Настоящее творчество.

Тишина ночи была бархатной, будто кто-то обернул мир в чёрный ватин. Только скрип половиц под моими босыми ногами и лёгкий хруст бумаги нарушали этот покой. Я снова стояла перед мольбертом. Опять.

Прошлая ночь показала мне, что есть вещи важнее портретов и конкурсов. Живой, хрупкий человек, в кровати за моей спиной, сжимающий в кулаке ключ от моего дома как амулет. Она забрала свои вещи, пересекла черту.

И мой долг — быть на этой стороне черты вместе с ней.

Поэтому сегодня вечером я даже не пыталась притворяться, что сплю. Как только её дыхание стало глубоким и ровным (спасибо поглаживаниям по волосам — этот ритуал работал безотказно), я осторожно выскользнула из-под одеяла и направилась к столу.

На мольберте по-прежнему стоял наполовину законченный портрет Горо. Контуры его лица, плеч, даже складки на рубашке — всё было технически безупречно. Но глаза… глаза оставались пустыми. Брала уголь, водорастворимый карандаш, даже попробовала масляную пастель. Ничего. Кисть будто натыкалась на невидимую стену.

С досадой я сняла холст с подрамника и прислонила его к стене, на его место водрузила большой лист ватмана. Не для портрета. Для чего-то другого. Моя рука сама потянулась к самой грязной банке с водой, где плавали остатки ультрамарина, умбры и киновари. Обмакнула широкую щетинную кисть и швырнула её на бумагу.

Потом ещё. И ещё.

На белой плоскости расползались сине-фиолетово-красные кляксы. Они не изображали ничего. Это был просто выплеск — того беспокойства, что сверлило мне живот с тех пор, как мама положила трубку после разговора с её матерью.

Глядя на этот хаос, я откинулась на спинку стула. И вдруг, сквозь беспорядочные мазки, мне привиделся не идеальный Горо-семпай. А тот самый, живой. Добрый, немного потерянный, с усталой улыбкой, когда он говорил о работе. Парень, который краснел, оказавшись между Сарой и Эммой. Который терпеливо объяснял мне азы управления в видеоиграх.

Чувствую ли я что-то к нему?

Да. Определённо.

Какое-то тёплое, светлое чувство.

Но что чувствует он?

Эта мысль заставила меня ёкнуться. Его приглашение в парк… Было ли это просто вежливостью выпускника? Или чем-то большим?

Мозг, уставший от бессонницы и эмоциональных качелей, отказался выдавать ответы. Закрыла глаза... перед веками поплыли другие картины: её зелёные глаза, прищуренные в усмешке; её пальцы, сжимающие моё бедро в момент ярости; её спина, заслоняющая меня от всего мира; моя мама, воюющая за нас; Горо, делающий комплимент моему творчеству; Ахико, краснеющая от шутки Мако…

С громким вздохом я встала, погасила настольную лампу и поплелась к кровати. Аккуратно, чтобы не разбудить, устроилась под одеялом. Небо за окном уже серело на востоке. Сознание сопротивлялось, цепляясь за обрывки мыслей, но тело, измученное, взяло верх. Я провалилась в тяжёлый сон минут на шестьдесят.

Этого едва хватило, чтобы утренний свет в окне не показался пыткой.

〰〰〰〰〰〰〰

На кухне пахло кофе, свежими тостами и тем уютным хаосом, который создала мама, собираясь на встречу с коллегами. Солнечные зайчики прыгали по кухонному столу. Сара, уже одетая в юбку и белую рубашку, полностью готовая к школе, сидела, уставившись в свою тарелку, будто разгадывала в узорах из хлопьев стратегию на предстоящий день.

Я, тоже уже одетая к школе, попыталась запустить наш обычный утренний механизм.

— Так, сегодня на истории обещали тест про период Хэйан, все конспекты проверила? — спросила я, намазывая тост маслом.

— Так точно. Подкрепление в виде шпаргалок на салфетках также заготовлено, — отозвалась Сара, но голос её был плоским.

Мама была ещё в своей домашней пижаме с фартуком поверх, но волосы уже были убраны в строгий пучок. Она бросила на Сару быстрый, оценивающий взгляд, но ничего не сказала, лишь долила себе кофе стоя у плиты.

И в этот момент зазвонил её телефон. Мама вздохнула, отложила кружку и достала из кармана смартфон.

— Алло? Доброе утро, — её голос был спокойным, профессиональным, как всегда. Пауза. — Да, она у меня, конечно, как я и говорила.

Сара перестала даже делать вид, что ест. Её взгляд вонзился в спину мамы.

— Не получается убедить его прийти седьмого числа? — голос мамы стал твёрже. — Так не пойдёт, Кимико. Это ваш долг. Твой долг.

«Кимико». Имя матери Сары. У меня похолодели кончики пальцев. Я украдкой посмотрела на Сару. Она сидела, не шелохнувшись, но я увидела, как мелко, почти невидимо задрожала её нижняя губа.

— Поговорить с Сарой? — мама Наоми бросила быстрый взгляд на нас и вдруг подняла указательный палец к губам, давая знак молчать. — Знаешь, они только что вышли в школу… Да, я передам.

Мама слушала ещё несколько секунд, и её лицо постепенно темнело.

— Ты сама-то как? — спросила она, и в голосе прозвучала тревога. Резкая пауза. Её глаза расширились. — Что?.. Я же говорила тебе, бездействие добром не кончится… Чем я могу помочь? Ладно, созвонимся. Пока.

Она положила трубку на стол рядом чайником и повернулась к нам. Её взгляд встретился с взглядом Сары — напряжённым, выжидающим, полным немого вопроса.

Но Сара не стала ждать ответа. Она встала так резко, что стул отъехал с противным скрипом. Молча, не глядя ни на кого, схватила свою сумку, висевшую на спинке стула, и вышла из кухни. Через секунду мы услышали глухой хлопок входной двери.

Мама закрыла глаза, провела рукой по лбу.

— Юдзу, — сказала она тихо, но чётко. — Иди за ней. Будь рядом. На тебе сейчас большая ответственность, дочь. А вечером уже поговорим.

Даже не кивнув, я рванула с места, влетела в свою комнату, схватила сумку и огромную, неуклюжую папку с портретом Горо (планировала дорисовать). Через две секунды я уже выбегала из дома, едва успев крикнуть «Я побежала!» в сторону кухни.

〰〰〰〰〰〰〰

Нагнала её не на обычной дороге, а возле детской площадки — нашего старого «плацдарма». Но Сара была не на качелях или горке. Она сидела в глубокой тени у старого покосившегося забора, за густым кустом, откуда её не видно с тропинки. Наш личный «секретный бункер».

Подошла и присела рядом на холодный, пыльный бордюр. Она сидела, поджав колени к подбородку, руки вытянуты вниз и между её пальцами тлела сигарета. Дым струйкой уходил в листву, растворяясь в утреннем воздухе.

— Прям с утра, Сара? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Она тихо затянулась и выдохнула, не глядя на меня.

— Думала, будет проще. Но хер там. Малейший триггер… и меня всю трясёт. Как будто сейчас придут и отнимут ваши ключи. И вернут обратно. В клетку.

Её голос был низким, лишённым всего — даже привычной горечи.

Моё сердце сжалось. Я придвинулась ближе, так, чтобы наши плечи соприкасались.

— Во-первых, я тебя не отдам. Никогда. Во-вторых, — я сделала усилие, чтобы в голосе появились знакомые ей нотки лёгкого ворчания, — тебя опять мятными конфетами набить, что ли? По пути в школу зайдём в конбини, а то будешь вонять как пепельница до конца дня.

Она слабо хмыкнула, но это был не смех. Просто короткий, безрадостный звук. Докурила и тщательно затоптала окурок о землю.

— Ладно. Погнали.

Сара встала, поправила уже запылившуюся юбку, смахнула невидимую пыль с воротника и взяла свою школьную сумку. Глубоко вдохнула и теперь уже посмотрела на меня. Я лишь поправила на плече лямки сумки и большой папки с рисунком и махнула головой в сторону тропинки.

Мы зашагали в сторону школы.

Тишина между нами была тяжёлой, как будто звенящей. Так мы прошли несколько минут. Не выдержав, я спросила, глядя перед собой:

— Сайка… есть что-нибудь такое, чем я могла бы тебя… отвлечь? Помочь тебе хоть как-то?

Она шла рядом, и ещё минуту длилось только шуршание нашей обуви по гравию у обочины. Потом она ответила, и её голос прозвучал отстранённо:

— Юдзу. А есть что-нибудь такое, чем я могла бы тебе помочь с портретом? — она кивнула на мою неповоротливую папку. — Нету, видишь. У каждого из нас свои проблемы. Свои стены, о которые мы бьёмся.

Её слова ударили больнее, чем я ожидала. Не из-за правды, а из-за той отчаянной изоляции, которая в них звучала.

— Это общие проблемы, — прошептала я. — Наши.

Сара на секунду остановилась.

Потом тяжело вздохнула, и её плечи наконец-то слегка опустились.

— Да. Прости. Ты права… — она потёрла переносицу, и в этом жесте было столько усталости, что мне захотелось просто обнять её и стоять так, не двигаясь. — Просто… этот звонок. Он вернул всё на круги своя. Будто ничего и не менялось.

Ничего не сказав, я просто взяла её за руку — быстро, прежде чем она успела сообразить. Её пальцы были ледяными, сжала их в своей ладони, пытаясь согреть, и мы пошли дальше, уже рука об руку. Она не сопротивлялась. Лишь изредка большим пальцем нащупывала мой фиолетовый браслет, как будто раз за разом проверяя, на месте ли он.

〰〰〰〰〰〰〰

В классе было почти тихо, если не считать шёпот, то и дело возникавший то тут, то там, и шуршание тетрадей. Сара, сидевшая передо мной, вроде была бодрячком — в её обычном определении этого слова. То есть, растеклась по парте, как жидкий белок, но активно слушала. Ахико ещё более активно что-то конспектировала, почти уткнувшись носом в тетрадь.

На уроке литературы Такуми-сенсей казался собранным, но внутри него, как в спящем вулкане, чувствовалось напряжение. Его фирменный облик не потерпел изменений — всё та же чёрная жилетка, серебристая щетина. Он говорил о подготовке к летним каникулам, и его голос был ровным, учительским.

— Участникам конкурса рисунков напоминаю: завтра — последний день сдачи работ. Приносите в кабинет искусства. Не опаздывайте.

Мой желудок совершил болезненный кульбит. Йок. Завтра. Я украдкой взглянула на свою папку. Там лежал только хаос на ватмане и незаконченный портрет. Какой завтра? А, ну да… Завтра.

— Также после каникул, — продолжал Такуми, — школа начинает активную подготовку к летнему фестивалю. В этом году — театр под открытым небом. От нашего класса требуется помощь в организации. Участие на сцене — по желанию.

Он взял журнал, и его взгляд скользнул по рядам, задерживаясь на нас с Сарой и на Ахико. Кажется, он что-то задумал…

— Андо, Сато, Нэкогава — вы зачислены в группу по оформлению сцены и общего дизайна мероприятия. Надеюсь на вашу креативность и… исполнительность.

Ахико тихо пискнула. Сара лишь едва заметно кивнула, отвернувшись к окну.

А у меня в голове закрутилась новая мысль: оформление сцены… Может, это даже интересно.

Если, конечно, к тому моменту наш мир не развалится на части.

Такуми-сенсей, наверное, специально записал нас троих. Не просто так. Чтобы что? Чтобы отвлечь? Поддержать? Вовлечь нас в школьную жизнь?

〰〰〰〰〰〰〰

Обеденный перерыв мы провели на нашей старой скамейке во дворе — той, где когда-то начались мои робкие разговоры с Горо. Как будто прошла целая вечность! А на деле — только месяц. Солнце пригревало, пахло скошенной травой и свободой.

На скамейке я сидела по центру, слева от меня Ахико, справа — Сара.

Каждая достала свой обед. Ой, ну, в смысле, каждая? Ахико достала свой бэнто, завёрнутый в розовый платочек в горошек, развернула и глубоко вдохнула аромат риса и тушёных овощей. Я же достала два одинаковых контейнера и один протянула Саре. Она молча приняла его и вскрыла. Мамочка утром позаботилась.

Вдруг Ахико, раскрасневшаяся и сияющая, молча сунула мне в руки свой телефон.

На экране — переписка с Мако. Сообщение от него, наполненное опечатками и смайликами:

[ Ахико, в зоопарке в субботу будет новое шоу морских котиков! Хочешь сходить? А потом ко мне, покажу новую RPG, она просто огонь! ]

— Э-это же… это не свидание, да? — прошептала Ахико, глядя на нас огромными, полными паники глазами. — Скажите, что это не свидание!

— Это свидание уровня «гениальный неуклюжий медвежонок и застенчивая фея», — мрачно констатировала Сара, откусывая фрикадельку. — Классика жанра. Приготовься к хаосу.

— Это будет мило и весело! — попыталась я её обнадёжить, но тут в кармане завибрировал мой телефон.

СМС. От Горо:

[ Юдзу, хочешь прогуляться во время каникул? Это последние наши (выпускников) более-менее свободные дни. Предлагаю парк аттракционов или поход в кино? ]

Я замерла с телефоном в руке. Сара, как всегда, со скоростью света подглядела сообщение через моё плечо. На её лице не было удивления, лишь лёгкая ирония.

— Ну что, юная художница, принимаешь приглашение в мир взрослых развлечений? — пробормотала она.

Не успела я ответить, как в этот момент зазвонил её телефон. Он лежал рядом на скамейке. Она взяла его в руку.

Что за череда телефонных атак? Может, это всё хакеры?

На экране горело одно слово: «Мать». Не «Наоми». Моя мама у неё записана как «Мамочка Наоми» (признаюсь, это я так записала, до этого там было «Великая Создательница Юдзу Нэкогавы»). Её мать.

Сара вздрогнула так, что выронила телефон. Он мягко шлёпнулся в траву. Я, на автомате, подняла его и протянула ей. Мои пальцы коснулись её — они были ледяными, будто вырезанными из мрамора.

Она взяла аппарат, посмотрела на него с выражением, будто держала в руках живую змею, привстала и отошла на несколько шагов. Поднесла трубку к уху. Мы с Ахико не дышали.

Разговор длился недолго. Может, минуту. А то и меньше. Сара почти ничего не говорила. Только короткие «да», «нет», «ясно».

Потом она опустила руку с телефоном и медленно вернулась к нам.

— Мама… хочет увидеться, — начала она своим новым, «военным» голосом, в который пробивались хрупкие нотки. — И сказала… что он тоже хочет. Он в бешенстве после того, как узнал, что я забрала вещи. Маме, цитирую, «снова досталось» за то, что она меня «отпустила». Так что видеться хотят оба. Но по отдельности. Мама — чтобы убедиться, что я цела. Он… чтобы, видимо, вправить мозги и наорать. — Она сделала паузу, глотнув воздух. — Но ни с тем, ни с другим я видеться… не готова. Вообще.

Сара посмотрела в небо, потом плавно села обратно рядом со мной и бросила телефон обратно на скамейку. Мы сидели в гробовой тишине. Даже Ахико перестала дышать.

— Капец! — не выдержала я, сжимая контейнер в руках почти со всей силы.

— Девчонки… Я, наверное… не должна была этого слышать, да? — встревоженно спросила Ахико.

— Ахи, ты же часть команды, да? — сказала Сара, заглядывая ей прямо в глаза.

— Ага… — она выдавила из себя, отводя взгляд.

— Ну вот. Значит, всё нормально. Просто… ты особо не вникай. Всё нормально на самом-то деле.

— Х-хорошо… — пробормотала Ахико, пытаясь доедать свой обед.

Дальше мы обе тоже принялись чуть-чуть покушать, но не сказала бы, что у нас это хорошо получалось. Кусок в горло не лез, зубы отказывались прожёвывать пищу. Но было вкусно. Наверное.

— Ладно. Перекур окончен. Надо идти на географию. Или на что там у нас дальше, — скомандовала Сара, убирая контейнер в сумку.

〰〰〰〰〰〰〰

После уроков Ахико умчалась по своим делам, а мы с Сарой направились к кабинету кружка рисования.

Надо было хоть что-то сделать с этим проклятым портретом.

В школе почти никого не оставалось, большинство учеников разбежались, как только прозвенел звонок свободы.

По пути мы прошли мимо открытой двери театрального кружка. Оттуда доносились смех и оживлённые голоса. В просвете мы увидели Эмму, Горо и Мако. Они что-то разыгрывали для небольшой группы зрителей. Эмма, демонстрируя какую-то сцену, очень нежно прикоснулась к плечу Горо, поправляя складку на его рубашке. Горо вежливо улыбнулся и продолжил играть роль.

Сара, увидев это, не сказала ни слова. Она просто резко взяла меня за локоть и потянула за собой дальше, в наш тихий, пахнущий красками кабинет.

Войдя в кабинет кружка рисования вслед за Сарой, я хлопнула дверью и с силой швырнула свою огромную папку на стол. Всё, хватит. Хватит этих мучений. Достала из неё холст с портретом Горо, водрузила его на мольберт и уставилась на него с ненавистью. Потом мои глаза упали на банку с грязной водой для промывки кистей — ту, которую Сара недавно использовала как оружие против Эммы.

Бездумная ярость, копившаяся весь день, нахлынула на меня. Зрачки пульсировали. Схватила банку, подняла руку, чтобы выплеснуть эту мутную жижу прямо на лицо нарисованного улыбающегося семпая…

— Эй!

Передо мной возникла Сара, встала между мной и мольбертом. И вся грязная, разноцветная вода из банки, которую я не успела остановить, выплеснулась на неё. Прямо на белую рубашку и серую юбку.

Наступила мёртвая тишина. Сара стояла, облитая с ног до головы. Вода стекала с её волос на лицо, рубашка мгновенно промокла насквозь, став почти прозрачной, обрисовывая контуры тела и чёрного лифчика. По полу растекались грязные лужицы. И всю эту картину окрашивал в оранжевые тона зарождающийся закат.

Я застыла с пустой банкой в руке, в ужасе глядя на содеянное.

— С-Сайка… я… прости…

Сара медленно вытерла лицо ладонью. Атмосфера накалилась до предела. И в этот момент… она чихнула. Тихо, жалко, по-хомячьи. «Апчхи!»

Это было так нелепо, так контрастировало с драматизмом ситуации, что у меня из горла вырвался сдавленный, истеричный смешок. Сара посмотрела на меня, и в её зелёных глазах, сквозь воду и раздражение, мелькнула знакомая искорка. Она фыркнула. Потом рассмеялась — коротко, хрипло. И я не выдержала, присоединившись к ней. Мы стояли посреди кабинета, одна — мокрая и злая, другая — виноватая и истеричная, и хохотали до слёз.

— М-ха-ха! Дура! — выдохнула Сара, улыбаясь и отряхиваясь. — Совсем рехнулась!

— Ты сама дура! Зачем встала?!

— А чтобы ты не испортила шедевр! Хотя, глядя на это… — она указала на холст, куда тоже попало несколько брызг, — теперь он точно станет арт-объектом.

— Блин! Ты до лифч… то есть, до нитки мокрая! — в голос осознала я.

— Ну так придумай что-нибудь! Ты же меня сделала мокренькой и почти прозрачной! — оскалилась она по-доброму.

Всё ещё давясь смехом и чувствуя приступ паники («чем её вытереть? она же замёрзнет!»), я бросилась искать полотенца. Их не было. Логично. В отчаянии я распахнула дверь кабинета и высунула голову в коридор. И увидела у автоматов с соком Эмму. Она выбирала напиток, грациозно покачиваясь на каблуках.

Не раздумывая, я отчаянно помахала ей рукой.

Эмма заметила движение, приподняла бровь, но, к моему удивлению, послушно направилась к нам. Модельной походкой, не торопясь. Она шла, и все её стратегические выпуклости подпрыгивали в ритме шагов. И вот, пройдя к нам в кабинет, она среагировала.

— Ну-ну, что за переполох… Ого, — она замерла рядом с дверью, оценивающе окинув взглядом мокрую, посмеивающуюся Сару и меня. Её взгляд скользнул по прозрачной рубашке Сары. — Комплимент, Сато. Формы достойны отдельного натюрморта. А тебе, Нэкогава, респект за дерзость. И начало портрета Горо-куна… довольно симпатичное.

— Акинава, это... Видишь, у нас ЧП! — начала я, — Не знаешь где взять полотенчико по быстрому или типа того?

Эмма прошла ближе, поставила свою сумочку на одну из парт и, не теряя деловитого вида, сняла с талии лёгкую белую кофточку-кардиган, повязанную на узел.

— Не знаю, Нэкогава. Но... Вот, держи, — она протянула его Саре. — Пока твоя одежда просохнет. Заодно будешь пахнуть мной. Дарю, можешь оставить себе. Не потому что брезгую потом забирать, — она подмигнула, — а просто. В знак мира, дружбы, жвачки. Ладненько?

Сара, всё ещё мокрая, смотрела на неё с немым удивлением. Потом взяла кардиган. Он был из тончайшего кашемира, нежного, как пух.

— Спасибо, белобрысая, — хрипло сказала она, и в этом «спасибо» было больше искренности, чем во всех наших прошлых разговорах с Эммой.

— Всегда пожалуйста, — кивнула Эмма, продолжая в открытую разглядывать фигуру Сары. — Вы бы чем-то вытерлись или просушили одежду… Ну ладно, не буду вам мешать! Удачи, малышки!

Эмма вышла из кабинета так же вальяжно, как и вошла, лишь поднесла руку к лицу, и её плечи со спины хихикнули, когда она уже пропадала за дверью.

Нужно было где-то сушить одежду.

И… Мы вспомнили о маленькой коморке для инвентаря, примыкавшей к кабинету. Я тут же распахнула дверь и включила тусклое освещение. Какая-то одна бедно висящая лампочка. Пойдёт! Тут было тесно, пахло пылью и грунтом, но стояла старая вешалка.

— Раздевайся, — приказала я Саре, уже входя в роль сиделки. — Повесим тут.

Сара, не споря, прошла внутрь, встала по центру. Хотя тут всё пространство и есть по центру. Короче, узко и тесно. Она стянула с себя мокрую рубашку и юбку. Я отвернулась, зачем-то, но боковым зрением видела, как она, стоя в одном нижнем белье, накидывает на плечи огромный, до середины бедра, белый кардиган Эммы.

Зрелище было сюрреалистичным: её влажные красные волосы, бледная кожа, испачканная кое-где тусклой краской, и этот нежный, явно дорогой кардиган, в котором она утонула. Выглядело это и нелепо, и… завораживающе. Она фыркнула, запахнула полы.

— Ну что, идём ждать, пока мой мундир просохнет?

— Идём. Ну… тут сухо, я думаю, долго ждать не придётся.

— Надеюсь, уж…

Мы вернулись в кабинет.

Сара устроилась на старом диване за моей спиной, поджав под себя ноги, закутавшись в кардиган как в плед, а я подошла к мольберту.

Но мысли снова разбегались. Горо. Свидание. Мать Сары. Её отец. Адвокат. Каникулы. Конкурс. Всё смешалось в голове в один тревожный ком. Как в таких условиях можно творить?

Взяла кисть. Поискала краски вокруг себя. Не заметив их, решила взять сначала карандаш. Сделала несколько тупейших линий, вообще не в кассу. Почесала затылок, пока закат принялся окрашивать картину за меня.

Тьфу, во рту оказался кончик карандаша с ластиком.

И тогда со спины в меня швырнули чем-то мягким.

Пум.

Это был кардиган. Он стукнулся мне в спину и, словно пёрышко, скатился на пол. Я обернулась и обомлела.

Сара сидела на диване, но уже не в кардигане. Она украла у меня с палитры краски — широкие, сочные тюбики — и разрисовывала себя. В прямом смысле. Она уже успела сделать широкие мазки ультрамарина по плечу, киновари по ключице. Она водила кистью по собственному телу с сосредоточенным, почти отстранённым видом, будто хотела не украсить, а скрыться, раствориться в этих цветах.

— Эй, — сказала она, подняв взгляд и заметив мой шок. Её голос был спокоен. — Будешь стоять как дура? Или поможешь разрисовать свою модель?

Что-то щёлкнуло у меня внутри. Глупое, отчаянное... прекрасное. Я тут же подошла к двери и щёлкнула замком. Повернулась и пошла к ней, смех, смешанный с облегчением, вырвался из меня.

— Хихик! Ты совсем рехнулась! Совсем!

Подойдя к диванчику, я взяла другую кисть, которая валялась рядом с тюбиками, обмакнула её в ярко-жёлтую краску. Она откинулась на спинку дивана, подставив мне незакрашенный живот, тыча в него пальцем, и её губы дрогнули в улыбке. И мы начали.

Я рисовала на её животе замысловатые, ни на что не похожие узоры, а она щекотала мне бок, когда я пыталась провести ровную линию на её рёбрах.

— Эй, не шевелись! — взвизгнула я, но кисть всё же вывела волнистый хвостик. — Теперь у тебя на боку завитушка страха.

— Зато у тебя на щеке — моя полоса мести, — фыркнула она, разглядывая мое лицо, куда брызнула краска.

Мы смеялись. Сара — от щекотки, а я — от дикого, иррационального облегчения, что она может вот так шутить.

Взяла изумрудную зелень и, прикусив кончик языка от сосредоточенности, провела ей вдоль позвоночника извилистую линию, похожую на карту неизвестной реки.

— Что там? — спросила она, чуть поворачивая голову, чтобы увидеть, но полностью так и не смогла разглядеть.

— Тропа к сокровищу, ну или домой, — тихо ответила я, чувствуя, как под пальцами пробегает мелкая дрожь. — Чтобы ты не потерялась.

Её кожа под кистью была тёплой, живой и покрывалась мурашками. Она затихла на секунду, оценивая мою работу, а потом потянулась за малиновой киноварью.

— Моя очередь. Дай-ка сюда.

Взяв другую кисть, она окунула её в краску и с тем же сосредоточенным видом нанесла широкий, пламенный мазок себе на ключицу, а потом — второй, параллельно первому.

— А это? — спросила я, заворожённо наблюдая.

— Знаки отличия. За ранение в бою, — сказала она с лёгкой усмешкой, но её глаза были серьёзными. Горячий красный казался живым на её бледной коже.

Краска пахла пылью, химией, но это было кайфово.

Потом я рисовала на её груди абстрактные цветы — не розы или тюльпаны, а странные, фантастические бутоны, которые могли бы расцвести только на этой коже. Я работала аккуратно, почти робко, обводя контуры.

— Здесь… щекотно, — пробормотала она, когда я аккуратно прорисовывала лепесток чуть ниже ключицы.

— Терпи. Будет красиво, — сказала я, радуясь, как ребёнок, что она позволила мне это. Доверила.

На её бёдрах появились геометрические лабиринты — чёткие линии и спирали, которые, казалось, что-то скрывают. Я водила кистью осторожно, следя за её реакцией.

— Прямо татуировки как у дикаря, — хмыкнула она, наблюдая, как растёт сложный узор.

На её руках мы вывели бессмысленные, но красивые руны. Сара сама направляла мою руку своим взглядом, а иногда — лёгким касанием пальцев к моему запястью, когда я слишком долго выводила завиток. Мы были соавторами.

Мы почти не говорили. Звучал только смех, когда линия выходила кривой от внезапной щекотки, или её одобрительное «угу», когда мазок ложился особенно удачно. Мы дышали в унисон, а наша общая палитра превратилась в хаос узоров — таких же запутанных, как и мы сами в этот момент.

Это было так нереально, но творчески и весело. Так по-нашему. Потому что она была здесь. Раненая, разбитая, испуганная, но не сломленная. И она нашла способ вытащить из оцепенения не только себя, но и меня, позволив мне превратить её боль и страх во что-то яркое и временное. Вернула меня из мира грёз и страхов обратно в реальность.

В реальность, где лучшим лекарством от ужаса оказались краска на её коже и её смех.

〰〰〰〰〰〰〰

Спустя полчаса или час — не знаю — Сара, превратившаяся в живую, дышащую картину, укрылась кардиганом и затихла на диване, её дыхание стало глубоким и ровным. Она задремала, отдыхала, убаюканная тишиной и усталостью.

А я села перед мольбертом. Взяла кисть.

И наконец-то увидела. Не Горо-семпая. А портрет. Задание. Возможность.

Бровки нахмурились. Я высунула кончик языка и слегка его прикусила.

Работала быстро, уверенно.

Углём проработала тени, сделав взгляд глубже, человечнее.

Акварелью добавила лёгкий румянец на щеках, тепло в глазах. Он получился идеальным в техническом плане — лучшее, что я могла сделать. Лучшее. Но это был всё ещё просто красивый портрет красивого парня.

Мой взгляд вернулся к этой бестии, тихо сопевшей на диванчике.

И тогда я взяла палитру с остатками тех красок, что были сейчас на Саре. Ультрамарин. Киноварь. Изумруд. Жёлтый кадмий. И начала работать с фоном. Не аккуратно. Широкими, размашистыми, почти агрессивными мазками. Я смешивала цвета прямо на холсте, создавая за его фигурой не абстрактный градиент, а взрыв. Взрыв эмоций, чувств, событий этой недели. Хаотичный, яркий, живой. Этот фон не конфликтовал с портретом — он его дополнял. Делал его частью чего-то большего, частицей в вихре жизни.

Я откинулась и улыбнулась. Таким портреты ещё не делали. Или делали? Нет, не делали. Неважно. Это было моё. Потом я снова бросила взгляд на «мурлыкающую» под кардиганом Сару. Без неё этого бы не было. Без её взрыва красок на собственной коже.

Встала, ещё раз окинула взглядом работу и с облегчением вздохнула. Потом проверила в коморке вещи Сары на ощупь — кажется, уже можно надевать. Вернулась к ней, присела перед ней на корточки, поправила её чёлку пальцами, но не спешила будить. Вся она была укрыта этим белым одеянием. Но… Она вытянула ноги из-под кофточки. Эти радужно-кислотно-яркие окрашенные ноги, и я засмотрелась.

Это лучшая муза в мире, любой художник о такой мог только мечтать, а у меня она есть. Это безумие.

Ладно. Я ткнула её пальцем в щёку.

— Пойдём, Сай? Одежда подсохла, рисунок закончен…

— Мфр, мфф, ааа… — с нахмуренными бровками пробормотала она, открывая один глаз.

— Я тоже так думаю, я тоже… — с мягкой улыбкой ответила я.

— Я говорю… Покажешь?

Я отодвинулась на полшага, чтобы рисунок попал в её поле зрения.

Глаза Сары плавно засияли. Но ответила она коротко. Без слов. Подняла большой палец, показав «класс», и обратно упала головой на диванчик.

〰〰〰〰〰〰〰

Мы подошли домой в наступающих сумерках.

Сара, всё ещё разукрашенная, в уже не липкой одежде и в том белом кардигане, который теперь казался частью её образа. Благо, сегодня было тепло, и она больше не чихала по пути домой. Я несла папку с законченным портретом. На душе было странно спокойно. Устало, но без той гнетущей тревоги.

Мы открыли дверь. Вошли в прихожую. И замерли.

На кухне, за столом, при свете тёплой лампы, сидели две женщины. Моя мама. И… женщина с усталым лицом, в скромном платье. Когда она повернулась на звук двери, я увидела разбитую губу и свежий, лиловый синяк под левым глазом.

Мать Сары.

Сара застыла на пороге, выпустив сумку из рук. Та с глухим стуком упала на пол. Всё её тело напряглось, будто её ударили током. Она стояла, вся в краске, в разноцветной, помятой рубашке, в чужом кардигане, и смотрела на мать, которая смотрела на неё с немой болью и ужасом.

Мама Наоми быстро встала, подошла к Саре и мягко, но твёрдо взяла её за плечо.

— Сара, всё в порядке. Пойдём в гостиную, поговорим.

Сара кивнула, не в силах вымолвить слово. Её взгляд был прикован к синяку на лице матери. Она позволила маме Наоми увести себя, бросив на меня быстрый, полный немой мольбы взгляд: «Жди».

Я осталась стоять в прихожей, пока они уходили. Потом моя мама жестом позвала меня наверх, в её комнату.

Комната мамы была другой вселенной. Чистой, минималистичной, с рабочим столом, заваленным бумагами и ноутбуком, и единственной семейной фотографией в рамке — мы с ней на пляже, мне лет десять. Здесь пахло кофе и её духами — лёгкими, древесными.

— Садись, — сказала мама, опускаясь на кровать. Её лицо было серьёзным.

— Мам… что происходит? Почему Сато-сан тут? — выдохнула я, сжимая в руках края рубашки.

— Она пришла проведать Сару. Когда её муж узнал, что она разрешила Саре уйти и забрать вещи… он сорвался. Я… консультировала её сейчас. Объясняла наши цели и планы на седьмое мая. Я сказала твёрдо, что пока там этот человек — я Сару ей не верну. Кажется, она меня прекрасно поняла.

У меня похолодело внутри.

— Это ужасно… Она пойдёт ко врачу? Чтобы снять побои, обработать…

— Я могла только посоветовать. Пойдёт она или нет — я не знаю. Она… запугана. И винит себя.

Я посмотрела в сторону закрытой двери, за которой слышались приглушённые голоса.

— Как думаешь, о чём они говорят?

Мама вздохнула, провела рукой по моим волосам.

— Думаю, разговор у них не из простых, дочь. Очень не из простых.

〰〰〰〰〰〰〰

После душа, я натянула пижаму и лежала в кровати, бесцельно листая ролики на ноутбуке Сары, пытаясь заглушить тревогу. Какао, который принесла мне мама, был уже наполовину выпит и слишком остывший. Через час дверь открылась.

Вошла Сара. Бледная, но спокойная. Кардигана на ней уже не было. Разрисованные участки кожи выглядели сейчас как будто боевой окрас.

— Она ушла, — просто сказала она, останавливаясь посреди комнаты. Голос был усталым, но без той надломленности, что была днём. — Вольно, солдат…

Отложив ноутбук в сторону, я села на кровати.

— Ты как?

Она пожала плечами.

— Всё норм. Пойду отмывать эту краску как-нибудь. Возьму твою мочалку!

— Эй, только не мою мочалку!

Но она уже скинула с себя рубашку и юбку и нырнула в ванную. Через секунду послышалось шипение воды.

Тихо подойдя к двери, я прислонилась к косяку.

Матовая дверца душевой кабины была приоткрыта ровно настолько, чтобы можно было разговаривать. Сквозь матовое стекло виднелся лишь расплывчатый, разноцветный силуэт.

— И о чём вы… говорили? — спросила я, заглядывая внутрь взглядом.

— Обо всём. О нём. О том, что будет седьмого. О том, что она сделала… и чего не сделала. — Пауза, звук воды. — Она сказала, что любит меня. И что боится. И что… пожалела…

— И что ты?

— Что я её не виню. Что я… здесь. И что она может приходить. Сюда. Когда захочет. Без него.

В её голосе не было злости. Была усталая, взрослая грусть.

— Почему ты сейчас… не такая грустная, как я предполагала? — спросила я тихо.

Долгая пауза. Вода продолжала литься.

— Потому что я сейчас смотрю на своё тело, — её голос прозвучал совсем близко, — из которого ты сделала какую-то радужную карту сокровищ с подробными указателями, и пытаюсь это осмыслить. — Голос дрогнул. — Если бы не ты… я бы… я бы не справилась. Ты… ты тут?

Я отвернулась спиной к ванной и улыбнулась в темноту комнаты, чувствуя, как по щекам катятся тёплые, солёные капли.

— Я всегда тут, Сайка. Всегда.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject