Новая повседневность.

Утречко.

Первое утро после Киото встречает ласковым, размытым рассветом. Словно само небо, уставшее от наших страстей, накинуло на мир мягкое, серо-голубое одеяло. Я встаю с ощущением, похожим на то, когда заканчиваешь сложный, многослойный рисунок — в груди пустота от завершённости и одновременно лёгкое, щемящее волнение перед чистым листом нового этапа.

Молчаливое и тихое тепло между мной и Сарой, не после «прости» или «больше не буду», а после... огня и пепла, придавало мне сил. Я хотела скорее увидеть этого феникса, восставшего из пепла моих же иллюзий и её боли. Увидеть знакомый красный хвост на растрёпанном каре и пластырь как боевую нашивку. Поэтому я вскочила с постели с непривычной бодростью, которая, впрочем, тут же наткнулась на послевкусие поездки.

Первым делом я включила музыку. Не весёлую — тихую, инструментальную, с виолончелью. Чтобы заполнить пустоту. Гулкий звук шагов по пустому дому, эхо скрипа половиц — всё это сегодня звучало громче, давило на виски.

Поездка выдалась очень-очень-очень насыщенной. И эмоционально, и физически. Тело отозвалось: ноги сегодня гудели приятной, знакомой усталостью.

Автопилот моего утреннего ритуала сегодня дал сбой. Мозг, видимо, всё ещё был там, в Киото. Сначала я споткнулась о груду своей же одежды у кровати — памятник вчерашней усталости — и едва не грохнулась, ухватившись за комод. Потом расчёска застряла в узле на затылке, и мне пришлось стоять перед зеркалом, осторожно распутывая пряди. Дальше — охота на серебряную заколку.

Носилась по дому в одном носке, в трусиках и с фиолетовым браслетом на запястье. Собственно, в чём и проснулась. В конечном итоге, найдя заколку под кроватью, я привела себя в подобие порядка и, почти не чувствуя вкуса, проглотила миску сладких хлопьев.

Вторая половина апреля встретила прохладой, закутавшейся в облака. Я затянула пиджачок потуже и зашагала в сторону её дома. Но не бежала, как раньше, в предвкушении болтовни. Шла, чувствуя каждый шаг.

А она… она уже стояла. Ждала. Просто стояла посреди тротуара, глядя куда-то вдаль, застывшая, как одинокая цапля. Её силуэт в привычном бежевом свитере и короткой юбке казался одновременно хрупким и незыблемым. Рубашка под свитером, как всегда, была расстёгнута, открывая ключицы. И пластырь. Белый, чужеродный прямоугольник на брови.

— Сайка, утречко! — выкрикнула я, но голос прозвучал мягче, будто я боялась спугнуть хрупкое равновесие этого утра.

— Утречко, Ю⁓! — она отозвалась ещё тише, почти шёпотом.

Мы зашагали в унисон, как две части одного механизма, не сговариваясь.

— Пластырь ещё пару дней носить? — я указала пальцем на её лоб.

— Агась. Если не неделю. Посмотрим, как заживать будет, — ответила она, машинально поправляя чёлку, будто пытаясь скрыть неудобство.

В моей сумке лежали пластыри. Я купила их вчера вечером, по дороге домой, в маленьком круглосуточном магазинчике. Запасные. На всякий случай. Я её знаю. Она могла забыть. А с её даром попадать в эпицентр бурь… Этот белый щит мог потребовать замены в любой момент. Правда, мои пластыри были с крошечными, глупыми рисунками единорогов. Такая вот ирония. Надеюсь она меня за это не возненавидит.

— Сайка… — я начала, и мой голос, предательски, дрогнул на первом же слоге. — Э-это… К-как ночь прошла?

Даже бровью не повела. То ли потому, что она ждала этого вопроса. То ли потому, что пластырь действительно сковывал движение. Хихик.

— Тебе честно сказать? — начала она, глядя на свои кроссовки, отбивающие чёткий ритм по асфальту. — Вечером меня встретили криками, запахом перегара и хлопаньем дверей. Так что всё «нормально». По старой схеме.

Мой взгляд, ещё более предательский, чем голос, сам собой упал ниже — на область её живота, под свитером, где ткань скрывала тот синяк.

— Эмм… Точно? — прошептала я.

— Точно, Юдзу, точно, — она на мгновение подняла на меня взгляд. В её глазах была усталая просьба. Граница. — Хватит об этом, ладно? Давай по чуть-чуть. Ненавижу откровения.

Она произнесла это без злобы. С констатацией факта, как о погоде. «Откровения» для неё были тяжёлым грузом, который больно нести.

— Как скажете… феникс, — вырвалось у меня само собой, тихо, почти про себя.

— Чаво? — она резко остановилась и повернулась ко мне, целая бровь удивлённо взметнулась вверх.

Сердце ёкнуло. Я замахала руками, чувствуя, как жар бросается в щёки.

— Ой, это, в смысле, ничего-ничего! Я так! О своём! — залепетала я, отводя взгляд на проезжающую мимо машину.

Но внутри эта метафора застыла, кристаллизуясь. Феникс. Мифическая птица, сжигающая себя, чтобы возродиться из пепла. Разве не это произошло?

Она ещё секунду смотрела на меня прищуренным, изучающим взглядом, будто пытаясь прочитать скрытый смысл в моём смущении. Потом просто хмыкнула — коротко, беззлобно — и снова тронулась в путь. Я поспешила за ней, и наши тени на асфальте снова слились в одну.

Мы шли молча, но это молчание было другим. Оно не резало. Оно обволакивало. Как музыка с утра.

〰〰〰〰〰〰〰

Первый день в школе после поездки.

Одноклассники кучковались, делясь впечатлениями. Смех звучал громче обычного, но и фальшивей — будто мы пытались наверстать упущенную за три дня болтовню и доказать, что поездка нас «сплотила».

В центре одного из таких кружков сидела наша тихая звезда — Ахико. И, что удивительнее всего, рядом с ней вертелся, жестикулируя, Катаяма. Наш личный гид, нашедший, кажется, самую благодарную слушательницу. Он что-то увлечённо объяснял, тыча пальцем в распечатку с картой, а она кивала, её большие глаза сияли искренним интересом.

Видимо, общая любовь к истории древних столиц оказалась прочнее любой социальной дистанции. Забавно было наблюдать, как наш вечный енот-любопытка вдруг превратился в страстного лектора, а наша робкая «принцесса нежности» — в внимательного академика.

Мы с Сарой вошли в кабинет одними из последних, видимо, наша «пост-киотская» походка была слишком вальяжной.

— Ахико, доброе утро! — улыбнувшись, я прошла мимо, направляясь к своей парте у окна.

— Ахико, доброе утро. — почти в унисон с моими словами прозвучал голос Сары, глуховатый от утренней хрипоты.

Она опустилась на своё место прямо передо мной, и знакомый запах — персиковый шампунь, смешанный теперь с лёгким шлейфом чего-то горьковатого — окутал меня, как старое, потрёпанное одеяло. Уютное и колючее одновременно.

— Ю-Юдзу, С-Сара, утро, доброе утро! — Ахико чуть привстала, кивнув нам обоим, и её щёки залил милый румянец. Она была всё той же куколкой в безупречной форме, с двумя аккуратными косичками и крошечными бантиками. Но что-то в её осанке изменилось. Спина была чуть прямее, взгляд — чуть увереннее. Не таран, конечно. Но уже и не травинка, гнущаяся от любого ветерка.

А вот и ещё одна «милашка» ворвалась в нашу идиллию — точнее, вплыла, как тяжёлый, элегантный крейсер. Дверь класса распахнулась, и в проёме возник Такуми-сенсей.

Вошёл резко, словно отряхиваясь от чего-то на улице. Его взгляд, обычно такой проницательный и спокойный, скользнул по классу, не задерживаясь ни на ком. Особенно не задержался он на нашей стороне. Прошёл к учительскому столу, взял в руки стопку бумаг.

Он был в своей неизменной строгой рубашке и чёрной жилетке. А та лёгкая, вечная щетина… сегодня она казалась не признаком усталости, а скорее доспехами. Бронёй небритости.

— Итак, — его голос прозвучал ровно, но без привычной бархатной уютности. — Всем учащимся — с возвращением. Развлекательная программа кончилась. Начинается учебная. Да?

Он сделал паузу, дав этому риторическому «да» повиснуть в воздухе, как приговор.

— А это значит, что по плану у нас следующие активности: много-много тестов, контрольные, проекты, подготовка к летним тестам, подготовка к летнему фестивалю… — он перечислял, и каждый пункт падал на наши головы, как увесистый кирпич. — …и сдача работ на конкурс рисунков. Сроки горят. Не расслабляйтесь.

Ик!

У меня в животе резко сжалось. Как будто погода за окном внезапно стала на двадцать градусов жарче. В висках застучало. Пу-пу-пу. Мой внутренний компрессор паники зашипел.

Конкурс. Портрет Горо. Тот самый портрет, который должен был стать моим триумфом, моим доказательством… а теперь? Что я теперь должна рисовать? Красивую маску семпая? Или того растерянного парня с красной щекой? Или, может, в уголке холста мне изобразить чью-то спину в бежевом свитере, принимающую удар?

— Нэкогава, — его голос, острый и точный, вырвал меня из водоворота мыслей. — Уложишься в срок сдачи работ?

Вопрос повис в звенящей тишине класса. Все, кажется, замерли, а я вскочила, выпрямив спину так резко, что стул скрипнул.

— Так точно, сенсей! — мой голос прозвучал слишком громко, слишком бодро.

И только один человек во всей этой комнате, на всей этой планете, прочитал в этой интонации кричащую, оголённую фальшь. Тот, чья спина была передо мной.

Сара медленно, почти лениво развернулась на стуле. Она облокотилась на спинку и посмотрела на меня. Не через плечо украдкой. Прямо. Её глаза, сегодня особенно зелёные на фоне простой белой рубашки, встретились с моими. И в них не было насмешки. Не было даже вопроса.

Она подмигнула. Один раз. Медленно, левым глазом, чуть дрогнув той самой бровью.

Это подмигивание говорило «справишься». И говорило что-то вроде: «Вижу тебя. Ну давай, показывай класс».

Сроки горели. Конкурс маячил на горизонте, как гроза.

〰〰〰〰〰〰〰

На очередной перемене, когда школа выдыхала после урока десятиминутным хаосом, мы втроём — я, Сара и Ахико — вырвались в коридор, чтобы глотнуть воздуха и совершить наш ежедневный ритуал у автомата с йогуртами.

Сара шла впереди, как ледокол, прокладывающий путь в бурном море носящихся туда-сюда тел. Её бежевый свитер был нашим знаменем. Мы с Ахико держались у неё за спиной, в единственном тихом, почти мистическом ручейке, который она создавала своим движением. Я наблюдала, как её растрёпанный хвост качается в такт шагам.

Именно тогда он и появился. Парень постарше, наверное, из второго класса, нёсся с дикой скоростью, сгибаясь под весом огромной спортивной сумки. Его курс лежал прямо сквозь нас. Я уже инстинктивно вжалась в плечи, готовясь к столкновению, но Сара действовала раньше.

Её движение было не грубым, а точным. Она просто слегка развернулась, подставив локоть. Он врезался в него ребром, и глухой тук прозвучал приглушённо под общий гам.

— Эй! — парень хрипло вскрикнул, замирая и хватаясь за бок.

— Смотри куда несёшься, идиот… — её голос прозвучал тихо, почти ласково, но с той ледяной, не оставляющей сомнений интонацией. Она даже не обернулась, продолжая идти.

Хэштег «повседневность». Но какая-то другая. Острая. После Киото даже обычная школьная толкотня воспринималась иначе — как поле, где нужно держать оборону.

Мы добрались до заветного металлического ящика, мигающего разноцветными лампочками. Сара тут же, без раздумий, стала тыкать в кнопки и сувать в купюроприёмник смятую купюру — почерк мастера. Ахико, сложив ладошки у самой груди в молитвенном жесте, замерла перед витриной. Её глаза, огромные и серьёзные, скользили по рядам ярких упаковок, будто от этого выбора зависела судьба вселенной.

Автомат урчал, а потом бахнул два йогурта в лоток. Сара взяла оба — персиковый и клубничный. Она повертела в руках холодные стаканчики и один протянула мне.

— Тебе персиковый, пупс, — констатировала она, как будто сообщая закон физики. Её пальцы на миг коснулись моих. Они были холодными от йогурта, но само прикосновение, бытовое, ритуальное... После дней молчаливых взглядов, такие простые вещи обретали новый вес.

— Спасибки, — выдохнула я.

Пока Ахико всё ещё пребывала в созерцательном трансе перед витриной, нас заметил Мако. Он словно материализовался из воздуха, весь — воплощение неудержимой энергии. Увидев нас, его лицо расплылось в такой радостной, солнечной улыбке, что, казалось, в коридоре стало светлее. Он направился к нам почти вприпрыжку.

И тут на его пути снова возник тот же парень со злополучной сумкой. Он, видимо, не усвоил урок, и снова нёсся, не разбирая дороги. Но Мако не был Сарой. Он не стал подставлять локоть. Он ловко, почти танцуя, увернулся, и пока парень по инерции пролетал мимо, отвесил ему несильный, но звонкий подзатыльник. Дзынь.

— Ай! — снова, как эхо, прозвучал тот же вскрик.

— Смотри куда несёшься! — уже весело выкрикнул Мако, и парень, бросив на него испуганный взгляд, тут же испарился в толпе.

Услышав за спиной знакомый голос, Ахико выпрямилась, как по команде «смирно». Её спина стала идеально прямой, а щёки тут же залились румянцем. Она прошептала себе под нос, больше на выдохе:

— Исуми-семпай…

— Так, слушайте сюда! — Мако врезался в наше пространство, его глаза горели. — В эту субботу, у меня! Турнир на звание короля консоли! Надеюсь, не забыли? Вы обязаны быть!

Его энтузиазм был таким заразительным и таким простым, что я невольно улыбнулась.

— Агась, — тут же откликнулась Сара, её взгляд мгновенно стал хитрым, вычисляющим. — Миура и Акинава тоже будут?

— Конечно, будут! Всей командой! — Мако вытянулся, будто докладывая о готовности.

— Отлично, — Сара сделала маленькую, но эффектную паузу, её глаза встретились с моими. В них читался не просто вопрос, а целый план, многоходовочка, вычерченная на карте наших отношений. — Тогда я в команде с Акинавой.

Она сказала это с лёгкой, почти незаметной провокацией, но также с одобрением — будто проверяла, пойму ли я её ход. А я поняла. Если она с Эммой, то Горо не сможет быть с ней в паре. А Мако… Мако явно захочет быть с Ахико. Они об этом почти «объявили» ещё в Киото, не сказав ни слова. Сара своей одной фразой расставляла всех по местам, создавая нужную ей (или нам?) конфигурацию. И, что самое главное, отодвигала Эмму от Горо.

Я просто кивнула. Слова были не нужны. Я видела этот манёвр, и он мне нравился.

Ахико же от этих слов, кажется, и вовсе перестала дышать. Она смотрела на Мако широко раскрытыми глазами, в которых смешались паника и восторг.

— Ну, тогда я в паре с Андо, — с неподдельной теплотой сказал Мако, поворачиваясь к ней. — Я же обещал показать тебе пару крутых игр!

— Х-хорошо… — выдохнула Ахико, и её «хорошо» прозвучало таким сладким, беззащитным и искренним, что у меня ёкнуло сердце.

Мако, не теряя ни секунды, параллельно всему ловко тыкнул кнопки на автомате. Тот урчаще выдал йогурт со вкусом манго. Мако взял его, и с торжественным видом рыцаря, протянул Ахико.

— Держи, угощаю. Это чтобы у тебя было больше сил на турнире! Мы им покажем! — И, подмигнув нам всем, он развернулся и умчался прочь, растворившись в потоке старшеклассников так же стремительно, как и появился.

В наступившей после его ухода тишине мы стояли, держа в руках холодные йогурты. Сара первая нарушила молчание. Она подняла свой стаканчик, посмотрела на него, потом на довольное лицо Ахико с подаренным йогуртом, и её губы дрогнули в той самой, фирменной, кривой усмешке.

— Из нас троих за йогурт заплатила я одна, — она констатировала это с глубокомысленным видом философа, размышляющего о несовершенстве мироздания. — Мир не справедлив.

И мы, глядя друг на друга — на её ироничный взгляд, на мою смущённую улыбку, на сияющие глаза Ахико, — не сдержались. Тихий, общий смех вырвался наружу, смешавшись с гамом коридора.

〰〰〰〰〰〰〰

Последний звонок унёс с собой остатки школьного шума.

Мы с Сарой и Ахико, как три уставшие, но облегчённо вздыхающие души, наконец переобулись в уличную обувь. Каблуки школьных туфель сменились мягкой подошвой кроссовок — первое, самое простое счастье после уроков.

Мы высыпали во двор, шли к воротам неспешной, ленивой походкой.

Именно у самых ворот мой взгляд наткнулся на другую троицу. Горо, Эмма и Мако. Они стояли, образуя живой треугольник, залитый лучами заходящего солнца. Горо был в непривычно строгом тёмно-синем пиджаке поверх рубашки — видимо, после уроков у него были дела поважнее школьных. Он говорил что-то, и его голос, обычно такой уверенный, звучал приглушённо и устало:

— …Да, сейчас как раз к ней и иду. Конспекты не понесут себя сами, а деньги сами себя не заработают...

Он поправил ремень сумки на плече, и в этом жесте была какая-то взрослость. Это был не семпай с крыши, а работающий репетитором молодой человек. От этого зрелища что-то ёкнуло у меня под рёбрами — странная смесь восхищения и лёгкой грусти.

— Ясненько, Горо-кун, — отозвалась Эмма, не отрываясь от экрана своего смартфона. Её ноготь, покрытый перламутровым лаком, бесшумно скользил по стеклу. — Пиши, как освободишься. Мы с Мако, наверное, в гоночки зависнем.

Мы подошли ближе.

— О, девчонки! — встрепенулся Мако, и его лицо, обычно такое открытое, на мгновение приняло заговорщицкое выражение. Он кивнул в сторону Горо и Эммы. — Всё пучком, эти двое тоже в деле!

— Миура-семпа-а-ай! Можно тебя на минутку? — Мой голос прозвучал чуть выше обычного, и это проклятое растягивание «семпая» вырвалось само собой, как рефлекс. — Насчёт… позирования.

Мы отошли на пару шагов в сторону, чуть неловко. 

— Да, Нэкогава, конечно, — он улыбнулся, и в его улыбке была лёгкая, понятная усталость. — Кабинет кружка рисования после уроков? Я как раз свободен в пятницу.

— Идеально! — выдохнула я, чувствуя, как внутри что-то разжимается. — Знаешь, главное — начать. А для меня это всегда сложнее всего.

— Ну, для меня это всё вообще будет впервые, так что… — он слегка замялся, потёр ладонью затылок, и в этом движении было столько подростковой неловкости, что моё собственное напряжение чуть растаяло.

Да, он помнит про пощёчину. Но, кажется, не держит зла. Скорее… старается быть осторожнее.

— Да, и для меня тоже… впервые, — начала я, и слова понеслись быстрее мысли. — То есть, у меня ещё не было парня… ТО ЕСТЬ! — я захлопнула рот ладонью, чувствуя, как жар стремительно заливает лицо, уши, шею. — Блин! В смысле, рисования! Я не рисовала парней раньше! Капе-е-ец…

Из моих уст вырвался сдавленный стон. Я отчаянно повела взглядом вбок, пытаясь найти хоть какую-то точку для опоры, кроме его добрых, слегка округлившихся от удивления глаз.

И тогда он рассмеялся. Не насмешливо, а легко, по-доброму.

— Ахаха, Нэкогава, ладно уж, — его голос стал мягче. — Значит, будем в первый раз делать это вместе. И волноваться — тоже вместе.

Он ободряюще похлопал меня по плечу. Его прикосновение было тёплым, весомым и… безопасным. Но мои щёки, предательские, продолжили мигать сигнальными огнями смущения. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и мы развернулись, чтобы вернуться к остальным.

Картина, открывшаяся нам, стоила того, чтобы её нарисовать. Сара стояла, слегка выставив бедро вперёд, а руки были скрещены на груди. Она смотрела прямо на Горо, но обращалась к Эмме, и её голос был нарочито медленным, с ленивой, опасной игрой в интонациях:

— Белобрысая, в субботу чтоб была во всеоружии, — она кивнула в сторону Мако и Горо, — Будем их громить.

Эмма, не отводя взгляда от своего телефона, ответила с лёгким, сладким кокетством:

— Солнышко моё, не переживай. Я с этими мальчишками столько уровней наиграла. Опыта хватит на двоих. Можешь на меня положиться.

И она тоже подняла глаза — не на Сару, а прямо на Горо. Её взгляд был томным, обещающим и полным скрытого смысла.

Горо, оказавшийся на линии перекрёстного огня этих двух взглядов, будто съёжился. Высокий, статный выпускник вдруг показался мне совсем юным, почти беспомощным. Он покраснел — не как я, а сильнее, густым румянцем, залившим скулы. Он был похож на мопса, которого одновременно тискают с двух сторон. В его глазах читалось: «Помогите. Заберите меня отсюда».

Ахико, стоявшая рядом со мной, тихо хихикнула в ладонь. Мако, наблюдавший за спектаклем, широко ухмыльнулся.

Мы пожелали друг другу приятного вечера, группы распались. Старшие пошли в одну сторону, мы — в другую.

Проводив Ахико до её перекрёстка, мы с Сарой остались вдвоём на привычной дороге домой. Весенний ветерок трепал нам волосы. Я шла, чувствуя на плече лёгкое, ещё не остывшее после прикосновения Горо, тепло. А в голове крутился образ: её профиль, её взгляд, прицельно направленный на него, и тот низкий, вызывающий голос.

— Вообще-то, — начала я, глядя на трескающийся асфальт под ногами, — он согласился. На пятницу.

— Здорово, — отозвалась Сара без особой интонации. Потом, после паузы, добавила: — Только смотри, не увлекайся там. А то вместо портрета получится… не знаю, хентай какой-нибудь.

— Сайка, блин! — я толкнула её плечом, но не смогла сдержать улыбки.

Протянув руку, я взяла её за запястье. Не за руку, а именно за запястье, где под тонкой кожей чувствовался частый, нервный пульс.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Она вздрогнула, но не отдернула руку. Только хмыкнула:

— За что? За то, что назвала белобрысую белобрысой? Не стоит.

— За всё, — прошептала я, отпуская её запястье.

Мы дошли до нашей улицы. Она свернула к своему дому. Но прежде чем разойтись, она обернулась:

— Ю⁓. В пятницу. Если что… я буду в библиотеке. Рядом.

Она не стала объяснять, что значит «если что» и зачем ей быть рядом.

〰〰〰〰〰〰〰

Дома весь вечер я болтала с Сарой по телефону.

Именно я болтала, она больше слушала, иногда вставляя свои пять копеек. Я позвонила Саре с двумя простыми целями, которые на самом деле были одним сложным: убить гробовую тишину, поселившуюся в стенах, и получить доказательство того, что в её доме, за её дверью, в эту минуту всё спокойно. Что её голос звучит ровно, а не сдавленно.

Если днём школьная суета и конкурсные хлопоты ещё как-то глушили этот назойливый страх, то вечер выставил его на чистую воду. Он обострялся с каждой минутой, с каждым скрипом старого дома. 

— Ну вот я, например, сейчас уже вышла из ванной и валяюсь на кровати, — начала я, устроившись поудобнее. — Кстати, в твоей-моей-нашей чёрной футболке на десять размеров больше. А ноги закинула на стену! Представляешь? А ты что делаешь?

На том конце провода послышалось шуршание — то ли простыни, то ли она переворачивалась. Пауза. Её дыхание было ровным, чуть слышным.

— Ю⁓, это точно не секс по телефону? — её голос прозвучал приглушённо, со знакомой до мурашек, хрипотцой.

— Сайка, блин! — фыркнула я, но щёки предательски вспыхнули теплом. Раньше такие шутки заставляли меня ёжиться. Теперь… теперь они были частью нашего кода. Частью нашей территории, где можно быть кем угодно.

— Пха! — редкий, сдавленный смешок пробился сквозь помехи. — Ладно, ладно. Я сейчас в телефоне листаю фотки. В нашем с тобой чате.

Моё сердце на мгновение ёкнуло. «Нашем чате». Там было всё: от глупых селфи до чёрно-белых скетчей, от жалоб на уроки до того самого, ночного… Я проглотила комок.

— Божечки… Нашла что-то компрометирующее?

— Не, не, ничего такого. Спокойно. — её тон смягчился, будто она почувствовала мою лёгкую панику. — Нашла ту, из летнего лагеря. Помнишь?

Мысленно я перелистала альбом памяти. И оно всплыло: влажный летний воздух, запах костра и хвои, смех, от которого сводило живот.

— Два часа ночи, — сказала я, уже улыбаясь. — На фоне палаток. Мы стащили пачку зефира…

— Ага, с этой самой зефиркой, — голос Сары стал мягче, задумчивее. — Ты на фото вся перепачкана, глаза горят, как у совёнка, который нашёл сокровище. А потом ты мне так мстила, что пыталась защекотать до предсмертного хрипа.

Я закрыла глаза. Вспомнила тот смех, духоту палатки, её отчаянные попытки вывернуться, её лицо, красное от хохота.

— Кайф… — выдохнула я. — Это было так просто.

— Да… — просто согласилась она. И в этом «да» было столько же ностальгии, сколько и в моём вздохе.

В этот момент на экране телефона всплыло уведомление. «Мама». Сердце сделало странный кульбит — и радостный, и настороженный.

— Ой, мне мама написала, просит перезвонить… — сказала я, уже чувствуя, как по спине пробегает волнение.

— Ладно, — её голос моментально вернул свою привычную, слегка отстранённую оболочку. — Снов, пупс. Если что — я напишу. Не парься. И передай маме Наоми… пламенный привет от меня.

— Хорошо. Прости. Спасибо. Сладких снов! — выпалила я скороговоркой и положила трубку.

Аж ручки затряслись. Мама просит перезвонить только в одном случае... Ну, чаще всего в одном. Набираю. Пару гудков, мама отвечает.

— Доченька! — голос мамы прозвучал устало, но тепло. — Как ты быстро! Одна, что ли, дома?

— Привет, мамуль. Да, одна, — ответила я, прижимая телефон к уху, как будто могла через него почувствовать её присутствие.

— Ясно… — в её голосе зазвучала лёгкая виноватая нота, знакомая до боли. Но потом он просветлел, наполнился почти детским оживлением. — А я… Я завтра выезжаю! Контракт закрыли досрочно. Примерно послезавтра, к вечеру, уже буду дома. Представляешь?

Время внутри меня на миг остановилось. Потом рванулось вперёд с такой силой, что в глазах потемнело.

— Мам… — прошептала я, и голос сорвался. Комок подкатил к горлу, горячий и неожиданный. — Наконец-то. Я… я соскучилась.

— Знаю, малышка, — её голос стал совсем мягким, обволакивающим. — Я тоже. Мне тоже без тебя… тяжеловато. Но! Не будем унывать, хорошо? Всё наладится. До встречи, Юдзу. Осторожнее там.

— Мамуль, — быстро сказала я, пока связь не оборвалась. — Сара просила передать тебе пламенный привет!

С другой стороны провода раздался лёгкий, искренний смешок.

— Какая же она у тебя прелесть! И ей от меня передавай тёплый-тёплый привет. Целую, родная!

Звонок закончился и я выключила общий свет оставив ночник. Поставила смартфон на зарядку и положила рядом с подушкой. Скоро мама приедет! Столько всего. Голова кругом. Пока я пыталась успокоить свои мысли, которые водили хороводы у меня в голове, не заметила как вырубилась. Ну, спокойной ночи.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject