Конец поездки.

Вот и подошла к концу наша великая школьная поездка.

Для кого-то — калейдоскоп впечатлений, духовный рост и тысяча селфи на фоне храмов.

Для кого-то — просто смена декораций.

А для меня… Мой личный Киото оказался тиглем, где сплавились страх, кровь и обжигающий до слёз взгляд в темноте.

Но… если честно, после той ночи в онсэне… Не полегчало. Нет. Груз не испарился. Но дышать, чёрт возьми, стало чуть свободнее. Хотя бы на время возвращения. Хотя бы на эти несколько часов пути, пока поезд не примкнёт нас обратно к привычным рельсам повседневного ада.

Новая реальность? Бред собачий. Всё то же самое. И в то же время… Всё иначе. Потому что теперь я знаю: есть человек, который видит. И от этого знания не спрятаться. Чёрт с ним, со всем.

Проснулась я на среднем футоне. В ушах стоял гул — отзвук смеха, хлопка пощёчины, бормотания ниндзя. Коридор за дверью оживал суетливым шепотом и шагами — стадо готовилось к исходу. Луч солнца, наглый и мерзкий, пробился сквозь щель и прицельно лег мне на щеку, будто тыкая пальцем: «Вставай, идиотка».

С левой стороны, свернувшись калачиком в своём одеяле, спала Ахико. Может, она специально переползла с центра, спасаясь от этого солнечного диктата? Умница. Справа… Справа на меня уже смотрели. Не спали. Не отводили взгляда.

Эти карие глаза, обычно такие мечтательные, сейчас были просто… спокойными. Они видели меня с пластырем, с растрёпанными волосами, с синяком под майкой — и не пугались. В этом, наверное, и была вся разница. Раньше она боялась за меня. Теперь, кажется, просто видела меня. И это было страшнее и ценнее любой жалости.

— Утречко, Сайка, — её шёпот был тише шелеста сакуры.

— Утречко, Ю⁓, — мой голос прозвучал хрипло, будто я всю ночь не дышала.

Мы молча поднялись, совершили утренние ритуалы — умывание, чистка зубов, переодевание в дорожную форму. Движения были синхронными, выверенными годами совместного быта, но между нами висела новая, невесомая паутина — паутина знания. Она не мешала двигаться, лишь слегка покалывала кожу.

В столовой царила сюрреалистичная смесь эмоций.

Последний завтрак в рёкане пах не только мисо-супом и жареным лососем, но и тоской по дому, ностальгией по только что закончившемуся приключению и детским восторгом нашего личного гида Катаямы, который, кажется, готов был тут же развернуть новую экскурсию.

Учителя толкали прощальные речи. Слова о «сплочении коллектива» и «духовном обогащении» пролетали мимо ушей, как надоедливые мухи. Моя тарелка оставалась почти полной. Аппетит сбежал вместе с адреналином прошлого дня и осел где-то под рёбрами.

Юдзу, сидевшая теперь рядом, наоборот, ела с сосредоточенным видом. Её вилка аккуратно отделяла рис от рыбы. Я наблюдала за этим ритуалом секунду, две, а потом машинально, не думая, переложила ей свой кусок тамагояки — пушистый, сладковатый омлет, который она всегда любила.

Она замерла, вилка застыла в воздухе. Потом медленно подняла на меня взгляд. Не на руки, не на еду — прямо мне в лоб, туда, где под пластырем пряталась ссадина.

— Что? — спросила я, пытаясь поймать её мысль, но в её глазах плавала только мягкая, невысказанная тревога.

— Погоди-ка…

Она отложила вилку. Её пальцы, тёплые и уверенные, потянулись к моему лицу. Я не отстранилась. Она аккуратно поправила края пластыря на брови, который отсырел за ночь и начал отклеиваться. Перед моим взглядом мелькнул её фиолетовый браслет, стало теплее.

— После завтрака нужно будет приклеить новый, ладно? Этот влажный и отлипает.

— Ладно, босс… — пробормотала я, набивая рот рисом.

— А тебе идёт этот пластырь… С-Сара… — тихо добавила Ахико, выглядывая у Юдзу из-за плеча, как робкий зверёк из норы. Её глаза были огромными и серьёзными.

— Спасибо, кэп, но я всё равно предпочла бы без него, — парировала я, но без привычной колкости.

Напротив нас, за длинным столом, устроились старшие. Мако был непривычно тих, лишь его взгляд то и дело находил Ахико, а она, краснея, опускала глаза в тарелку. Горо, отодвинув чашку, слегка наклонился вперёд.

— Классно провели вечер. Надеюсь, вы хорошо запомнили дорогу к тайному логову?

— Запомнили, семпа-а-ай, — звонко ответила Юдзу, нарочито растягивая последний слог, как будто проверяя старый механизм.

Улыбка на лице Горо дрогнула. От чего-то вроде… смущения. Эмма, сидевшая рядом, тут же заметила это. Я не видела, но почти физически ощутила, как её колено под столом находит колено Горо — нежный, но властный тычок. Маркер территории. «Моё».

И что?

Всё изменилось. И ничего не изменилось.

Мы с Юдзу не говорили о вчерашнем. Не говорили о синяке, о балконе, о взгляде, пронзившем темноту. И, наверное, никогда не заговорим. Зачем? Наша связь переросла слова. Она стала тяжелее, плотнее, страшнее любого разговора. Она теперь доказывалась не болтовнёй, а телом, брошенным под удар, и молчанием, полным смысла.

Страшнее...

За завтраком Эмма, поправив прядь своих платиновых, шёлковых волос (от которых пахло дорогим салоном и легкомыслием), первой озвучила общую, щемящую ноту:

— Грустно немного, да? Я имею в виду, что это наш последний учебный год.

— Да, есть такое, — подхватил Мако, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, взрослая грусть.

— Мы уже во всю строим планы на жизнь после школы, — Горо обвёл взглядом нас, младших, и его глаза на миг стали какими-то далёкими, чужими. — А у вас всё ещё впереди. Не грустите вы так.

— Мы и не грустим, Миура, — отбила я, и мой голос прозвучал плоским, как доска. — Просто констатируем факт.

— Ну разве что чуть-чуть, — робко добавила Ахико, и её «чуть-чуть» прозвучало так искренне, что стало грустнее любой громкой декларации.

— Давайте проведём этот учебный год так, чтобы он запомнился нам на всю жизнь… — неожиданно тихо сказала Юдзу. Она не смотрела ни на кого, ковырялась вилкой в рисе, будто выкапывала эти слова откуда-то из самого дна.

— И то правда! — тут же, будто спасая момент от излишней серьёзности, вскричал Мако. — Впереди же куча всего! Ваш конкурс рисунков, летние каникулы, фестиваль, спортивные соревнования… А мы с кружком готовим супер-номер!

— Да, всё ещё впереди, — кивнул Горо, и его улыбка вернулась, но стала какой-то… музейной. Красивой, но принадлежащей уже другому времени.

Сборы, вынос чемоданов, давка в холле — всё это прошло в тумане автопилота.

Настоящее осознание конца пришло только у поезда. Гулкие шаги по перрону, прохладный ветер, пахнущий уже не холмами Киото, а металлом и машинным маслом. Мы с Юдзу уже заходили в вагон, как мой взгляд, словно наведённый радаром, поймал их.

В стороне, в тени от навеса, стояли двое.

Кагава-сенсей — наша «Железная леди» в облегающем строгом костюме, с серебряной гривой волос и губами, подкрашенными тёмной, почти траурной помадой. Она казалась выше Такуми, даже без каблуков — её осанка была вызовом. И она наступала. Говорила резко, отрывисто, её руки вычерчивали в воздухе острые, рубящие жесты. Такуми-сенсей стоял, скрестив руки на груди. Его поза говорила о терпении, но плечи были напряжены. Он изредка что-то парировал, его голос я не слышала, но видела, как он качает головой.

И вдруг — он заметил меня. Его взгляд, обычно такой понимающий, на миг встретился с моим, и в нём мелькнуло что-то… неудобное. Почти виноватое. Он тут же, резко, отвернулся, будто я была частью той самой проблемы, которую ему выговаривала Кагава.

Финальный аккорд в их дуэте поставила она и не словами. Топнула ногой. Не по-детски, а так, что её бедро в идеально сидящих брюках резко подалось вперёд, а линия ягодиц напряглась и очертилась под тканью. Жест был настолько отточенно-сексуальным и одновременно яростным, что на секунду завораживал. Тьфу, то есть, тревожил. Глубоко. Такуми, словно получив последнюю команду, развернулся и пошёл к нашему вагону уже не учителем, а каким-то… поникшим солдатом, отступающим с поля боя.

Что они обсуждали? Нарушение режима? Мою рану? Неважно. Но это щёлкнуло внутри.

Мы зашли в вагон.

Хаос рассаживания, смех, крики. Ахико устроилась с Катаямой — у них хватило бы тем для разговоров до самого Токио. Я, застыв в проходе, бросила взгляд в соседний вагон, где кучковались старшие. Там стояла Эмма. Ждала, пока Горо протиснется к месту. Она увидела меня. Её губы растянулись в улыбке, и она подмигнула. Изящно, игриво помахала тонкими пальцами, а потом сделала тот самый, универсальный жест: приложила воображаемую трубку к уху. «Звони, дорогая. Мы на связи».

«Само собой, на связи, балда ты белобрысая», — прошипела я про себя, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.

Опустилась на сиденье рядом с Юдзу. Она уже уставилась в убегающий за окном пейзаж, в ушах у неё белели проводные наушники. Её профиль на фоне мелькающих телеграфных столбов был сосредоточенным и немного печальным.

Не говоря ни слова, я протянула руку, взяла её правый наушник и вставила себе в ухо. Она не вздрогнула. Не удивилась. Просто медленно перевела взгляд с окна на меня. Сначала в глаза — глубоко, будто проверяя что-то. Потом на мои губы, сложенные в улыбку без зубов — полуциничную-полунежную, на один бок. И тогда её собственные ресницы мягко, почти неслышно, хлопнули. Раз. Как шлюз, закрывающий шум мира.

Она достала смартфон, написала маме: «Выезжаем». Ответ пришёл почти мгновенно: «Счастливой дороги ВАМ». Заглавные буквы «ВАМ» будто обнимали нас обеих.

— Этот альбом? — спросила она тихо, развернув на экране обложку какого-то инди-коллектива.

— Любой, Ю⁓, — кивнула я, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза.

Музыка хлынула в уши — меланхоличная гитара, тихий вокал.

Поезд набирал скорость, увозя нас от храмов и балконов, от синяков и взглядов в темноте. Мы сидели, плечом к плечу, слушая одну мелодию, глядя в одно окно, где прошлое уже сливалось в размытые полосы, а будущее лежало где-то там, за поворотом, в тумане.

И в этой качающейся, звуконепроницаемой капсуле времени, наконец, наступила наша тишина. Та, что бывает после. После битвы. После признания. После того, как все карты сданы в открытую, и играть уже не в что, кроме как в саму эту жизнь.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject