Уютная среда.

Девятого мая утро было пасмурным и свежим.

Мы с Юдзу шагали вместе от её дома.

Снова спали раздельно — ну, почти получилось, но я не выспалась.

Всю ночь в голове крутились мысли о бумагах, о бабушке в Осаке, о чемодане и о том, сколько дней осталось до того, как этот сраный чемодан станет моей единственной реальностью.

Голова гудела, как улей.

А этот единорог рядом со мной, напротив, бодрячком.

Её фиолетовые пряди блестели на ветру, отдавая в воздух тонкий, сладкий аромат ванили. Серебряная заколка, которая всегда держит её чёлку на левом виске, сегодня сияет даже сквозь серую пелену туч, холодным контрастом оттеняя её смуглую кожу. Безобразие, как можно так выглядеть ранним утром?

Мы одеты почти одинаково — стандартная школьная униформа: белые рубашки, тёмно-синие юбки длины «ещё чуть-чуть и вызовут родителей», пиджаки накинуты на плечи. Но отличия есть. У меня на ногах удобные кроссовки на мягкой подошве. У неё — её любимые белые кеды с розовыми шнурками. На её запястье болтается плетёный фиолетовый браслет, уже слегка потёртый. И главное — она натянула высокие гольфы, чуть ли не до самых трусиков! Прямо как будто пытается скрыть следы нашей вчерашней вечерней дуэли в крестики-нолики, которую мы рисовали йодом прямо на её бедре. Пха! Наивная. Я их всё равно вижу. И помню, как смеялась, когда она корчила рожицу от щекотки.

Утренняя прогулка до школы — это ритуал.

И часть ритуала — небольшой традиционный киоск по пути, от которого уже тянет сладковатым паром и запахом жареного теста.

Тут продают свежие данго — эти идиотские, но божественно вкусные сладкие рисовые шарики. У киоска, как всегда, небольшая очередь. Самый популярный, последний на витрине, это шпажка с данго в соусе митараш, густом, сладко-солёном, соевом сиропе. Юдзу его обожает до дрожи в коленках.

Подходим ближе.

Мои глаза моментально сканируют ситуацию: в очереди всего три человека, на витрине… одна шпажка. Одна.

Мгновенное, безмолвное понимание. Пакт заключается сам собой: кто первый — того и данго. Правила честные. Точнее, должны были бы быть честными. Но мы-то с ней знаем — честность здесь понятие растяжимое.

— Ты вчера ночью съела мою порцию пудинга, — шепчет она, незаметно занимая позицию чуть впереди меня, её плечо уже готово к лёгкому, «случайному» толчку.

— А ты на прошлой неделе украла мой последний пончик, — парирую я, смещаясь чуть вбок, чтобы иметь лучший угол для атаки и контр-манёвра.

— Это был мой пончик, — она бросает на меня взгляд, полный наигранного негодования.

— Не важно… — бурчу я, но сама чувствую, как внутри всё подбирается к старту.

Адреналин — слаще любого соуса.

Очередь двигается. Остаётся один человек перед нами — какой-то младшеклассник, который копается в карманах, пытаясь найти мелочь.

— У меня план, — наклоняюсь к её уху. — Я отвлекаю. Ты берёшь.

— Какой благородный по…

Я делаю резкий, громкий вдох и чихаю — ПЧХА! — не естественно, а театрально громко, с полной самоотдачей. Одновременно делаю шаг в сторону и «случайно» роняю свою бутылку с водой. Пластик бьётся об асфальт и катится прямо под ноги задумчивому школьнику. Тот инстинктивно отскакивает, отвлекаясь от поисков монет.

Юдзу, как тень, проскальзывает в образовавшуюся брешь к прилавку.

— Одно данго митараш, пожалуйста! — выдыхает она, победно бросая деньги на кассу, а на меня взгляд поверх плеча. Её глаза сияют триумфом.

Продавец, пожилая женщина с усталым лицом, кивает и тянется к витрине за последней, заветной шпажкой. Сладкий, липкий сироп стекает по шарикам, и этот вид сводит с ума. Но именно в этот момент мои длинные пальцы находят на прилавке деревянную палочку для счёта. Лёгкий, точный щелчок — и она падает на пол с тихим стуком.

Продавец на долю секунды отворачивается. Этого мгновения достаточно.

Молниеносное движение — и шпажка с данго уже не в руке продавца и не в руке Юдзу. Она в моей руке. Тепло от только что приготовленных шариков обжигает пальцы.

— Эй! — вскрикивает Юдзу, её лицо искажает маска чистого, неподдельного возмущения.

— Спасибо за оплату, дурочка! — кричу я уже через плечо, отскакивая на пару шагов.

Злорадная ухмылка сама расплывается на один бок. Держу шпажку высоко, как трофей, как знамя победы в этой маленькой, утренней войне.

И начинается безумство.

Юдзу, с пылающими щеками, бросается за мной. Наш спринт по утренним улицам — это натуральная погоня! Это вопли, смех, шлёпанье подошв по влажному тротуару. Я несусь, высоко подняв добычу, огибая углы и перепрыгивая через лужи. Она скачет за мной, её рука то и дело тянется, чтобы ухватить мой пиджак, мои волосы, саму шпажку.

— Верни! Это нечестно! — её голос звенит где-то сзади.

— В любви и на войне — всё! — ору я, закладывая очередной вираж.

— Что «всё»? А ну стоять, разбойник! — её писк доносится уже с меньшей злостью и с большей одышкой.

Через сотню метров я резко останавливаюсь возле глухой кирпичной стены, прислоняюсь к прохладной поверхности и, тяжело дыша, откусываю верхний шарик. Сладкий, тёплый, с лёгкой дымкой жареного риса и обволакивающим вкусом митараш… Идеально.

— Вкусно… — причмокиваю я, смотря прямо на неё.

Юдзу, подбежав, останавливается в двух шагах. Тяжело дышит, её чёлка растрепалась, но серебряная заколка держится. Она смотрит на меня взглядом, который должен был бы убивать на месте. Но в глубине её красивых карих глаз я вижу не ярость, а то же самое дикое, безрассудное веселье, что бурлит во мне.

Медленно протягиваю ей шпажку. Там, как бы, ещё осталось два шарика.

— Ладно, ладно. Держи. Всё равно я люблю только верхний. Он самый сладкий.

Она хмурится, пытаясь сохранить суровую мину, но её пальцы уже тянутся к угощению. Она откусывает следующий шарик. Мы стоим так близко, что слышим дыхание друг друга. Наши взгляды встречаются. Уголки её губ начинают предательски дёргаться. Пхаха! Я не сдерживаюсь и хихикаю. И вот мы уже оба смеёмся — глупо, громко, до слёз, до боли в животе, доедая украденное (ну, почти украденное) лакомство.

Мы точно опаздываем на первый урок, но сейчас это не имеет значения. Мы идём дальше уже не спеша, плечо к плечу. И пока я слизываю последние капли сиропа с пальцев, внутри разливается странная, горьковато-сладкая тяжесть.

Мне будет не хватать этого.

Этих дурацких утренних шалостей. Да и шалостей вообще. С ней. Именно с ней.

Я не знаю, что будет завтра.

Не знаю, как всё сложится в Осаке. Не знаю, смогу ли дышать в доме, где всё будет чужим. Мне страшно.

Чёрт, как же страшно.

Но прямо сейчас я понимаю — я счастлива. Просто, безумно и нагло счастлива.

Не заслуженно счастлива.

Не заслуженно.

〰〰〰〰〰〰〰

Предэкзаменационная пора — для кого‑то.

Для нас с Юдзу это был просто очередной день, когда Такуми‑сенсей, сжалившись над нашими потерянными лицами, отпустил класс на пару уроков раньше. «Идите, готовьтесь в библиотеке», — сказал он, а в его взгляде читалось: «Идите, просто подышите, пока не взорвались».

Для Юдзу это означало судорожно штудировать литературу.

Для Ахико — возможность раньше отправиться домой к братику.

Для меня — легальный повод забить на всё и зависнуть в тишине, где можно притвориться, будто тебя не существует.

В школьной библиотеке было душно. Погода, с утра хмурящаяся тучами, к полудню разошлась не на шутку — солнце било в высокие, пыльные окна, нагревая воздух.

Ещё не безлюдно. Тут завис наш дорогой выпускной класс — они кучковались за столами, их лица были напряжены, пальцы нервно перебирали страницы. У них на носу что‑то страшное и взрослое — экзамены, поступление, и всё такое, вся эта муть, от которой у меня сводило скулы.

Мы застолбили место в самом углу, у большого окна. Уютная норка. Скинули сумки и пиджаки на стулья.

Я, изображая бурную деятельность, полезла на верхнюю стремянку за какой‑то древней антологией, которую Юдзу назвала «крайне необходимой». Помогу. Она стояла внизу, типа подстраховывая, её пальцы едва касались металлических стоек.

В этот момент мимо проплывали Горо с Эммой. Мы услышали их раньше, чем увидели — лёгкий смех Эммы, похожий на звон хрустального бокала, и низкий, сдержанный голос Горо. Юдзу обернулась.

Эмма что‑то сладостно бормотала ему почти в ухо, а тот, как обычно, скромно улыбался и пялил взгляд куда‑то в район своих идеально вычищенных туфель. Увидев меня на лестнице, Эмма замерла, а потом игриво окликнула:

— Осторожно, Сато‑тян, не упади! Горо-кун, поддержи её, а?

О, как мило. Как по‑сестрински заботливо.

Горо, по доброте душевной (или по привычке выполнять её прихоти), сделал шаг к стремянке и взялся за боковину. Юдзу покорно отошла от нас на пару шагов. Я, чтобы сохранить равновесие, инстинктивно вцепилась в полку. И в этот момент почувствовала лёгкий, предательский сквозняк на бёдрах. Моя юбка — чуть коротковатая, как всегда, чёрт бы её побрал — задралась, открывая взгляду того, кто стоял внизу, весьма откровенную картину: чёрные узкие трусики и всю длину стройных, нифига не загорелых за эту весну ног.

Горо замер.

Не просто замер — он чисто остолбенел.

Его глаза, обычно такие спокойные и глубокие, стали круглыми, как глобусы, в них отразилось чистейшее, необработанное изумление. И стыд. Огромный, давящий стыд.

Эмма, увидев его реакцию, застыла с ледяной улыбкой на лице. В её взгляде промелькнуло удовлетворённое любопытство. Как будто она только что поставила успешный эксперимент.

Наши с ним взгляды встретились — мой, полный ярости и вызова, и его, растерянный и виноватый. Я не стала судорожно сползать, не стала прикрываться. Спокойно сошла на пол, одной рукой поправив складку юбки. Проходя мимо Горо, я наступила ему на ногу каблуком своей школьной туфли. Твёрдо, со всей силы.

— Спасибо, семпай, — сказала я ледяным тоном. — Очень… устойчиво поддержал.

И пошла к нашему столу, оставив его стоять с Эммой и, я надеюсь, с жгучим, незаживающим стыдом. Хотя не факт.

Юдзу, видевшая всё, стояла с раскрытым ртом, держа в руках ненужную антологию. Её лицо было алым. Потом она двинулась за мной.

Горо пробормотал вслед, когда мы отходили: «Прости за неловкую ситуацию…»

Когда мы сели за свой стол и разложили книги — точнее, Юдзу разложила, а я уставилась в окно, — я свела всё к шутке.

— Представляешь, его лицо? Как у пойманного на краже печенья хомяка!

— Да капец!

Юдзу слабо улыбнулась, но её взгляд был где‑то далеко. А мои уши горели.

Не от стыда перед Горо. Хрен с ним, с Горо. От бешенства, что он это увидел.

Вот если бы внизу так и продолжила бы стоять Юдзу… реакция была бы иной. У обеих. И не было бы ни стыда, ни бешенства. Эмма чертовка, вот.

Спустя полчаса учеников поубавилось.

Библиотека погрузилась в сонное молчание, нарушаемое только шелестом страниц и скрипом стульев.

Юдзу, щурясь от усталости, отпросилась в уборную и заодно к автомату с напитками.

Горо, Эмма и Мако тусовались за несколько столов от нас — тихо, если не считать грохота учебников, которые они с силой швыряли то на стол, то в свои рюкзаки. Я покачала головой, устав наблюдать за этим спектаклем взрослой ответственности.

Достала смартфон. Написала Юдзу:

[ Ю~, срочно! Пришли последний набросок Горо, из скетчбука, который в стиле манги! А то я тут от скуки помираю. Хочу оценить по штриховке насколько ты в него влюблена! хэ‑хэ‑хэ ]

Нажала «отправить».

И тут же, почти синхронно, прозвучал звук уведомления. Где‑то очень близко. Странно.

Подняла взгляд.

Горо, отойдя от своего стола, слонялся между полками метров за пять от меня. Его взгляд упал на соседний стол, что стоял рядом с нашим. Он замедлил шаг, наклонился и взял в руки чей‑то смартфон. Видимо, решил, как примерный старшеклассник, отнести забытую вещь в учительскую.

Там на тёмном экране горело уведомление.

Я замерла, наблюдая, как его глаза скользят по тексту. Его губы беззвучно шевельнулись, повторяя: «Срочно пришли последний набросок Горо…»

И тут видимо в нём что‑то щёлкнуло.

Чистейший, как он себе наверняка внушал, интерес. Или забота. Или типа того? Видимо он решил просто убедиться. Убедиться, что телефон действительно того, о ком он подумал (ведь в мире так много тех, к кому обращаются «Ю~», ага, конечно). Он на секунду нажал на кнопку — экран вспыхнул.

Эта дура, Юдзу, так и не поставила пароль.

Я встала так резко, что стул грохнул об пол. Сделала несколько быстрых шагов. Он не замечал моего приближения, его взгляд был пригвождён к экрану, лицо постепенно заливалось тёмным румянцем.

Первое, что он увидел — открытая галерея. Но там не было его портрета.

Там была я.

Десятки, сотни фотографий. Я спящая на её подушке, лицо размякшее, беззащитное. Я в чёрной футболке на три размера больше, смеющаяся, с набитым ртом попкорна. Крупный план моих глаз, когда я щурюсь от солнца. И свежий, сегодняшний скриншот нашей переписки, где я написала: «Ладно, ладно, твой Горо самый лучший. Но единорог‑принт на твоих трусиках всё равно милее!»

Выхватила телефон у него из рук резко, рывком. Наши пальцы на миг соприкоснулись.

— Что, интересно? — выдохнула я, и мой голос прозвучал тихо. Да уж, сегодня ему от меня достаётся. Сам виноват.

Подняла руку. Как будто для удара — просто угрожающий жест. Вся ярость рвалась наружу. Я бы ему врезала. Плевать, что мы в библиотеке. Плевать на всё.

Он стоял, ошарашенный. В его глазах мелькнуло не только смущение, но и понимание. Он наткнулся не на девичью тайну, а на целый закрытый мир, вселенную. Его лицо пылало.

И тут вернулась его спасительница. Юдзу.

В её руках две холодные, запотевшие баночки зелёного чая. Она одним взглядом сканировала сцену: мою напряжённую позу, его красноту, телефон, зажатый в моей руке. Без слов она плавно взяла меня за локоть и мягко, но неумолимо отодвинула от него на шаг.

— Ты… ты ничего не… — лепетала она, обращаясь к Горо, её голос дрожал.

— Нет. Всё в порядке, — сказал Горо. И в его голосе впервые за всё время знакомства не было ни снисходительности старшего, ни привычной мягкой учтивости. Звучало что‑то другое. — Прости, пожалуйста. Телефон сам разблокировался… я лишь…

— Ладно, ничего, семпай... Мы пожалуй пойдём, продолжим заниматься.

— Простите ещё раз! Удачной учёбы! Потрудимся на славу! — выпалил он тихо и направился обратно к своим.

Юдзу простила его? Ну разумеется.

Мы вернулись к своему столу. Комфортно разместились на стульях. Я, дрожа от смешанных эмоций, рассказала ей всё. Юдзу покраснела до корней волос, спрятала лицо в ладонях и прошептала:

— Сайка, как же неловко…

А я, отойдя от первой волны ярости, вдруг почувствовала, как во мне поднимается что‑то другое. Сначала я хотела идти «разбираться» дальше, но потом просто… залилась беззвучным, давящимся смехом. Пряча лицо в сгиб локтя на столе, я тряслась от хохота.

— Пусть знает, — прошипела я сквозь смех, — с кем связался, старшой. Пха-ха!

— Агась. Наверное. — прошептала она, открывая свой чай. — И как я могла оставить телефон на столе?

— Ты у меня бываешь рассеянная, это я не уследила за тобой, пупс. — ответила я и тоже принялась вскрывать напиток.

— Эй! Я вообще-то старше тебя, это я должна за тобой приглядывать! — возразила Юдзу.

— Ну... сегодня твои приглядывательные навыки дали сбой. Хэ-хэ! — я сделала глоток холодненького чая. — И установи уже пароль на телефон, старшенькая.

— Установлю. Твою дату рождения, младшенькая. Чтобы помнить, что ты младшенькая... — пробормотала она в ответ уже листая очередную книгу.

Библиотека к концу дня опустела окончательно.

Солнечный луч улёгся на длинном столе для чтения.

Я устроилась там же, заваленная стопками учебников по литературе. Конечно же не для чтения, а для того, чтобы сделать вид, будто меня больше нет.

Голова лежала на согнутой в локте руке, другая рука бессильно свесилась со стула. Дышала я глубоко и ровно — редкое для меня состояние, когда внутренний шторм хоть на время утихал, оставляя после себя пустую усталость. Веки были тяжёлыми, а мысли медленными.

Где‑то рядом шелестела Юдзу, расставляя по местам карточки в каталожном ящике. Звук был таким убаюкивающим и монотонным, что я чувствовала, как сознание потихоньку уплывает.

Потом, когда её шаги затихли. Я почувствовала её присутствие где‑то очень близко, даже сквозь дремоту.

Скрип стула, ваниль и тонкие нотки её лёгкого пота. Кажется она замерла. Смотреть на спящую меня всегда было для неё, как странное хобби. Я знала это. Иногда мне даже нравилось это знать.

И я не спала. Точнее, не совсем спала. Где‑то на грани, где тело уже отключилось, а сознание ещё болтается. Брови сами собой слегка дрогнули, а свесившаяся рука непроизвольно шевельнула пальцами, будто нащупывая что‑то в пустом воздухе. Неосознанный жест. Рефлекс.

И тогда она, не думая (а может, как раз думая слишком много) медленно протянула свою руку. Осторожно. И вложила свою ладонь в мою расслабленную кисть.

Я тут же сомкнула пальцы. Что‑то внутри, какая‑то напряжённая пружина, с облегчением разжалась. Дыхание стало ещё глубже, ещё ровнее.

Юдзу не двигалась.

Она сидела рядом, позволяя мне держать её руку.

Её ладонь постепенно нагревалась в моей, влажные пальцы, наверное, затекали в неудобной позе, но она не убирала их.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер, мы вернулись домой, скинули обувь и пиджаки в прихожей, поднялись в... мою новую комнату.

Мама Наоми отдыхала в гостиной перед телевизором.

Комната была пуста, но не в том смысле, что в ней ничего не было. Просто кровать. Просто шкаф. Стол, стул и большое зеркало в тонкой раме, которое пока не висело, а лишь прислонилось к стене. Мама Наоми оставила только самое необходимое, сказав, что остальное — моё дело.

Ну что ж. Пришло время выполнять обещание. Обжить комнату.

Юдзу втащила за собой небольшую картонную коробку, откуда торчал край моего любимого бежевого свитера. Я же волокла старую спортивную сумку, в которой болталось то немногое, что мы успели выхватить из моего... прежнего дома. Она была лёгкой, но почему-то казалась тяжёлой.

— Так, — сказала Юдзу, ставя коробку с мягким стуком перед пустым шкафом. — Начинаем заселение сурового воина в цивилизованное логово.

— Приступаем, пупс. Только без фанатизма!

Мы принялись за работу.

Действовали молча, слаженно, как отлаженный механизм. Я вешала на вешалки — сначала тёмное худи, потом бежевый свитер, потом нежно-мягкий кардиган Эммы, который она подарила мне, потом пару школьных рубашек и юбок.

Юдзу тем временем устраивала на кровати дакимакуру — длинного чёрного кота-сосиску. Потом принялась за полки. Аккуратно, с какой-то почтительной бережностью, она расставила мою потрёпанную мангу — том за томом, выстроив их в ровную линию. Между ними она незаметно (как ей казалось) подсунула маленькую глиняную фигурку единорога, которую мы вместе слепили на школьном мастер-классе лет пять назад. Он был кривоват, с одним отколотым ухом, но сейчас, стоя среди книг, он казался самым важным элементом декора. Штришок. Её штришок.

Мы работали, пока не добрались до нижних ящиков прикроватного комода.

— Окей, — я с важным видом открыла свою старую сумку и вытащила оттуда бесформенный свёрток ткани. — Стратегические запасы. Тут у нас… классика жанра. Чёрное. Серое. Ещё чёрное. Без бантиков и лишних сантиментов.

Стала небрежно закидывать содержимое в пустой ящик.

— Стой! — Юдзу выхватила у меня из рук пару простых, тёмных трусов. Её брови были нахмурены. — Ты что, так и будешь сваливать всё в кучу? Это же…

— Это же то, что никто, кроме меня, не увидит. Какая разница, как оно лежит?

— Разница есть! — она присела на корточки перед комодом, и её лицо приняло сосредоточенное, серьёзное выражение, как перед чистым холстом. — Это твоё пространство теперь. Всё должно быть… правильно.

Встав рядом, я наблюдала за ней, прислонившись к прохладной стене. Смотрела, как её ловкие пальцы аккуратно расправляют каждую складку, как она складывает даже самые простые вещи с таким усердием, будто это что-то важное.

И тут в голову пришла идея.

— О, погоди-ка, — медленно сказала я, и на моём лице расцвела проказливая улыбка. — А где моё диверсионное бельё?

Юдзу, не отрываясь от очередной чёрной майки, на мгновение замерла.

— Какое ещё диверсионное?

— Ну то... С маленьким, дурацким бантиком, — я прищурилась, наслаждаясь моментом. — Которое ты тогда подсунула мне в примерочной, помнишь? Ты же его оплатила, я видела. Неужели выкинула? Оно должно быть. Где-то у тебя. В тайнике. Под подушкой, да?

Юдзу замерла окончательно. В её руках был простой чёрный лифчик, но её пальцы вдруг стали неловкими. Щёки, эти её вечные предатели, медленно, но неумолимо начали наливаться густым румянцем.

— Я… я не помню, — пробормотала она, уткнувшись взглядом в ткань.

— Врёшь, — с наслаждением констатировала я, отталкиваясь от стены. — Ну-ка, сдавай. Или я сама пойду искать. Перерою все твои ящики, а заодно и ту коробку со старыми рисунками, где ты меня в десять лет в костюме енота изобразила…

Юдзу вздрогнула, и краска на её лице достигла апогея. Она потупилась, покорная.

— Оно… в моём комоде. В нижнем ящике. Завёрнуто в шёлковый платок.

— Ага-а! — торжествующе выдохнула я. — Значит, бережёшь! Прекрасно. Неси сюда. Пусть живёт тут. На почётном месте. На всякий пожарный.

— Зачем? — взмолилась она, но уже поднималась с полов, повинуясь моему тону.

— Для моральной поддержки, — ответила я с убийственной серьёзностью. — Буду знать, что у меня есть оружие массового смущения. На случай, если ты вдруг станешь слишком занудной и начнёшь читать лекции о правильной укладке носков.

Юдзу, не поднимая на меня глаз, выскользнула из комнаты. Я слышала, как её шаги затихают в коридоре, потом снова приближаются. Она вернулась с небольшим, аккуратным свёртком в руках и не глядя швырнула его мне.

Я поймала свёрток, медленно, растягивая удовольствие, развернула его. Внутри лежал тот комплект. Простой чёрный, с крошечным, нелепым бантиком.

Взяла его двумя пальцами, подняла на уровень глаз, потом медленно повернулась к комоду и положила его сверху на аккуратно сложенную стопку моего простого белья. Чёрное на чёрном. Но этот бантик выделялся, как маяк.

— Вот, — я с лёгким стуком закрыла ящик. — Теперь комната официально обжита. Есть повседневное. Есть парадное. И есть… стратегический резерв.

Обернулась к Юдзу. Она стояла посреди комнаты, лицо её всё ещё пылало, но в глазах было смущённое веселье.

— Что? — я развела руками. — Это же просто ткань. И бантик. Совсем крошечный. Малюсенький. Практически невидимый. Если не присматриваться.

— Замолчи, — прошипела она, но уголки её губ дрогнули, выдав улыбку.

— Ладно, больше ничего не скажу, — пообещала я и подошла к ней.

Обняла её за плечи, притянула к себе и повернула лицом к большому зеркалу. Наше отражение было сдвоенным, тёплым, живым на фоне ещё не обжитого пространства. Её фиолетовые волосы контрастировали с моими красными прядями, выбивающимися из хвоста.

— Но запомни, — тихо сказала я, глядя на неё в зеркало, — если когда-нибудь ты увидишь на мне этот бантик… значит, вселенная окончательно сошла с орбиты. Или ты совершила что-то настолько невероятное, что даже моя броня дала трещину.

〰〰〰〰〰〰〰

Сознание дремало где‑то на краю сна.

Но под слоем дремоты зрел другой, более древний инстинкт. Зверский. Аппетитный. Он начал с тихого урчания в желудке и перерос в чёткую, неопровержимую мысль: Стратегический запас сосисок. Холодильник. Сейчас.

Открыла один глаз в темноте.

Комната была уютной, тихой. Уже знакомой. Я знала, какая половица скрипит у выхода. И знала, что где‑то там, за стеной, спит Юдзу. Моя союзница и соучастница.

Бесшумно сползла с кровати.

На мне была только чёрная майка, вечно сползающая с одного плеча и тёмные трусики — это ночной камуфляж.

Первый тест: дверь. Ручка поддалась без звука.

Коридор тонул в темноте, нарушаемой лишь слабым светом ночника из открытой ванной.

Второй тест. Из двери напротив, так же беззвучно, как тень, выскользнула она.

Юдзу.

В своей дурацкой пижаме с чёрными котиками.

Её карие глаза в полумраке были огромными, сонными и насторожёнными. Мы замерли, глядя друг на друга. Ни слова. Только встретились взглядами и поняли всё. Миссия совпала. Ментальная связь, ё моё.

— Сайка? — прошептала она, голос прозвучал сипло от сна.

Застыв (ведь я ниндзя в засаде), я подняла палец к губам.

— Ю~, я тихо. Тише лунного света. Тише падающего лепестка сакуры, — мой шёпот исходил не из рта, а из самой тьмы.

— Последний раз, когда ты была «тише лепестка», ты уронила кастрюлю, и мама подумала, что началось землетрясение, — прошипела Юдзу в ответ, но уже проверяла босыми ногами прохладный паркет на скрипучесть.

В ответ я лишь блеснула зубами в ухмылке и махнула рукой: «Идём».

И мы превратились в двух теневых оперативников.

Операция «Ночной рейд» началась.

Я шла впереди, чувствуя каждую скрипучую дощечку под босыми ногами. Вот та, у входа в ванную — обходим широкой дугой. Вот плюшевое тело Генерала Единорога, которое я же и бросила тут вечером. Через него — лёгкий, кошачий прыжок, без разбега. Я обернулась, чтобы убедиться, что Юдзу следует за мной.

Она шла, стараясь повторять мои движения, но выглядела как очаровательный, сбитый с толку утёнок в пижаме. Увидев Генерала Единорога, она замерла, потом осторожно перешагнула через него, чуть не зацепившись носком за рог.

И вот наша следующая преграда — её одинокий розовый тапок с помпоном. Как он здесь оказался? Наверное, сбежал, устав от одиночества. Я, заметив его, сделала плавное, змеиное движение ногой, обойдя «мину», будто это был не тапок, а боевая растяжка.

За спиной лишь слышался настороженный вдох Юдзу. Она либо чуть не зацепила тапок и не взорвалась на нём, либо радостно удивилась, что наконец-то нашла его. Одно из двух.

Лестница. Ад и испытание. Я присела на корточки у верхней ступени, прощупала пространство и начала сползать вниз, прижимаясь к стене, ступая только на внешние края ступеней — там они меньше скрипели. За моей спиной слышалось осторожное шуршание пижамы и уже сдержанное дыхание Юдзу. Мы были призраками. Духами голода.

Первый этаж встретил нас абсолютной тишиной. Только тиканье часов на кухне отсчитывало секунды до триумфа. Я жестом — ладонью, прижатой к груди, а потом указательным пальцем вперёд — скормила Юдзу план: занимай позицию наблюдения прямо позади меня, а я иду на штурм холодильника. Надеюсь она всё поняла правильно.

Она прижалась к стене и трусцой медленно следовала за мной, превратившись в тень. Я же, крадущейся пантерой, подобралась к самой цели. Рука легла на холодную ручку. Щелчок.

Ослепительный, ледяной свет ударил в темноту, выхватив меня из небытия. Я сидела на корточках перед раскрытой пастью холодильника, и холодный поток воздуха обдувал кожу. И в этот момент я чувствовала себя невероятно живой. Королевой ночи. Добытчицей. И мурашки тоже чувствовала. Я оглянулась на Юдзу стоящую рядом — она прикрывала глаза от света, но улыбалась смущённой, восхищённой улыбкой.

И вот он, трофей. Мои пальцы нащупали прохладную, гладкую банку. Майонез. Рядом — пакет. Сосиски. Чтобы освободить руку, я на секунду зажала уголок пакета зубами. Зачем? Потому что так эпичнее.

Именно в этот миг абсолютного, сияющего триумфа... в кухне вспыхнул верхний свет!

Я замерла. Всё внутри похолодело, кроме лица, которое пылало. Свет был беспощадным, обличительным. Я — на корточках, с майонезом в одной руке и сосисками в зубах. Юдзу — прижавшаяся рядом, с лицом, выражающим чистый, немой ужас.

В проёме, опираясь о косяк арки, стояла Наоми. В своём кремовом, пушистом халате, похожем на облако. Её чёрные волосы были чуть растрёпаны, но глаза… глаза были ясными, бодрыми и светились такой смесью материнской усталости и живейшего любопытства, что стало одновременно страшно и смешно.

— Так‑так‑так, — произнесла она бархатным голосом. — Ночные рейдеры.

Мой мозг, обычно быстрый, выдал единственную логичную в данной ситуации мысль: спрятаться под стол. Но Юдзу опередила меня, начав что‑то лепетать:

— Мы… мы просто…

— Проводили тактическую инвентаризацию холодильного отделения, — невозмутимо проговорила я сквозь сосиски. Получилось «мпфпрвдмл тктчск мнвнтрзц», но интонация была железной: рапортую, командир.

Мама (Наоми, босс, судья) медленно подняла тонкую, изящную бровь.

— И каковы результаты инвентаризации, оперативник Сато?

Я, с достоинством вынув пакет изо рта, отчеканила, глядя ей прямо в глаза:

— Запасы в норме. Но требуется срочное изъятие для предотвращения порчи. Беру ответственность на себя!

Я видела, как она изо всех сил борется с улыбкой. Щёки слегка вздулись, губы подрагивали.

— Понятно, — она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Разрешаю изъятие. Но на условиях.

Мы с Юдзу замерли.

— Первое: Без шума. Вы с этим, кажется, справились. Второе: Прибрать за собой. А третье… — она снова сделала паузу, и в её глазах вспыхнул хулиганский огонёк, который я обожала. — И мне сделайте бутерброд. С двумя сосисками. И майонезом. Я тоже в деле.

В кухне повисла тишина. Потом я, не меняя выражения лица, чётко салютовала пакетом сосисок.

— Есть, босс!

И вот мы втроём, в два часа ночи, при мягком свете кухонной лампы, превратились в страннейший кулинарный отряд. Босс Наоми, с видом полевого командира, внесла «рацпредложение» — не просто бутерброды, а сосиски в тесте. И достала из какого‑то тайника упаковку слоёного теста.

Картина была сюрреалистичной и до жути уютной. Я, с серьёзностью самурая, приступила к нарезке сосисок. Юдзу, сонная, но старательная, смазывала тесто яичным желтком, и её язык, как всегда, когда она сосредоточена, слегка высовывался из уголка рта. Так мило. А наша босс, вдруг сбросив с себя всю усталость, начала рассказывать, как в студенчестве они с подругами таскали из общежитской кухни целую банку солёных огурцов и ели их, сидя на крыше и строя планы покорения мира.

— Знаете, — сказала Наоми, уже откусывая от золотистого рулета, — у вас неплохо получается. Слаженность действий. Но в следующий раз будите меня официально. Втроём веселее.

— Угу, угу! — я, с набитым ртом, кивнула с таким важным видом, будто только что получила секретное задание государственной важности.

Юдзу, дорисовывала майонезом на моём рулете глупую рожицу.

Наоми снимала наш кулинарный беспорядок на свой телефон со словами «для протокола, девочки».

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject