в детстве. Сара встала напротив нас, перед чёрным экраном телевизора, словно ожидая допроса.

— Мамуль, уже выезжаешь, да? — спросила я.

— Да, Юдзу. Вот хотела дождаться вас... — она положила руку мне на колено, но взгляд её не отпускал Сару. — Опоздайте вы ещё минут на десять — и прощаться пришлось бы уже по телефону.

— Простите, это у меня задержка... Ой, то есть, это! — Сара хлопнула себя по губам, поняв, что ляпнула, и это было так нелепо и смешно, что у меня к горлу подкатил спазматический смешок. — Заде... Задержались из-за меня, короче!

— У тебя? Задержка? — брови мамы поползли вверх, а в уголках губ заплясали знакомые чёртики. — Милая, ты же знаешь, что такое предохра...

— МАМ! — я пискнула так резко, что даже Сара вздрогнула. — Ну не начинай!

— Девочки, это же важно... — тон мамы стал ироничным, но в её глазах читалась забота.

— Да мы, точнее вот она, репетировала в своём дурацком кружке допоздна! — ворчливо договаривала Сара, отводя глаза. — В этот раз меня даже не покормили фастфудом.

— Беда, беда! — театрально покачала головой мама, и потом похлопала ладонью по дивану с другой стороны от себя. — Садись-ка сюда, солнышко. Не стой как на мушке.

Сара, после секундного колебания, послушалась, опустилась на диван, держа спину неестественно прямо.

И вот мы втроём сидим в тихой гостиной перед чёрным экраном, в мягком свете торшера.

Если приглядеться, в глянцевой поверхности телевизора можно было разглядеть наши расплывчатые, сбившиеся в кучку силуэты. Картина была достойная кисти — три фигуры, три судьбы, переплетённые в одном кадре перед неизбежной разлукой.

— Доченьки, — начала мама после паузы. — Не прощаемся, а говорим «до встречи», да?

— Да, мам... — пробормотала я, опуская взгляд на свои сплетённые пальцы.

— Юдзу, погуляйте эти дни как следует, — её рука легла мне на голову, и я невольно прикрыла глаза. — Проведите время вместе. Насладитесь этим моментом. И держи меня в курсе, всегда. В воскресенье, как посадишь Сару на поезд — позвони мне... как будешь готова поговорить.

Потом она повернулась к Саре. Та сидела, уставившись на своего плюшевого единорога под телевизором.

— А ты, Сара...

— А что я? Я ничего! — она буркнула автоматически, защитная реакция сработала быстрее мысли.

— ...А ты, Сара, просто помни, что у тебя есть мы, — мама перебила её мягко. — Даже там, в Осаке, первый экстренный номер для тебя — это я и Юдзу. Ты часть нашей семьи. Я не буду тут раздаривать сантименты, ты уже всё знаешь и так. Незачем. Просто... просто хотелось...

И тут её взгляд, будто луч прожектора, снова упал на покрасневшие костяшки Сары. Плавно поднялся к её лицу, затем перешёл на мои красные, опухшие глаза. Мама медленно, осознанно, перевела взгляд с одной на другую.

— Та-а-а-ак...

И случилось неожиданное.

Мама совершила манёвр, достойный мастера боевых искусств. Она резко откинулась на спинку дивана и в одно движение обхватила нас обеих за шеи, притянув к себе в неловкий групповой захват. Потом её ладони оказались у нас на макушках и принялись нещадно трепать наши волосы, сминая остатки причёсок.

— Ай, мамуль! Ты чего! — завопила я, пытаясь вывернуться, но она держала крепко.

— Опять, да?! — спросила мама уже без тени иронии.

Сара вырвалась первой. Она отодвинулась, села ровно и посмотрела маме прямо в глаза. Взгляд её был чистым, прямым и твёрдым, как у солдата, держащего ответ перед командованием.

— Мама Наоми, клянусь, Юдзу ничего не угрожало. Это я сама ввязалась в перепалку. Всё в порядке. Правда.

Мама отпустила и меня. Я откашлялась, поправила растрёпанные волосы.

— Я бы послушала эту историю во всех деталях... Но мне скоро выходить, — вздохнула она, глядя на обеих. — Надиктуйте потом в голосовом сообщении, хорошо? Со всеми... художественными подробностями.

— Х-хорошо. Наверное, — неуверенно ответила я, понимая, что отговорок не будет.

— Знаете, принцессы, — мама откинулась на спинку, и её лицо смягчилось, уносясь в воспоминания. — Когда-то мой покойный любимый муж, папа Юдзу, ещё до того как она у нас родилась, уезжал в командировки. Одна такая была на полгода... Я обещала ждать его, но он так боялся... По молодости думал, что такая красавица, как я, найдёт себе другого ухажёра, или другой ухажёр сам прицепится, а я не смогу отказать. Он боялся, что разлука, расстояние, другая среда — отдалят нас. Но ведь не отдалили. Потому что мы оба любили друг друга и осознавали это в первую очередь для самих себя... Это было важно. Понимаете разницу?

— Мама Наоми, это вы сейчас к чему? — приподняв бровь, спросила Сара с искренним недоумением, но в её глазах мелькнуло что-то внимательное.

— Да к этим вашим шнуркам в прихожей, — мама кивнула в сторону прихожей и положила ладонь на коленку Сары. — Запутанный клубок нельзя распутать рывком. Его нужно разматывать медленно, находя начало нити... А начало может быть где угодно. Даже в детской песочнице, знаете ли.

— Мам. Ничего же не понятно, ты вдруг заговорила на древнеяпонском диалекте? — возмутилась я, хотя в глубине души чувствовала, куда она клонит. Это была её последняя, очная попытка вселить в нас уверенность перед бурей разлук.

— Иногда кажется, что мы не связаны нитью, а запутались в одном клубке... — тихо, почти про себя, сказала Сара, не отрывая взгляда от единорога. — И чем больше я пытаюсь выбраться, тем туже затягивается узел.

— Мои девочки, — мама встала, и мы тут же поднялись вслед за ней. Она взяла свою сумку. — Я буду скучать. И, как я сказала уже, не прощаемся.

На улице точно по расписанию засигналило такси.

Мама поцеловала каждую из нас в нос. В нос! Потом она обернулась на пороге, бросила на нас последний взгляд, полный любви, тревоги и безграничной веры в нас, и вышла.

Дверь закрылась за ней с тихим, но таким громким в тишине щелчком.

Мы стояли посреди гостиной, слушая, как затихает шум двигателя за окном. В доме снова стало очень тихо.

Сара первой нарушила молчание. Она вздохнула, сгорбила плечи, будто сбросив с них невидимый груз официальности.

— Ну что, командир убыл. Остались мы, два рядовых бойца, — сказала она, и в её голосе снова зазвучали знакомые нотки лёгкой издёвки. — И у одного из бойцов ранение, пора на боковую.

И, протянув мне руку, она повела меня наверх.

Мы поднялись в мою комнату.

Слова кончились. Теперь оставалось только тихое совместное дыхание.

Я уже успела переодеться в старую растянутую майку и мягкие шорты. Ткань была уютной, как вторя кожа. А Сара только начинала. Она стояла посреди комнаты, её силуэт в сумеречном свете из окна казался хрупким и несгибаемым одновременно.

Я сидела за столом, перед чистым листом скетчбука. Пальцы сами тянулись к карандашам, хотела нарисовать нас троих в экране телевизора, или Горо толкающего обидчика, или ночные огни парка. Не знаю. Мозг был пуст, отказываясь рождать образы.

Так что, вместо этого я просто наблюдала. Наблюдала за ней, как она медленно начинает расстёгивать пуговицы на своей школьной рубашке.

Она стянула рубашку с плеч, и она упала на пол белым призраком. Под ней оказался простой чёрный лифчик из плотной ткани и школьная юбка, уже немного расстёгнутая на боку. И тогда я увидела.

Свежий, багровый синяк. Не просто пятно — отчётливый, зловещий отпечаток кулака на её ребрах, чуть ниже груди. Кожа вокруг была воспалённой, красно‑фиолетовой. Воздух в комнате на мгновение стал тяжелее и моё сердце сжалось.

Она могла отшутиться, могла отмахнуться, могла сказать, что не больно, но этот синяк кричал громче любых слов.

Я даже не думала спрашивать.

Вместо этого я беззвучно встала, подошла к полке, где в коробке лежали мои художественные сокровища, и достала оттуда маленький флакончик и тонкую кисточку. Паста для боди‑арта, смывающиеся чернила. Для временных тату, для весёлых рисунков на руках перед фестивалями… Для преображения.

Я подошла и опустилась на корточки прямо перед Сарой, которая уже присела на край моей кровати.

— Дай‑ка сюда, — тихо сказала я, и мой голос прозвучал странно спокойно в собственных ушах.

— Что? — её голос был хриплым, усталым.

— Закрой глаза.

Она посмотрела на меня. В её зелёных глазах плескалась целая буря — усталость, боль, злость, растерянность. Потом она медленно, будто с огромным усилием, опустила веки. Подчинилась. Сдалась моему странному приказу.

Встряхнув флакончик, щёлкая шариком внутри, я открыла его. Запах слегка химический, сладковатый.

Окунула тончайшую кисточку. И коснулась её кожи.

Первое прикосновение заставило её слегка вздрогнуть, тело напряглось, мышцы живота подёрнулись. Я сделала вдох и выдох, стараясь дышать ровно, спокойно, как бы передавая это спокойствие через кончик кисти. И начала рисовать. Не вокруг синяка, а прямо поверх него. Преображение. Алхимия, превращающая боль в нечто иное.

Сара опёрлась руками позади себя о матрац, слегка откинувшись, открывая мне больше пространства на своих ребрах. Её грудь поднималась и опускалась, живот чуть вздымался с каждым вдохом. Кисть скользила по горячей, живой коже. Иногда от прикосновения щетинок её тело слегка содрогалось — от щекотки? От чего‑то ещё?

Под моими пальцами рождался не величественный, а смешной, пухлый, мультяшный единорог. Он сидел в позе лотоса, с глупой блаженной улыбкой, одним копытом подпирал щёку, словно размышлял: «Ну и дела, какой неловкий синяк! Совсем не к месту». Рог у него был закручен в тугую спираль, точь‑в‑точь как на её чехле для телефона. Сиреневое тельце, голубая грива, розовые пятнышки на боках и крошечная золотая корона набекрень.

Рисовала, полностью погрузившись в процесс. Мир сузился до кончика кисти, до её дыхания, до багрового фона, который постепенно превращался в сказочное существо. Наконец, я поставила последнюю точку — блестящую звёздочку в уголке глаза единорога.

Отложила кисть. Наклонилась и осторожно подула на рисунок, чтобы он быстрее высох. Моё дыхание обдало её кожу тёплой струйкой, и она снова вздрогнула.

— Готово, — прошептала я.

Сара медленно открыла глаза.

Сначала она просто смотрела вниз, на своё ребро. Её лицо было каменным, невыразительным. Потом её губы дрогнули. Снова. Из её горла вырвался странный звук — типа смех, но сдавленный, ломающийся посередине. Она смотрела на этого дурацкого, невозмутимого единорога, прикрывающего её боль. Тихий, робкий смех, который быстро набрал силу, превратившись в настоящий хохот. Он сотрясал её тело, заставляя единорога на коже будто подпрыгивать. Смех перешёл в слёзы — молчаливые, солёные потоки по щекам. А слёзы снова сменились смехом. Она смеялась над абсурдом, над болью, над тем, что её синяк теперь — самый философский и глупый единорог на свете.

— На утро рисунок смоется, — философски заметила я, отползая на пятую точку и усаживаясь на пол напротив неё. — Но чувство — останется.

Она вытерла тыльной стороной ладони мокрые глаза, всхлипнула и снова уставилась на своё ребро.

— Жаль, что смоется. Мне нравится! — в её голосе, сквозь всю хрипоту, пробивалась настоящая, искренняя улыбка.

— Правда? Ничоси… — удивилась я, не ожидая такого откровенного одобрения.

— Правда! — она ткнула пальцем в направлении единорога, и её глаза блеснули редкой, незащищённой искоркой. — Я бы никогда не додумалась… вот так исцелить синяк, доктор Нэкогава!

— Ты исцеляла мою коленку игрой в крестики‑нолики йодом на бедре, — спокойно напомнила я, убирая кисточку и флакончик на стол. — Это почти то же самое.

Она всё ещё любовалась рисунком, её пальцы осторожно, почти нежно, вибрировали в миллиметре от кожи, не касаясь её.

— Знаешь… сфоткай! — вдруг приказала она, снова ткнув пальцем в свой живот.

— Ряльно? Ты разрешаешь мне самой тебя сфоткать? — я не поверила своим ушам.

— Да, да! Только крупно! Чтобы без юбки, лифчика и уж тем более лица! — она бормотала, и привычная ухмылка, кривая и озорная, снова поползла на её губы. — Хотя… если сильно хочешь, можешь зацепить в кадре немного груди. Я разрешаю.

Я тут же сорвалась с места, схватила свой телефон с тумбочки. Разблокировала экран — пароль, день её рождения. Приблизилась к ней, как снайпер, занимающий позицию. Прикусила кончик языка, который всегда самовольно вылезал наружу в моменты предельной сосредоточенности.

Прицелилась.

Щёлк.

Звук затвора был громким в тишине. Щёлк. Сменила ракурс, чтобы поймать свет от лампы. Щёлк. Ещё. И ещё. Я ловила каждый изгиб, каждую линию, каждый оттенок красок на её коже.

— Хватит уже! Пха‑ха‑ха! — захохотала Сара, и её смех был уже чистым, без слёз. Она вытянула руку и ловко выхватила телефон у меня из пальцев.

— Ладно, ладно, всё! — захихикала я в ответ, запрыгивая на кровать рядом с ней.

Мы повалились на спину плечом к плечу. Сара подняла руку с телефоном над нашими головами, её пальцы ловко нашли кнопку. Щёлк. Ещё одно совместное селфи. Нас, валяющихся вот так, измятых, с размазанной косметикой, с синяками (теперь замаскированными под искусство), после такого дня. Наше отражение на экране было странным, уставшим, но… целым.

Потом она открыла галерею и начала листать серию крупных планов. Рисунок на её ребре в деталях. Её взгляд стал задумчивым, почти нежным.

— Знаешь, — начала она тихо, глядя на экран. — Я сделаю такую татуировку. Не удаляй фото. Пригодится как эскиз.

— Чаво? — я приподнялась на локте, смотря на неё с искренним изумлением.

— Что слышала. Тату. Татушку. Татушечку, — она растягивала слова, играя с ними. — Прям тут, прям такого же, один в один. Не сейчас. Позже… Но обещаю — сделаю.

— Сара, блин. Это же… — я попыталась возразить, найти рациональные доводы.

— Ничего, — она перебила, и её голос стал тише, серьёзнее. Она смотрела не на меня, а на экран, на застывшего единорога. — Это всего лишь уродливое тело. А с этим единорогом… оно становится сказочным. Ну, мне так кажется…

— Не уродливо оно! — вспыхнула я и, не думая, наклонилась и громко чмокнула её прямо в живот, рядом с нарисованной мордой. Чмок! — Не смей так о себе!

— Муа‑аха! Щекотно, дура! — она захихикала, скорчившись и пытаясь увернуться, но в её смехе уже не было прежней горечи. — Ладно, не буду так говорить. Но тату всё равно сделаю!

Мы так и остались валяться — она, разглядывая фотографии, я, уставившись в потолок.

Мы стирали события этого сумасшедшего дня, снова делая его таким, каким сами хотели. Превращая страх в смех, боль — в рисунок, а память о синяке — в обещание будущей татуировки.

В этом и была магия.

Но не в пастельных чернилах, не в тонкой кисточке, не в гипотетической татуировке.

А в нас самих.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject