Седьмое мая.

Тишина была первым, что я ощутила.

Открыла глаза, и какое-то мгновение мозг отчаянно искал привычные очертания: фиолетовые волосы на подушке, спину под тёплой футболкой, прижатую к моему боку. Но нашёл только голую светлую стену, незнакомый силуэт шкафа и полосу утреннего света, лежащую на полу не там, где должна.

Седьмое мая. Первый учебный день после праздников. И день, когда всё решится.

Моя комната. Мы пытались заснуть порознь. «Нужно же привыкать», — сказала тогда Наоми с мягкой улыбкой. Ночью я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как стены этой прекрасной, желанной клетки сжимаются. Потом скрипнула дверь, и в щель просочился свет из коридора, а следом — она. Без слов. Просто пришла, как котёнок, которого выгнали в коридор, а он нашёл лазейку обратно к теплу. Просто скользнула под одеяло, прижалась спиной к моему боку, холодными ногами нашла мои голени. Только тогда сон накрыл нас обеих.

А теперь я была одна.

Сбросила одеяло. Воздух в комнате был прохладным. Встала босиком на холодный пол и, не зажигая света, побрела к двери.

На мне были только трусики. И всё. Больше ничего. Мозг отказывался выдавать команды на поиск футболки. Рубашки. Любой тряпки. Свежо, гусиная кожа побежала по бёдрам и животу. Пофиг. Мозг отключил все второстепенные системы, включая стыд и ощущение холода.

Вышла в коридор.

Направилась к ванной напротив, почти на ощупь. Голова гудела обрывками мыслей: адвокат, протокол, отец, взгляд Кагавы, опека, дверь обратно, ключ, карпы, не отдам, не отдам, НЕ ОТДАМ…

И вот тогда, на середине пути, услышала шаги.

Юдзу поднималась по лестнице, фиолетовые волосы собраны в небрежный узел, на лице — смесь заспанности и утренней сосредоточенности, с которой она всегда шла будить меня.

— А я как раз шла тебя бу… — начала она и замерла. Её карие глаза расширились, скатившись с моего лица вниз и моментально отпрыгнув обратно. На щеках вспыхнул прелестный, моментальный румянец. — Ой!

— И тебе утречко, Ю~. Чего ойкаешь? — мой голос прозвучал хрипло от сна. — Как будто впервые видишь… это.

Ленивым жестом я провела рукой от шеи к бедру, обозначая «это» — своё голое, бледное, всё в старых синяках тело.

Юдзу сделала последний шаг наверх и оказалась со мной на одном уровне. Она стояла близко, я чувствовала запах её зубной пасты — мятной, детской.

Детской, блин.

— Мама же… Ты бы хоть прикрылась, блин…

Шёпот был полон паники, заботы и дурацкой стыдливости.

— Я тоже рада видеть тебя, Юдзу, — перебила я.

Сделала шаг и захлопнула за собой дверь ванной, оставив Юдзу одну в коридоре с её румянцем и моим бесстыдством.

Щёлкнул замок.

Ванная уже пахла её гелем. Я облокотилась о дверь, закрыв глаза. Сердце принялось колотиться тяжёлыми, глухими ударами.

Бум. Бум. Бум. Как барабанная дробь перед казнью.

Подошла к раковине, упёрлась руками в холодный фарфор, подняла голову. В зеркале на меня смотрело призрачное отражение: бледная кожа, растрёпанные красные волосы, тёмные круги под глазами и зрачки, расширенные от остаточного сна и нарастающего ужаса.

«Ну что, воин? — спросил внутренний голос. — Готова к параду? К выходу на сцену, где тебя будут разглядывать, оценивать и решать твою судьбу как бракованный товар?»

Смотрела на своё отражение и не видела в нём ни силы, ни дерзости. Видела только девочку, которую сегодня могут снова загнать в клетку. Что я могу? Кричать? Драться?

Мысль о том, чтобы снова увидеть его лицо, услышать его голос, заставила желудок сжаться. По спине пробежал холодный пот. Руки сами собой вцепились в края раковины.

Убежать. Сейчас. Просто выйти из этого дома и исчезнуть. Чтобы они не решили ничего. Чтобы они не отняли…

Отняли что? Эту новую, хрупкую жизнь? Ключ на колечке? Оранжевого карпа? Комнату с пустым шкафом?

Потом из этой пустоты всплыл другой образ. Вчерашний вечер. Юдзу, вернувшаяся домой. Не влюблённая до потери пульса, но довольная, счастливая… и какая-то задумчивая, тёплая. Ей было хорошо.

Представила её в кино, с Горо, со смешком зажимающей рот, когда на экране происходит что-то глупое. Представила, как он, этот идеальный, правильный Горо, заметил её шарф.

И эта картинка ударила сильнее любого страха.

Ради чего?

Глаза в зеркале, зелёные и пустые секунду назад, вдруг сфокусировались.

Ради этого.

Ради того, чтобы она и дальше могла возвращаться домой с такой лёгкостью в плечах.

Ради её утренней паники при виде моей голой спины.

Ради её идиотских фартучков, её краснеющих ушей, её смеха, который похож на звук разбитого стекла, в хорошем смысле.

Ради тепла её босых ног под моим одеялом.

Ради этой хрупкой, безумной, единственно верной вселенной, которую мы построили из ключей, карпов и общего страха перед темнотой.

Не ради себя. Себя я уже почти похоронила.

Ради Юдзу.

Ради права быть стеной, об которую она могла бы опереться спиной, глядя на звёзды.

Мышцы на лице дрогнули. Я буду держаться. Не потому что сильная. А потому что должна. Для неё.

За стеной послышался приглушённый голос Юдзу и спокойный ответ Наоми. Звук их жизни. Обычной, утренней.

А что, собственно, такого страшного?

Да, будет больно. Унизительно до тошноты. Они могут что-то решить не в мою пользу. Могут пытаться вернуть.

Но.

Они не могут забрать то, что уже внутри. Они не могут забрать звук её смеха на кухне. Не могут стереть из памяти, как она пришла ко мне вчера под одеяло, дрожа от холода и одиночества. Не могут отменить вкус того идиотского омурайсу, который мы приготовили вместе.

Или ощущение её руки, вцепившейся в мою, когда мы шли с той смотровой площадки.

Они не могут забрать это чувство в груди. Тяжёлое, тёплое, безумно неудобное и бесконечно моё. Чувство, ради которого стоит держать спину прямо, а челюсть сжатой.

Ради той искорки в её карих глазах.

Резко открыв кран, я набрала в ладони ледяной воды и с силой швырнула её себе в лицо. Потом ещё. И ещё. Холод обжёг кожу, прочистил сознание.

Оделась. Носки, юбка, блузка, пиджак. Не заплетала волосы, просто натянула их в низкий, небрежный хвост. Готово.

На кухне пахло кофе и тостами.

Мама Наоми что-то помешивала на плите. Юдзу сидела за столом, играя ложкой в пустой тарелке. Обе подняли на меня взгляд, когда я вошла.

— Ну как, солнышко? — спросила Наоми, её голос был спокойным, как поверхность озера перед бурей. — Выспалась в новой крепости?

Сев на свой стул, я отломила кусок тоста.

— Идеально, — я встретилась взглядом с Наоми. — Как в сказке. Спасибо. Ещё раз.

Наоми кивнула, ничего не добавив. Всё было понятно.

Юдзу посмотрела на меня, и её улыбка стала чуть менее напряжённой. В её карих глазах промелькнуло то тепло, ради которого стоило дышать.

— Карпы сегодня особенно буйные, — заметила Наоми. — Трепыхаются, как будто знают, что им сегодня предстоит охранять наш дом от злых духов.

— Пусть трепыхаются, — отозвалась я, отпивая глоток. — Им же карпам виднее.

Мы доели завтрак почти в тишине.

Потом встали, помыли посуду втроём — быстро, слаженно, как хорошо отлаженный механизм. Надели обувь. Взяли сумки. Наоми накинула строгий пиджак поверх платья — её «боевой» костюм адвоката.

На пороге я обернулась, бросив взгляд на дом.

На шест с тремя карпами, которые отчаянно трепетали на ветру, цепляясь за небо.

Юдзу взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми и влажными.

— Пойдём, — тихо сказала мама Наоми.

— Пойдём, — кивнула я.

Мы закрыли дверь.

Дорога в школу была самой длинной в моей жизни.

И самой короткой одновременно. 

Время сказки кончилось.

Начиналось время битвы.

〰〰〰〰〰〰〰

Приёмная директора.

За массивным столом, похожим на гроб, восседал директор Эндо — лицо невозмутимое, взгляд уставший, будто он видел уже сотни таких драм и все они ему страшно надоели. Рядом, в кресле, устроилась школьный психолог, Сидзи Каноэ. Кагава-сенсей сидела чуть поодаль, её серебристый пучок и аура строгой, холодной женственности заставляли меня непроизвольно выпрямить спину. Бр-р.

У окна, почти слившись с тенью, стоял Такуми-сенсей. В своём строгом костюме, с сединой на висках.

Рядом с директором пристроился какой-то тип — худой, в пиджаке и с сальной прилизанностью во всей позе. Чиновник из опеки.

Перед ними стояли пять стульев. Два уже были заняты.

Моя мать и он. Отец. На удивление, не шатающийся, не воняющий, даже рубашка чистая — серая, «для неудачных собеседований». Сидел сгорбленно, уставившись в пол. Мама была в простой чёрной юбке и блузке, без украшений. Синяк под глазом почти сошёл, но тень от него будто всё ещё лежала на её лице. Они не посмотрели на нас, когда мы вошли.

— Доброе утро, Сато Сара, Нэкогава Наоми и Нэкогава Юдзу. Пожалуйста, присаживайтесь, — голос директора был плоским, как доска.

Мама Наоми первой двинулась вперёд и села ближе к моим родителям. Я плюхнулась рядом с ней, а Юдзу — на самый край.

Из коридора доносился приглушённый гул школьной жизни, потом прозвенел звонок на урок, и наступила тишина. Гробовая. Оглушительная.

Поехали.

— Мы все уже в курсе, для чего здесь собрались, — начала психолог, разворачивая толстую папку. — Глобальный вопрос — безопасность ребёнка. Её безопасность — наша общая ответственность. Отец семейства Сато применяет физическое насилие к дочери и жене. Доказательства зафиксированы. Приступим.

Чиновник от опеки поднялся, поправил галстук и выступил вперёд, как актёр на сцене.

— Кхм. Я Такехиро Абекино, представитель органов опеки. Моя цель — соблюдение всех правил, регламентов и, конечно же, обеспечение безопасности несовершеннолетней. Позвольте начать с вопросов.

Он обвёл взглядом комнату, задержался на моих родителях, и понеслась. Я сидела как в тумане. Его голос сливался в монотонный гул. Он что-то спрашивал, они что-то отвечали — тихо, путано, безжизненно. Прошло две минуты. Или два года. Время потеряло смысл.

— Сато Сара! — его голос врезался в мои мысли, резкий и чересчур громкий. — Ты проживаешь не дома. Как ты к этому пришла?

— Это важно? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

— Сарочка… — мягко поправила меня Наоми шёпотом.

Я закусила губу, гнев поднимался комом в горле.

— Простите, мама Наоми. Я... эм... Ногами я пришла. Не могу спокойно отвечать, мне тяжело тут находиться, — выдавила я, глядя куда-то в сторону от этого Абекино.

Но он уловил слабину. Его взгляд загорелся.

— Сато, ты сказала «мама Наоми». Это подмена понятий?

Глубокий вдох. Выдох.

— Какие ещё понятия? У меня две мамы. Моя и мама Наоми. Отца у меня нет.

Сказала это ровно, без дрожи. Комната замерла. Отец дёрнулся на стуле, но не произнёс ни звука. Чиновник понял, что со мной диалог не получится, и вернулся к взрослым. Ему помогала Каноэ, задавая вопросы моей матери тихим, но настойчивым голосом.

— Кимико Сато, скажите, пожалуйста… что вы намерены делать в этой ситуации?

Мама подняла голову. Её глаза были красными, но сухими.

— Я… хочу нормальной жизни. И лучшего будущего для своей дочери Сары…

И тут его как прорвало. Он напыжился, вскочил с места.

— Э! Звучит так, будто вы на меня гоните! Подумаешь, недоразумение случилось пару раз! С кем не бывает!

Юдзу рядом со мной вся напряглась. Я почувствовала, как её рука сжалась в кулак. Она знала всё. Вообще всё. Видела, слышала, чувствовала. Её глаза метнули в его сторону. Она рванулась было вперёд, но я успела схватить её за запястье — крепко, почти до боли — и вдавить обратно в кресло.

— Спокойнее, господин Сато Ватару, — раздался ровный, низкий голос Такуми-сенсея. Он не сдвинулся с места у окна, но его слова прозвучали как приказ. — Мы тут взрослые люди. Не смейте повышать голос в присутствии женщин и детей.

Отец задохнулся, замер. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то животное — страх, ярость, растерянность. Но он сдался, грузно опустившись на стул. Сенсей поставил его на место. Одной фразой. Харизматично. Спокойно.

— Поясню ещё раз, — вернулся к делу Абекино, явно довольный тем, что ситуация под контролем. — Если согласия нет, мы инициируем суд. Результат — возможное лишение родительских прав. Развод, раздел имущества, запрет на приближение…

Он сыпал терминами, как будто читал инструкцию. Я снова погрузилась в туман, пока он говорил о сроках, процедурах, «стандартных мерах». Пока не заговорила мама. Тихо, но чётко.

— Развод. Я хочу развод. Это не обсуждается.

Вопрос чиновника повис в воздухе, обращённый к отцу. Тот медленно поднял голову. В его глазах я не увидела боль, не увидела раскаяние. Там был быстрый, грязный расчёт. Развод. Раздел. Ни работы. Ни денег. Ничего. Его лицо исказилось.

— Я против! Это абсурд! — выкрикнул он.

— Тогда судебный процесс, — констатировал Абекино. — От шести месяцев до нескольких лет, если будут споры.

— Споров не будет, — в голосе мамы Наоми прозвучала сталь. — Я обеспечу юридическое сопровождение. Всё будет сделано быстро.

Чиновник кивнул, делая пометку.

— Тогда сроки сократятся. Что касается несовершеннолетней… Главная цель — немедленно изолировать её от источника угрозы. Чтобы не помещать в государственное учреждение… оптимальный вариант — временное размещение у родственников. Например, у бабушки.

В комнате повисла пауза. Психолог перевела взгляд на меня, потом на маму.

— Тогда… Осака, Сара.

Эти слова прозвучали как приговор. Другой город. Другая жизнь. Вдали от Юдзу, от Наоми, от школы, от… всего.

Процедура, казалось, подошла к концу. Голоса стали тише, бумаги зашуршали. Взрослые начали вставать, что-то обсуждая уже между собой. Мама Наоми обняла меня за плечи, её пальцы слегка дрожали. Юдзу сидела неподвижно, её ладонь нашла мою и сжала — так крепко, будто боялась, что меня сейчас унесёт ветром.

Такуми-сенсей всё так же стоял у окна, его взгляд был прикован к происходящему.

Дверь приёмной открылась, впуская шум коридора. Наши родители с чиновником и директором вышли первыми, продолжая тихий разговор.

Коридор школы показался невероятно ярким и шумным после тишины кабинета. Где-то смеялись, бежали на урок, звонил чей-то телефон. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не подозревая, что в одном из кабинетов только что решали чью-то судьбу.

Мы шли молча. Шаги отдавались в пустоте внутри меня. Осака. Бабушка. Побег. Изоляция. Не убежище — а ссылка.

Юдзу всё ещё держала мою руку. Её пальцы были тёплыми, живыми, мокренькими.

Единственной реальной точкой в этом внезапно поплывшем мире.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер после уроков.

Воздух в актовом зале был спёртым и пах старой пылью, дешёвым лаком для волос и всепроникающим запахом подросткового пота, смешанного с адреналином.

На сцене стройной шеренгой стояли члены жюри и топ-5 работ конкурса.

Моя собственная участь была решена утром. Вердикт вынесен, папка с бумагами запечатана. Через неделю, со следующего понедельника, меня ждёт новая школа в Осаке, у бабушки. Минимум на полгода. Подробности — позже.

Сейчас же я стояла здесь, в этом душном зале, и делала над собой титаническое усилие, чтобы не развалиться на молекулы.

Всё моё существо было одним сплошным, оголённым нервом. Но рядом стояла Юдзу. И её нервная дрожь была важнее моей собственной отрешенности.

Она ловила ртом воздух, её пальцы бессознательно комкали край юбки.

Фокус, Сара. Фокус на ней. Не на себе. Не на отъезде. На ней.

Аккуратно ткнула её локтем в бок, заставив вздрогнуть.

— Эй, единорог. Если ты сейчас сдуешься, как воздушный шарик, я лично нарисую на твоём лбу маркером «Я — мокрая курица» и буду всем показывать. Поняла? — мой шёпот специально был грубым.

— Я не сдуюсь… — пробормотала она, но дыхание её немного выровнялось.

— То-то же. Твой Горо на портрете смотрит так, будто готов жизнь за тебя отдать. Это ты его таким нарисовала. Так что не ссы и слушай, как тебя будут славить.

Отвела взгляд, чтобы не видеть её полные страха глаза.

В дальнем углу зала. у высокого окна стояли двое учителей. Кагава-сенсей, в своём неизменно безупречном костюме, который подчёркивал каждую линию её фигуры, говорила о чём-то с лёгкой, опасной улыбкой. А рядом — Такуми-сенсей. Он стоял, чуть ссутулившись, одна рука в кармане брюк, другой он медленно потирал переносицу. Когда его взгляд на секунду скользнул по залу и встретился с моим, в нём было… понимание. И что-то вроде тихого «держись». Я кивнула ему, еле-еле. Он ответил тем же.

Со сцены зазвучал усиленный микрофоном голос завуча. Началась церемония.

— Топ-3 картины будут представлены на выставке школы во время летнего фестиваля, уважаемые ученики!

Юдзу замерла, вжав голову в плечи. Я сжала её холодную и влажную ладонь в своей.

— Третье место! Эндо Коко из второго года старшей школы! Пейзаж из окна своей комнаты — очень чувственно, очень технично! Молодец!

Аплодисменты. Какой-то парень, красный от смущения, пробрался к сцене.

Моё сердце начало отбивать дробь где-то в горле. Не за себя. За неё.

— Второе место… — голос ведущего растянул паузу, словно наслаждаясь всеобщим напряжением.

Юдзу вздрогнула так, что я почувствовала это всем телом. Её пальцы вцепились в мои.

— …Ямагучи Сисэ! Яркая, фантазийная работа, полная жизни! Поздравляем!

Юдзу не выдохнула, затаила дыхание совсем. Глаза, огромные и шоколадные, были прикованы к сцене. Она не попала в тройку? Это был бы провал. Прям видела, как эта мысль вонзается в неё. Она уже мысленно падала куда-то в бездну. Или в кому. Или в кому в бездне.

— И наконец, первое место конкурса рисунков этого года!

Тишина в зале стала абсолютной.

— Работа, которая покорила всех членов жюри не только безупречной техникой, но и невероятной эмоциональной глубиной! Портрет, в котором видна не просто внешность, а сама душа! Первое место — Нэкогава Юдзу с работой «В фокусе»!

На секунду время остановилось.

Потом мир взорвался.

— Сайка… — прошептала она, и этого слова было достаточно.

Я не сдержалась — резко, почти грубо притянула её к себе в объятие. Она вжалась лицом мне в шею, её плечи слегка тряслись. Мы стояли так, посреди толпы хлопающих людей, в облаке её ванильного шампуня и моего персикового, и мир на секунду перестал быть враждебным. Был просто шумным, тесным и нашим. Моя рука машинально гладила её по спине, по знакомой линии лопаток под тонкой блузкой.

— Видишь, дура? Видишь? — шептала я ей в волосы. — Я же говорила.

Со сцены звали её. «Нэкогава! Поднимитесь для награждения!»

Она вырвалась из объятий, торопливо вытерла лицо ладонями и, пошатываясь, как лунатик, побрела к сцене. Была похожа на маленького, потерянного котёнка.

Ей вручили два ярких билета, маленькую блестящую медаль на ленте и дали в руки микрофон. Она замерла, глядя на тяжёлую, чёрную штуковину в своей руке. Ведущая что-то подсказывала ей с улыбкой, мол, скажи пару слов.

Юдзу поднесла микрофон к губам. Зал затих. Она обвела взглядом толпу — учителей, одноклассников, участников. Её взгляд проплыл мимо сияющей Эммы, мимо улыбающегося Мако, мимо Горо, мимо Такуми.

Потом её глаза нашли меня. Вонзились. И всё остальное для неё перестало существовать.

— У меня есть муза, — её голос, тихий и дрожащий, оглушительно громко прозвучал в динамиках. — И это… её победа.

Она сделала паузу, сглотнула.

— Если бы не она… я не знаю. Я бы не сдала работу. Вот и всё. Её… — голос её сорвался, задрожал, стал влажным от подступающих слёз, но она выговорила, чётко, отрывисто, как клятву: — Её хотят у меня отнять. Но я… я никогда её никому не отдам. Никогда. Она моя!

Она почти швырнула микрофон ведущей — движение резкое, злое, но в последний миг её пальцы разжались бережно, аккуратно, будто она боялась что-то разбить.

И зал завис.

На несколько секунд воцарилась абсолютная, оглушительная тишина.

Улыбка застыла на лице ведущей. По рядам учителей прокатился сдержанный, встревоженный гул — полный не «что это было?», а «ой, что это было?».

Среди одноклассников кто-то остолбенел с открытым ртом, кто-то переглянулся с соседом, полным немого вопроса.

С деревянной сцены раздался топот — Юдзу, не глядя под ноги, уже спускалась по ступенькам, и её шаги эхом отдались в тишине. Этот звук будто разбил лёд. Кто-то в задних рядах неуверенно начал аплодировать.

Следом начались настоящие аплодисменты. И потом Юдзу уже была рядом, она влетела в меня, и на этот раз её лицо сияло сквозь слёзы. Она тыкала мне в руки медаль, холодную и ребристую, махала перед носом билетами.

— Смотри, Сайка! Смотри! Билеты! На двоих! Мы поедем! Вместе! — она говорила захлёбываясь, и в её словах не было ни «я», ни «победа». Было только «мы» и «вместе».

Я взяла один билет. Бумажка была гладкой, цветной, какой-то нереальной. «Парк развлечений».

— Конечно, вместе, дурочка, — сказала я, и мой голос звучал хрипло.

Она рассмеялась, звонко, счастливо, и в этот миг я поймала одну простую мысль. Мысль, которая стала якорем.

Какая Осака? Какая новая школа? Она сказала «никогда не отдам». И я… я тоже не отдамся. Никогда.

〰〰〰〰〰〰〰

Семейный ужин.

Два слова, которые раньше вызывали у меня тошнотворный спазм где‑то под рёбрами. Сейчас эти два слова пахли мисо‑супом, который мама Наоми сварила, пока мы с Юдзу были на награждении.

Аромат витал в доме так чётко, что у меня в животе заурчало с предательской громкостью. И у этой кареглазой милашки рядом — тоже.

Всю дорогу до дома она сжимала в ладони медаль и два билета. Бумага уже стала слегка волнистой от влаги её пальчиков. Обожаю её влажные пальчики. Кхм.

Мы сидели втроём за кухонным столом, дули на корочки плавающие в супе. Мама Наоми в домашнем халате, с волосами, собранными в небрежный, но милый пучок, смотрела на нас так, будто мы были её самым большим достижением.

И, чёрт, может, так оно и было.

— Какой сегодня насыщенный день, доченьки… — её голос был мягким, как плед. — Я горжусь вами. Двумя. Сара победила утром. Юдзу победила вечером. И в обоих случаях вы обе помогли друг другу победить. Не могу передать словами, как я горжусь…

В мыслях я офигела. От того, что такие фразы вообще существуют в этом мире. Я, кажется, такого никогда не слышала. Волна чего‑то горячего и колючего подкатила к горлу, и я, чтобы заглушить её, хлебнула супа ложкой. И, как всегда, обожглась. Ауч.

— Мамуль, спасибо! И за ужин, и за поддержку! — искренне, почти шёпотом пролепетала Юдзу.

— Да, спасибо вам, — подтвердила я, а глаза уже предательски наполнялись влагой. От горячего супа, конечно же. Только от него.

— Когда пойдёте гулять? — спросила мама Наоми, кивнув на билеты, лежащие возле тарелки Юдзу.

— У меня неделя… Единственный день — в субботу… — голос прозвучал сдавленно.

— Сарочка. Куколка моя. — Наоми положила ложку, её лицо стало серьёзным, но не строгим. — Раз уж мы об этом… Знаешь, мы сделали всё что могли. Законы иногда бывают такими, что… обычные хотелки в них не вписываются.

Она сделала паузу, вдохнула, и я увидела, как она собирает в кулак всю свою силу — не для битвы, а для обещания.

— Но мы всё ещё семья. Одно целое. Я хочу, чтобы ты это понимала. Я сделаю всё, что в моих силах, и даже больше, чтобы бракоразводный процесс прошёл быстро. Полгода — это не минимум. Это максимум. Я тебе клянусь, что Рождество и Новый год ты встретишь в этом доме.

В её голосе не было пафоса. Только непоколебимая, каменная уверенность. Такая, о которую можно опереться, когда земля уходит из‑под ног.

— Фух… — я громко выдохнула, выпуская воздух, которого, казалось, не хватало с утра. — Я в вас не сомневаюсь, мама Наоми.

— Я… я буду… всегда… я! — замельтешила Юдзу, нервно ковыряя ложкой в супе, будто искала там правильные слова.

Протянула руку под столом, я нашла её пальцы, лажные и тёплые. Сжала.

— Пупс. Вольно. Потом всё скажешь, если захочешь, — прошептала я. — Но… — Снова коварный суп обжёг язык. — …Но я и так всё знаю. Ментальная связь, помнишь?

Мама Наоми хихикнула в кулачок, а Юдзу будто собралась, как конструктор, от одного прикосновения.

— Вдвоём пойдём? — спросила она, переводя дух. — Что ещё ты хотела бы за эту… за эту неделю успеть?

— Вдвоём. Предложим Ахико с нами. Она… она тоже будет скучать, я думаю.

— Будет ещё как! — кивнула Юдзу.

— О, ваша куколка‑ниндзя! Как, кстати, её свидание с Мако? — поинтересовалась Наоми, с аппетитом отправляя в рот ложку супа.

— Ой… Во‑первых — прошло отлично, если вкратце. А в подробностях — завтра распросим, сегодня как‑то не получилось… — сказала Юдзу и, откусив кусок хлеба, с набитым ртом повернулась ко мне. — А во‑вторых, если звать её, то за ней хвост в виде Мако потянется…

— А за ним — Горо. А за Горо — Эмма. Я уловила ход твоих мыслей, — закончила я, чувствуя, как в груди что‑то неприятно сжимается при мысли о всей этой весёлой толпе.

— Погулять всей компанией в такой день — это тоже здорово! — бодро, почти слишком бодро, сказала мама Наоми, пытаясь разрядить атмосферу.

— Агась. Наверное, — тихо ответила я.

— Сара, если не хочешь, давай только вдвоём? — тихо, так, чтобы слышала только я, спросила Юдзу.

Я покачала головой, заставляя себя быть рациональной. Эмоции — в сторону.

— Нет. Лучше все вместе. А то если не в субботу, то они припрутся провожать в воскресенье на вокзал… А там… — я снова запнулась, проклиная суп. — …А там я не хочу их видеть в последний момент. Хочу видеть только тебя. Понимаешь?

Юдзу не ответила. Просто молча кивнула, уставившись в свою тарелку.

— Я тоже, наверное, не смогу тебя проводить, малышка, — грустно добавила мама Наоми. — Есть риск, что уеду в командировку по срочному вызову, в четверг или пятницу.

— Не парьтесь, — выпалила я, стараясь, чтобы голос звучал бодро и не дрожал. — Уж вашу поддержку я и так ощущаю в полной мере. Всё норм!

За нашими спинами чайник взвизгнул, возвещая о готовности.

— Ну, молодёжь! — мама Наоми хлопнула в ладоши. — Чай с чабрецом сварганю мгновенно! Не вешайте носы!

Пока она хлопотала у стола, наполняя кухню знакомым, успокаивающим ароматом, Юдзу незаметно подвинула свой стул ближе. Под столом её босая ступня коснулась моей. Тёплое, тихое прикосновение. Кайф. Чёрт, я уже скучаю по этому коду. По этому простому шифру «всё хорошо», который передаётся кожей, а не словами.

— Сай… — она наклонилась ко мне, её шёпот щекотал ухо. — Если хочешь, Ахико с ночёвкой позовём перед субботой? В пятницу?

— Да! — слишком громко и резко вырвалось у меня. — Это было бы то что надо!

— О, ещё один девишник? Одобряю! — весело выкрикнула мама Наоми, расставляя на столе фарфоровые чашки с тонким, почти музыкальным звоном.

— Пха! Надеюсь, мы не испортим эту невинную душу! — хмыкнула я, представляя, как застенчивая Ахико краснеет от наших с Юдзу дурацких шуток.

Юдзу залилась своим искристым, чистым смехом. Мама Наоми вторила ей, прикрывая рот ладонью. Атмосфера по которой я буду скучать дико, до боли в рёбрах. Я уже скучаю. Нужно держаться. Всего неделю. Держаться. А потом…

Потом — всегда. Ради того, чтобы надпись «Всегда с тобой» на её фиолетовом браслете не выцвела, не стёрлась, не стала ложью. Чтобы она подтверждала мою тихую, нерушимую клятву.

Я не заметила, как уставилась на её запястье, пока та доедала суп. Заметила мама Наоми.

— А этот браслет, кстати говоря, котёнок, расскажи о нём, — мягко сказала она, указывая ложкой.

Юдзу посмотрела на свою руку, и её лицо озарила такая тёплая, нежная улыбка, что мне стало немного завидно — этому куску сплетённых ниток.

— Это… — начала она, и голос её стал каким‑то уютным, будто она закутывалась в воспоминания. — Это, мамуль, ты же помнишь! Сайка сплела мне в средней школе. Когда я ослушалась тебя и покрасила волосы в фиолетовый в первый раз! Я тогда так боялась, мне казалось, ты меня убьёшь!

— У неё был кризис мелкого возраста, — не удержалась я, чтобы не вставить свои пять копеек.

— Эй! Я вообще‑то тогда была старше тебя на четыре месяца! — фыркнула она.

— Ты и сейчас старше на четыре месяца, дурочка, — парировала я, отодвигая пустую тарелку и притягивая к себе чашку с дымящимся чаем.

— Так вот, — продолжила Юдзу, уже обращаясь к маме, которая слушала, будто впервые. — Я очень боялась. И эта саламандра… — она тыкнула в мою сторону чайной ложкой, — …она подарила мне его и вплела туда буковки. «Всегда с тобой». Дарила как робкий котёнок. Вся красная была. Но я помню, как она тогда сказала…

— Молчи! — попыталась я перебить, смущённо махая руками, но её уже было не остановить.

— Она сказала! Мамуль! Цитирую! — Юдзу скривила лицо в пародийную гримасу, и её голос стал писклявым и дурашливым, совсем не похожим на мой. Ваще не похожим. — «Эй, Юдзу, ты это… это самое… не очкуй. Если тебя отругают, скажи — это я тебя покрасила. Перепутала тебя, не знаю, с холстом твоим. Хэ‑хэ‑хэ. И вот. Это. Тебе это, чтобы сразу вспомнила эту отмазку, глядя на руку, когда мама будет тебя ругать. Поняла?»

Мы завалились хохотом — громким, беззастенчивым, вытесняющим все грустные мысли. И так не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Чтобы эта неделя отсчитывала свои последние деньки.

Но он заканчивался. А впереди пятница с Ахико. И суббота в парке. И много‑много «всегда», которые нужно было пронести через эти полгода.

Пронести и не сломаться.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject