Пятое мая.

Утро впилось в глаза тусклым светом сквозь шторы.

Приятная усталость во всех мышцах — наследство выходных. От игр, прогулок, уборки. От всего того дерьма, что мы успели впихнуть в два дня. Юдзу копошилась рядом, вот-вот проснётся. С кухни тянуло кофе и чем-то сладким. Мама Наоми уже за работой.

А у меня сегодня — первая встреча со школьным психологом. Внеочередная. В нерабочее время. Специальный визит до рокового седьмого мая. Просто праздник.

Юдзу перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку. Ловила остатки какого-то своего, наверняка глупого и красочного сна.

Интересно, ей снились единороги или тот дурацкий фонтан?

Я почти не спала. Чем ближе 7 мая, тем хуже. Мысли крутились, как карусель на максимальной скорости, с которой только и можно — слететь под откос.

Её майка сползла, оголив линию загара от лямки купальника на спине. Чёткую, как будто прочерченную по линейке. На смуглой коже она держалась идеально. Белая полоска на молочном шоколаде. Так не бывает, но вот — бывает. Красиво, чёрт возьми. Глупо, но красиво.

Провела пальцем по её лопатке, едва касаясь. Кожа тёплая. И пахнет ванильным зефиром. Получается, это зефир, обмакнутый в какао. Совершенно идиотская мысль для восьми утра.

— Мфр… Сайк… — пробормотала она в ответ на щекотку и начала поворачиваться.

— Утречко, зефирка в шоколаде, — выдохнула я и поднялась с кровати, натянув на неё одеяло.

— Сайка, утречко, — пропищала она в ответ и зарылась глубже.

После умывания натянула свои потрёпанные светлые джинсы и простую футболку. Не оверсайз. По размеру. Новенькая. До сих пор непривычно.

Спустилась на кухню.

Воздух был густым от запаха свежей выпечки и кофе. Мама Наоми ставила на стол поднос с чем-то.

Печеньки. Она успела испечь печеньки.

— Утречко, Оми.

— Сарочка, утречко, — кивнула она, не отрываясь от раскладки.

Наш ритуал. Позывные.

— Мм. Пахнет волшебно. — я прикрыла глаза, вдыхая. Сахар, масло, тепло.

— Это вам, девочки. Печеньки. В форме карпов. Сегодня же… — она запнулась. Зависла. Потом продолжила ровным голосом: — Пятое мая.

Пятое мая. День детей. Кои-но-би. Праздник, до которого моим родителям никогда не было дела. Я машинально схватила печеньку с подноса. Обожглась до слёз.

— Ауч! Горячие!

— Осторожнее! Только из духовки! Кстати, где твоя единорожка? Ещё дрыхнет?

— Зефирка тает в шоколаде. То есть, да.

— Зефирка?

— Э… Это. Зе… — я замямлила и тут же увидела спасение. Зефирка, вся помятая и сонная, спускалась по лестнице. В шортах и растянутой футболке. Выглядела как котёнок после тяжёлой ночи.

— Утречко всем… — пробормотала она, потирая глаза.

— Привет, доченька! Как спалось? — Мама Наоми подвинула ей кружку с какао.

— Нормуль. Но я бы ещё поспала. — Юдзу села, её нос задёргался, учуяв запах. — Мм. Пахнет божественно.

— Завтракайте, принцессы! — Мама встала, потрепала Юдзу по голове. Потом повернулась ко мне. Взгляд стал другим. Деловым. Тёплым, но твёрдым. — Удачи на встрече с психологом, Сара. А я пойду поработаю. И… вечером начну освобождать комнату.

Комната. Её комната на втором этаже. Та, что станет моей. Она всё ещё говорила об этом. Как о чём-то решённом.

Не найдя слов, я просто запихала в рот очередную раскалённую печеньку, скривившись от боли.

— Готова к сеансу с мозгоправом? — спросила Юдзу, когда мама скрылась за дверью. Её голос был тихим.

— Не знаю, Ю~. Но идти надо, — просто ответила я.

В этот момент зазвонил её телефон. Она достала его из кармана, и глаза вдруг оживились, засияли.

— О, Сайка, садись ближе. Это Ахико по видеосвязи.

Придвинувшись, я обхватила её за талию, упёрлась подбородком в плечо. Она потерлась виском о мою голову. Зефирная кошечка. Потом нажала «принять».

На экране возникло лицо нашей куколки-ниндзи. Андо Ахико. Сидела за столом, спина прямая, хвостики идеальные, бантики на месте.

Будто не подругам звонит, а на дипломатические переговоры.

— Привет! О, и Сара уже у тебя! — её голосок прозвучал радостно, но с привычной долей паники.

— Ахи, утречко! — Юдзу помахала рукой в камеру.

— Выглядишь отпад, куколка, — бросила я.

— С-спасибочки…

— Рассказывай! Как «почти-свидание» с Мако прошло?

— Ой, прошло… супер. Наверное… — она поправила хвостик, щёки залились румянцем.

— Так, солдатик. Подробнее, — потребовала я.

И она начала. Сбивчиво, с запинками.

— Мы приехали в зоопарк… смотрели зверюшек… Мако был громче всех, нам даже выговор сделали… Потом он угостил меня сладостями, и Горо отвёз нас к нему домой. Пили чай, играли в новую игру…

— Звучит здорово. Но нам нужны детали, — буркнула я.

— Ахико, увидимся в школе, и ты расскажешь всё в мельчайших подробностях. Хорошо? — мягко вставила Юдзу. — Ну а в целом? Как ты? Держалась?

— Я… мне понравилось. Правда. И держалась… вроде ничего. Вы мне такой стресс-тест устроили накануне, что Мако показался просто активной обезьянкой! — она хихикнула, прикрывая рот ладошкой.

— Я рада это слышать, Ахи, — сказала я, и это была чистая правда.

— И я. Ты молодец, — улыбнулась Юдзу.

— Ладненько, пойду к братику! Ещё поболтаем! — Ахико улыбнулась, помахала, и экран погас.

Юдзу молча положила свою ладонь поверх моей на столе. Тёплую. Липкую от сахарной глазури. Потненькую.

Было тихо.

И это затишье перед встречей с психологом, перед началом подготовки комнаты, перед седьмым мая — было страшнее любого шума.

〰〰〰〰〰〰〰

Юдзу уже принялась что-то готовить для сегодняшнего ужина. Она была сосредоточена, красива в своей простоте.

Заботливая дочурка. Мамина радость. Всё как должно быть в нормальном мире.

Дорога до школы была непривычно тихой.

Без привычного гвалта одноклассников. Только тёплый майский ветер, гуляющий по пустынным тротуарам, да мои собственные шаги, отдававшиеся в тишине слишком громко.

Охранник на вахте, сонный и потрёпанный жизнью, кивнул, услышав «к психологу Каноэ», и махнул рукой: «Проходи».

Школа-призрак. Я поднялась на третий этаж, туда, где жили кабинеты для «особых случаев».

Кабинет психолога был крошечной коморкой. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы обозначить: «Вход разрешён, но без особого энтузиазма». Свет внутри горел яростно-белый, люминесцентный, выхватывая из полумрака коридора аккуратный стол и фигуру женщины за ним.

Я остановилась на пороге.

— Здравствуйте.

За столом сидела она. Сидзи Каноэ. Которая была на том совещании. Тогда, в кабинете директора, она казалась просто частью мебели — женщина с мягким, не запоминающимся лицом и глазами, которые видели слишком много. Сейчас, один на один, эти глаза казались увеличительными стёклами. Она оторвала взгляд от бумаг, поправила очки с тонкой металлической оправой.

— Здравствуй, Сато. Присаживайся, пожалуйста.

Голос у неё был ровный, профессионально-тёплый, как подогретое молоко. Неприятно. Я прошла внутрь и плюхнулась в кресло напротив.

— Вам, наверное, не в кайф в выходной из-за меня отрываться, — пробормотала я себе под нос. Не для неё. Для заполнения этой давящей пустоты.

Но она услышала. Её взгляд стал чуть острее.

— Мне бы хотелось помочь тебе. Поэтому для меня не проблема прийти сюда в выходной. И тебе спасибо, что нашла время и силы прийти.

«Силы». Слово-крючок. Я фыркнула про себя, но вслух только буркнула:

— Та не за что…

Она открыла толстую папку, потом тетрадь в тёмно-синей обложке. Звук перелистываемой бумаги в тишине был оглушительным.

— Итак, Сато. Для начала, как твои дела? Как самочувствие? — ручка в её пальцах замерла в готовности.

Прижав колено к груди, я обхватила его руками.

— У меня всё супер. Правда. Мы… гуляем. Веселимся. Проводим время с Юдзу. — голос прозвучал плоско.

— С Юдзу, — повторила она, и это прозвучало как штамп в документе. — Твоя подруга, у которой ты нашла временный кров, а позже было оформлено официальное проживание. Нэкогава. Её мать сейчас указана твоим контактным лицом. — она говорила, не глядя на меня, скользя взглядом по бумагам. — А как дела в твоей семье?

Вопрос ударил, как и должно было, но я уже научилась не вздрагивать.

— Они и есть моя семья, — выдавила я, и голос на миг сорвался в хрипоту. — Поэтому считайте, я уже ответила. Всё зашибись. Правда.

Она наконец подняла на меня глаза. За стёклами очков они были спокойными, но непробиваемыми.

— Сато. Ты понимаешь, о чём я. Отвечай, пожалуйста.

Да, чёрт побери, понимаю. Понимаю слишком хорошо.

— У них. Там… Не знаю, что можно рассказывать, а что нет. — я перевела взгляд на свои пальцы, впившиеся в джинсы. — Было пару… инцидентов. Мама приходила к нам. Поговорить. У неё был синяк. И губа разбита. Это… ну, вы поняли. А потом… потом и он нашёл меня.

Слова выходили рвано, сами по себе. Снова увидела его лицо, искажённое яростью, почувствовала запах перегара.

— Он пришёл к дому Нэкогав. Орал. Я вышла к нему на улицу…

— Вышла на улицу? — её голос резко потерял всю профессиональную гладкость, в нём прозвучало настоящее изумление. — ТЫ? Зачем?

«ЗАЧЕМ?»

Мой собственный голос сорвался, звонко ударившись о стены стерильной комнатки. Я оторвалась от созерцания своих рук и впилась в неё взглядом. В глазах у меня, наверное, горело дикой, животной яростью, которая поднимается, когда тронут твоё.

— Затем, чтобы у него даже мысли не возникло ступить на порог их дома! — громче прошипела я. — Ни за что. Никогда. Поэтому я вышла. Я — его проблема. Не они.

Каноэ откинулась на спинку стула, секунду молчала, оценивая.

Потом вздохнула и её тон снова стал ровным.

— И что было дальше?

— Дальше? — я снова покачала головой, чувствуя, как раскачивается мой небрежный хвост. — Ох… Он продолжил орать. Бухой. Злой. Хотел ударить прямо там, на улице. Людей не было, праздники, сами понимаете. Ну, он и занёс руку. — я сделала паузу, и в горле встал ком. Сглотнула. — Юдзу встала между нами. И он не решился. Урод… Потом подоспела мама Наоми и спугнула его. Если коротко.

— Вы зафиксировали это обращением в полицию? — её ручка снова зависла над бумагой.

— Да. Мама Наоми звонила. Всё по правилам. — я сказала это с какой-то горькой гордостью. Мы играли по их взрослым правилам.

— Хорошо. — она что-то написала. — В остальном как? Твоё состояние? Что тревожит больше всего? Есть что-то, о чём хочешь высказаться?

Гул кондиционера вдруг стал оглушительным. Я смотрела на световую полосу на полу, где плясала пыль. И вдруг поняла, что да. Есть. Есть одна мысль, которая точит мозг изнутри, как червь.

— Есть, — тихо сказала я, поднимая на неё взгляд.

— Говори, Сато.

— Я хочу, чтобы всё кончилось, — выдохнула я. Слова вышли сами, простые и страшные. — Чтобы он отстал от матери. Навсегда. Она тоже этого хочет… но боится. А я… я чувствую себя мерзко. Как будто я спаслась, а она всё ещё там. В клетке. И я не злюсь на неё, понимаете? Ни капли. Потому что я видела, как он её ломает. Я просто… хочу, чтобы она тоже могла жить. Без него. Нормально.

В комнате наконец-то наступила тишина. Каноэ отложила ручку. Смотрела на меня долго, очень внимательно.

— Это… очень взрослые мысли, Сато.

— Не взрослые, — поправила я её, и голос мой снова стал плоским, безжизненным. — Повидавшие. Мне всего пятнадцать, мисс Каноэ.

Она кивнула, как будто приняла это к сведению. Потом снова взяла тетрадь.

— Знаешь, цель нашей сегодняшней встречи — попытаться подготовить тебя к тому, что будет седьмого мая. Позволишь, я расскажу, какие у нас, условно говоря, перспективы?

«Условно говоря». О, как я ненавижу эти осторожные, обтекаемые слова.

— Будьте так любезны, — сорвалось с губ, с привычной колючей вежливостью, которая всегда бесила учителей.

Она проигнорировала тон.

— Смотри. На встрече будет администрация школы, Кагава, Такуми, директор, представитель опеки. Если твоя мать выскажет то же мнение, что и ты, возможен положительный исход. То есть развод, судебный запрет на приближение, раздельное проживание. Но…

В этом «но» жила вся та гадость, которой пахнет настоящая жизнь.

— Что? — выдавила я.

— …Но если твой отец будет активно против развода, всё пойдёт по полной юридической процедуре. И вот здесь возникают сложности. В основном… для тебя. — она посмотрела на меня поверх очков. — Видишь ли, и школа, и органы опеки провели необходимые проверки. У тебя есть бабушка. В Осаке.

Вот оно. Ветер подул именно оттуда. Холодный, пронизывающий ветер с запахом чужих обоев и молчаливых, полных жалости взглядов.

— Говорите прямо, пожалуйста, — попросила я, склонив голову набок. Поза внимательной ученицы. Маска.

— Прямо тут и не скажешь, чтобы не ошибиться, — вздохнула она, снова прячась за свои бумаги. — Просто будь готова к тому, что одним из возможных вариантов — подчеркну, одним из — может стать твоё временное переселение к бабушке. На время бракоразводного процесса. Формально — в целях твоей же безопасности и «восстановления психоэмоционального состояния». Это не чья-то прихоть, таков регламент в подобных… запущенных случаях.

Она произнесла это ровным, казённым голосом. А в моей голове грохнуло. Регламент, бабушка в Осаке, которую я видела раза три в жизни, полная, всепоглощающая тишина чужого дома…

— Прекрасно, — выдохнула я, и это было не слово, а стон, выдавленный из лёгких.

— Это лишь один из сценариев, — поспешила добавить она, заметив, вероятно, как я побелела. — Он, с одной стороны, позитивный — ты в безопасности, вдали от конфликта. С другой… да, свои трудности есть.

Снова что-то зачеркнула или написала в своей тетради. Может, рисовала на полях цветочки? Как Юдзу. Я отвернулась к окну. За стеклом плыли облака. Беспечные, пушистые. Колыхались ветки. Где-то там была наша смотровая площадка.

— Знаете, — сказала я тихо, всё ещё глядя в окно. — Главное, наверное, чтобы его убрали от мамы. Окончательно. Остальные проблемы… будем решать по мере поступления.

— Взрослые мысли, Сато, — в который раз повторила она, и в её голосе наконец прозвучала не констатация, а что-то вроде усталой грусти.

— Пфф. Харош, — махнула я рукой, давая понять, что с этой темой покончено. — О чём ещё поболтаем?

Дальнейший разговор провалился в какую-то бессмысленную трясину. Она что-то вещала про «техники управления тревогой», «важность открытого диалога» и «ресурсные состояния».

Какое, на хрен, ресурсное состояние? После того как она вбросила в мою вселенную идею о том, что меня могут в любой момент, по звонку какого-то дяди из регламента, выдернуть из-под тёплого плеча Юдзу и отправить за триста километров?

Как будто я вообще могла о чём-то думать, кроме этого. Жесть. Настоящая, беспросветная жесть.

Когда «сеанс» наконец истёк, я вскочила так быстро, что кресло жалобно скрипнуло. Попыталась кинуть что-то вроде «Всего доброго», но получилось резко и грубо, будто я отгоняла назойливую муху. Её мягкое «Береги себя, Сато» догнало меня уже в коридоре.

Вылетела на улицу, и солнечный свет ударил в глаза, слепя.

Не разбирая дороги, я зашагала, просто чтобы двигаться, чтобы вытряхнуть из себя этот голос, эти бумаги.

Они там, в своих кабинетах, думают, что расставляют по полочкам чью-то сломанную жизнь. Пишут в тетрадках «взрослые мысли» и не понимают, что эти мысли выросли из синяков и ночных криков. Что у безопасности есть цена, и эта цена — снова быть оторванной.

От дома.

От Юдзу.

От мамы Наоми, которая только-только начала говорить «Сарочка».

Шла, сжимая кулаки в карманах, и внутри всё горело холодным, ясным пламенем.

〰〰〰〰〰〰〰

От школы я шла быстро, почти бежала, пока ноги не принесли меня на безлюдную улочку, зажатую между глухими заборами домов.

Здесь пахло сырой землёй после вчерашнего дождя и прелой листвой. Присев в углу, в тени старого дерева, оперлась спиной о шершавые доски забора.

Щёлк зажигалкой. Первая затяжка — едкий дым ворвался в лёгкие, горький, противный. Мерзость. Отвращение. Знакомое до боли, почти успокаивающее чувство. Как старый, нелюбимый, но свой плед. А день-то был солнечным, праздничным, блин. Пятое мая. День детей. Ирония судьбы, оценка — «убейся апстену».

Ещё затяжка.

Ещё порция отвращения к себе.

Солнечные пятна на асфальте казались слишком яркими, слишком навязчивыми. Хотелось спрятаться в дым, раствориться.

Через пару минут я втоптала окурок в сырую землю, встала. Тело было тяжёлым, будто налитым свинцом изнутри. Ноги понесли сами — по старым маршрутам, через несколько шагов перед глазами возникла она. Наша кафешка.

Стеклянная витрина, запах свежемолотых зёрен и корицы, столики под абажурами… и воспоминание, ударившее с такой силой, что дыхание перехватило. Мы с Юдзу любили сюда заходить. До того раза. До ссоры. До моих криков, её слёз и хлопка этой дубовой дверью, который отрезал тогда всё пространство между нами.

Мда. Дуры. Страшные, искренние, ранящие друг друга дуры.

— Решено, — пробормотала я себе под нос. — Захвачу им чизкейков. Порадую. Пусть хоть сладким завалят эту мою кислятину.

Рука сама потянулась к ручке. Дверь отворилась с мелодичным звонком, и волна тёплого, сладкого воздуха обволокла меня. Пахло ванилью и шоколадом.

Пока я шла к прилавку с рядами сияющих десертов, в голове всплыл тот вечер.

Ливень. Я, промокшая до нитки, блуждающая в слезах по тёмным переулкам, нарезающая круги, пока ноги не приволокли меня обратно к тёмной школе. И свет в окне учительской. И он — Такуми-сенсей — нашёл меня, привёл внутрь, дал кружку чая и не лез с расспросами. Всё помню.

— Здравствуйте, тётушка Мива! — мой голос прозвучал хрипло. — Можно мне… два… нет, три… ээмм… — Взгляд скользнул по аппетитным горкам. Чизкейки под глазурью из плавленого шоколада выглядели как облака после грозы. — Чёрт. Пожалуй, мне шесть! Вот этих, с шоколадом! Или восемь...

Они были похожи на воздушный маршмеллоу, залитый тёплой, шоколадной глазурью. И почему-то ужасно напомнили линии загара на спине Юдзу. Тонкие, золотистые полоски. Хэх. Отсылочка. Глупая, личная.

— Не можешь определиться с количеством? — знакомый баритон, спокойный, прозвучал прямо у меня за спиной.

Обернулась. Подняла глаза. И мозг на секунду отказался обрабатывать картинку.

Передо мной стоял мужчина. Легкая седина на висках, знакомая, небрежная серебристая щетина… но на нём была гавайская рубашка. Яркая, с каким-то психоделическим узором из пальм и попугаев. И светлые льняные брюки. ЧЁ?

— Ох ё… — вырвалось у меня. — Такуми-сенсей? Вас что, в аэропорту развернули и не пустили на самолёт до Мальдив? Или это новый дресс-код для допросов неуспевающих?

Уголки его глаз сморщились в лучиках смешинок.

— И я рад тебя видеть, Сато, — он мягко улыбнулся.

Грубоватое лицо учителя в этом безумном прикиде выглядело сюрреалистично и… по-человечески.

— Так что, Сара, сколько тебе? — переспросила тётушка Мива за прилавком, пряча улыбку.

— Мне пятнадцать лет! — тупо выпалила я, не отрывая глаз от попугая на груди сенсея.

— Чизкейков тебе сколько, юный ты наш подросток! — шутканула она.

— А, ой, простите. — Я тряхнула головой, сгоняя оцепенение. — Давайте всё же… семь. Шесть заверните с собой, а один — отдельно. И латте, пожалуйста. Кажется, я тут ещё посижу.

— Хорошо, подросток. Минутку. — Она кивнула и принялась собирать мой заказ.

А я снова повернулась к Такуми, всё ещё не веря глазам.

— Никогда не видела вас в гражданском! — усмехнулась я, нарочито оглядывая его с ног до головы. — Сильный лук. Прям… отпускной зэк.

— Ну и как, мне идёт? — он почесал затылок с какой-то детской неловкостью. — Или лучше в строгом костюме, чтобы страх нагонять?

— Ничего так, сенсей! Выглядите… свежо! — я подмигнула ему, и странное дело — внутри что-то отпустило. Тяжёлый ком начал таять, замещаясь диким любопытством. — А вы тут какими судьбами? Шпионите за отстающими учениками в их естественной среде обитания?

— Да вот, зашёл за кофе, — он махнул рукой в сторону бара. — Выходной как-никак. Культурно-развлекательная программа у меня позволяет разве что прогуляться по району в поисках приличного эспрессо.

— Одобряю, — кивнула я. — Кофе тут и правда лучший. И десерты… — я кивнула на упаковку, которую протянула мне тётушка Мива.

— Держи, Сара.

— Спасибо. — взяла пакет и поднос. — Эй, сенсей, присоединитесь? — кивнула я в сторону свободного столика у окна.

Он ответил лёгким кивком — «сейчас» — и направился к кассе.

Устроившись у окна, я положила пакет с шестью чизкейками на край стола, а седьмой, на отдельной тарелочке, придвинула к месту напротив. Сделала глоток латте — обжигающе-горячий, с бархатной пенкой. Пока он платил, я достала телефон.

Сначала без палева сфоткала его. А потом... Нужно было заякориться. Написать Юдзу. Не о психологе. О другом. О безумии этого дня.

Пальцы сами выстукали сообщение:

[ Рядовой Единорог, на связи Феникс. Приём. Докладываю: миграция из кабинета мозговых пыток в зону пополнения стратегических запасов прошла успешно. Место дислокации — кафе лейтенанта Мивы. Диверсант Такуми обнаружен в окопах в гавайском камуфляже. Веду разведывательный допрос. Срок прибытия в штаб-квартиру — сегодня. ЧМОК ТЯ ]

Мпха. Отправила.

Ответ пришёл почти мгновенно, заставив телефон завибрировать в ладони:

[ НИЧОСИ. Такуми?? В ШТАНАХ?? Сфоткай его немедленно! Конец связи. И да… Жду дома, бестия ]

Я фыркнула, пряча улыбку в очередной глоток кофе.

— Могу я? — раздалось над моим ухом. Такуми стоял со своей чашкой, указывая на стул.

— Да, конечно. Это, кстати, вам, — я ткнула пальцем в чизкейк перед ним. — Угощаю.

— Ого. Не стоило… — он начал с привычной учительской скромностью, но я его перебила.

— Эй, сенсей. Мы не на боевом задании, тьфу ты, то есть не в школе, да? — я прищурилась. — Примите угощение. В знак благодарности… ну, за всё, короче. За тот чай, например.

Он посмотрел на меня, потом на десерт, и его строгие черты лица смягчились.

— Спасибо, Сато. Не могу отказаться. — Он сел, отпил из своей чашки. — Ну, раз уж мы тут… рассказывай. Какими судьбами в День детей? И как вообще дела?

Прямой вопрос. Без подтекста. Просто интерес.

— Я была у школьного психолога, — выдохнула я, глядя в свою чашку. — Потом побродила… и вот. Решила, что надо вернуть этому месту другой оттенок. Не только ссору.

— Ах, да. У тебя же сегодня была встреча с Каноэ-сенсей. Ну и как прошло?

Я помолчала, ковыряя ложкой пенку на латте.

— Прошло и прошло, босс… — наконец сказала я тихо. — Всё по протоколу. Вопросы, тишина, мои тупые ответы… А на душе, знаете, только тяжелее стало после.

Он молча кивнул, отломив кусочек чизкейка вилкой. Не стал говорить «это нормально» или «должно стать легче». Просто дал словам повисеть в воздухе.

— Понимаю, — наконец сказал он. — Если не хочешь — не рассказывай. Но я слушаю, если надо.

Это было… ново. Взрослый, который не лезет, не спасает, а просто есть. Как стена, только не каменная, а… в гавайской рубашке.

— Угу, — буркнула я. Потом вспомнила. — Кстати, блин, а у вас не будет проблем из-за того, что вы, учитель, сидите тут с ученицей тет-а-тет в кафе? Ой, ой… — я сделала преувеличенно-испуганное лицо.

Он фыркнул.

— Пофиг, Сато. Я уже и так на волоске в этой школе. За неё я не держусь.

Это прозвучало так спокойно и уверенно, что у меня внутри что-то ёкнуло — не страхом, а чем-то вроде уважения.

— Вы чё?! — насупилась я. — Из-за моей истории? Из-за того, что не доложили Кагаве?

— Отчасти. Но не только. — Он отпил кофе, его взгляд стал отстранённым, смотрящим куда-то в прошлое. — У всех есть свои принципы, Сара. И такое ощущение, что мои всё чаще конфликтуют со школьными. Со всей этой… системой оценок, отчётов и показной благополучности. Иногда кажется, что мы не людей растим, а галочки в таблице ставим.

Он говорил, как человек, уставший от бессмысленной игры.

— Вкусно, скажите же? — перебила я, чтобы сбить этот серьёзный тон, указывая на его почти доеденный чизкейк.

Он посмотрел на тарелку, потом на меня, и его глаза вновь оживились.

— Невыразимо, — сказал он с полной серьёзностью. — Воздушный, как мысль о каникулах в понедельник утром. И шоколад… он не приторный. С горчинкой. Как хороший коньяк. Или как правда, которую не хочется говорить, но она от этого не перестаёт быть правдой.

Я зависла с ложкой на полпути ко рту.

— Вау, сенсей. Вы не только в гавайских рубашках ходить умеете, но и в гастрономические метафоры. Впечатляет.

— Всему есть время и место, Сато, — он усмехнулся. — В школе я — учитель литературы. А здесь… — он развёл руками, демонстрируя свой безумный прикид, — …здесь я просто человек, который очень любит кофе и ненавидит пальмовый узор на своей рубашке. Жена подарила. Пришлось надеть.

Мы рассмеялись. И в этом смехе, в этой абсурдной встрече, тот тяжёлый ком внутри меня растаял окончательно. Не потому что проблемы исчезли. А потому что мир вдруг показался больше, чем школа, психолог и прошлое. В нём находилось место для учителей в попугаях, для чизкейков-маршмеллоу и для тихих разговоров у окна.

Посидели ещё немного, болтая ни о чём — о новом фильме, о том, как чайки умудряются воровать сэндвичи, о глупости официальных бумаг. Он не давал советов и не пытался «починить» меня. Он просто был.

Когда мы наконец попрощались — он, потягиваясь, пообещал, что будет захаживать сюда чаще. «Ведь тут, оказывается, не только кофе супер, но и закуски — топ, а главное — публика интересная». Дурак. Да. Но забавный.

Вышла на улицу.

В руке болтался пакет с шестью чизкейками — тёплый, сладкий груз.

Ноги сами понесли меня домой. В груди билось лёгкое, почти летнее чувство. Предвкушение.

Главное — теперь было за что зацепиться. Не за дым или боль, а за этот смешной образ учителя в гавайской рубашке. За вкус шоколада с горчинкой. И, конечно же, за сообщение: «Жду дома, бестия».

Мха-ха.

〰〰〰〰〰〰〰

День близился к вечеру, но держался изо всех сил.

Шла по нашей улице, в руке пакет. Шесть. Чизкейков. Про запас. На случай, если вдруг нагрянет орда или наступит апокалипсис, а с ним — острая необходимость в шоколадной глазури.

Мимо нашей старой детской площадки. Хэх. Песочница, качели с ржавыми цепями. Пара малышей копошилась в песке, увлечённо что-то строя. Ровно так же, как мы с Юдзу… сто лет назад. Или вчера. Время здесь словно застыло, сохранив этот кусочек мира нетронутым, пока всё остальное летело в тартарары.

Ещё минута — и я уже стояла перед домом Нэкогав. Рука автоматически полезла в карман за ключом, но движение замерло на полпути. Взгляд, скользнув по фасаду, наткнулся на что-то и прилип.

Шест. Над входной дверью. И на нём… карпы.

Карпы-коинобори. Которые вывешивают на День детей, на Танго-но сэкку. Традиция. Для каждой семьи — свой набор. Цвета, размеры, порядок — всё не просто так. Это не просто украшение. Это заявление. Практически сигнал в космос: «Смотрите, вот мы. Вот наша сила».

Мозг, натренированный годами сканировать окружение на предмет угроз и несоответствий, выдал анализ за долю секунды.

Красный карп. Хигои. Самый большой, на самом верху шеста. Плавники развеваются мощно, уверенно. Мама. Источник всего. Тепла, защиты, закона в этом маленьком мире. Женская сила, о которую можно разбиться, если ты враг, и которой можно согреться, если ты свой.

Ниже, на одном уровне друг с другом, два карпа поменьше.

Синий. Магои. Классический цвет для ребёнка. Для наследника. Для дочери. Юдзу. Она там, на своём месте. Где и должна быть.

И…

Оранжевый.

Такой же величины, как синий.

Висит ровно на одной с ним высоте.

Оранжевый карп — обычно для второго ребёнка в семье. Часто для второго сына, но… не суть.

Цвет радости, солнца, энергии.

Или, в моём случае, выгоревших на солнце волос и попыток не сгореть от стыда.

Это не просто флажок.

Это — публичное, ритуальное объявление.

Вывешенное на улицу, на всеобщее обозрение соседей, почтальона, случайных прохожих.

Заявление о том, что в семье Нэкогав три человека.

Не две.

Три.

И третий — не гость, не подруга, зашедшая на недельку.

Это — новый член семьи. Которому желают той же силы, упорства и удачи, что и родной кровиночке.

Разве тут нужны какие-то пояснения? Слова? Нет. Всё сказано тряпкой и краской. Всё сказано этим немым, трепещущим на ветру триколором.

Красный.

Синий. Оранжевый.

Наоми.

Юдзу. Я.

Чёрного карпа — цвета отца — нет. Только эта троица.

Мой оранжевый карп отчаянно трепетался на майском ветру, будто пытался догнать синего, не отстать, доказать, что он имеет право здесь висеть. Что он не сорвётся и не улетит в ближайший куст. Он висел. Как факт. Как присяга, которую приняли за меня, даже не спросив.

Ступор.

Сумка с чизкейками оттягивала руку, но я не чувствовала тяжести. Только этот ком, медленно подползающий из живота к горлу, горячий и неудобный. И глаза начали слезиться. От ветра, ясно дело. От резкого порыва, который кинул песок прямо в лицо. Вот.

И именно в этот момент, сквозь эту дурацкую, сладкую, разрывающую сердце нежность, прорвался леденящий, животный ужас.

Седьмое мая.

Эта вся хрупкая, карточная конструкция из ключей, утренних «сарочка-оми», совместных завтраков и вот этих вот, блин, карпов… Всё это может быть уничтожено. Одним решением какого-то чиновника в дешёвом галстуке. Одним криком пьяного мужчины в кабинете директора. Одной подписью на бумаге, которая вернёт меня обратно в ад.

Карпы трепетали, такие яркие, такие беззащитные против реального мира.

Как и мы.

Резко моргнув, я сглотнула и с силой потянула на себя дверь.

В доме пахло чем-то божественным. Свежей выпечкой, томатами, травами. Слышались звуки ножа по разделочной доске, лёгкое напевание.

— Привет, герой труда! — из кухни выскочила Юдзу. На ней был дурацкий белый фартучек поверх чёрной, свободной футболки. Белые носки на ногах. Выглядела она… ну, почти как горничная из моих же больных фантазий. Только в тысячу раз естественней и родней. — Как сеанс? Всё прошло… нормально?

— Как чистка зубов у тигра, — отмахнулась я, скидывая обувь и ставя пакет с десертами на табурет. — Скучно, предсказуемо, но в целом без кровопотерь.

— Видела? — она кивнула в сторону двери, её глаза сияли. — Мама сегодня с утра, пока тебя не было! Говорит, «чтобы не скучно было двум, пусть будет трио»! Правда же… классно?

«Классно». Маленькое слово для такого атомного взрыва в душе.

— До слёз, как классно, — пробормотала я, уже отворачиваясь, чтобы повесить сумку. Надо было чем-то занять руки. И глаза.

— Мама скоро спустится к ужину! Она там… это… в общем, сама узнаешь! — прощебетала она своим нежным, возбуждённым голоском, который всегда появлялся, когда она готовила сюрприз или очень волновалась.

— Эй, я тут, как обещала, с подкреплением, — я протянула ей пакет с чизкейками. — Шесть штук. На троих. Математика гениальная, я знаю.

— Супер! Спасибо, боец! — она легко, почти по-воровски, выхватила пакет и умчалась на кухню, оставив меня в прихожей с моими мыслями и этими чёртовыми карпами за спиной.

Когда я помыла руки и зашла на кухню, как раз спускалась Наоми. Юдзу уже разложила ужин на столе. И я обомлела во второй раз за вечер.

Домашняя пицца. Не простая, а целое произведение искусства — с румяной, пузырящейся корочкой, слоем расплавленного сыра, через который проглядывали ломтики пепперони, грибы и маслины. Рядом — миска свежего салата, пахнущего оливковым маслом и лимоном.

— Праздничная пицца! — с гордостью объявила Юдзу, расставляя тарелки. — Я же обещала вас удивить!

— Доченька, выглядит аппетитно, — тепло сказала Наоми, садясь во главе стола. Она была в простой домашней футболке и мягких штанах, её волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались тёмные пряди. Она выглядела уставшей, но… счастливой. — Прости, задержалась, последние бумаги доделывала.

Молча я опустилась на стул напротив неё. Вилка в руке казалась неподъёмной. Взгляд снова упёрся в стол, но видел не пиццу, а тот оранжевый силуэт за окном.

— Мама Наоми… — голос сорвался, пришлось прочистить горло. — Кх... Я… там эти. Карпы висят.

Она подняла на меня взгляд. Тёмные, умные глаза, в которых не было ни капли игры или смущения. Только спокойная, железная уверенность.

— Да, родная. Карпы. Мы — твоя семья. Пусть все знают. И ты тоже.

Просто. Как отчеканила. Без пафоса, без слёз. Как констатацию погоды: солнце светит, трава зелёная, ты — наша.

И от этой простоты защитные барьеры внутри дали трещину. От чего-то гораздо более страшного, чем жалость, от признания. От того, что тебя назначили своей.

— Но ведь… — я слышала, как голос становится выше, паническим. Глупо. Слабо. — Ведь и он будет знать! Это же… это его выбесит! Он увидит! Это как вызов!

Наоми не моргнула. Она отложила свою вилку и положила ладони на стол, спокойно, твёрдо.

— Да, возможно. Но какая разница? Я его не боюсь. И сделаю всё, что в моих силах, чтобы и ты больше никогда его не боялась.

— Та я как бы тоже не боюсь так-то… — пробормотала я, наконец отрывая кусок пиццы. Он был очень тяжёлым. — Просто… стратегически невыгодно дразнить спящего… кхм… медведя.

— Мамуль, — мягко вмешалась Юдзу, разливая по чашкам ароматный травяной чай. Она села рядом со мной, её плечо легонько ткнулось в моё. — Ты ещё что-то хотела сказать.

— А, да! — Наоми всплеснула руками, и её лицо снова озарилось улыбкой. — Сара. Твоя комната. Я вынесла все свои вещи. Всё до последней бумажки! Теперь там только кровать, стол, стул и пустой шкаф, аха-ха! — она рассмеялась, слегка смущённо. — Я своё всё перенесла в кабинет на первом. Так что… дело за малым! Можешь потихоньку начинать дислоцировать свои вещи. Обустраиваться. Хоть сегодня.

Тихо.

На кухне стало тихо.

Даже чайник на плите, кажется, перестал шипеть.

Комната.

Не угол. Комната.

С ключом. С дверью, которую можно закрыть. С пустым шкафом, который ждёт, чтобы его заполнили моими вещами. Не спасёнными в панике, а выбранными. Купленными. Моими.

Они делали это.

Осознанно.

Шаг за шагом.

Ключ.

Карп.

Комната.

Они строили мне дом. Кирпичик за кирпичиком. И при этом не требовали ничего взамен.

Просто… строили.

— Блин, — выдохнула я, и голос прозвучал чужим, сдавленным, в глазах плыло. — Вы меня добить решили, что ли?..

Я не смотрела на них. Смотрела на этот дурацкий, расползающийся кусок пиццы в моей тарелке. Но периферией видела, как Наоми смягчилась, а Юдзу сразу же, беззвучно, протянула ко мне руку и легонько тронула локоть.

— Эй, солдатик, вольно… — прошептала она так тихо, что, кажется, услышала только я.

Но дисциплина дала сбой. Окончательный и бесповоротный.

Отодвинула стул. Встала. Обошла стол и остановилась перед Наоми.

Она смотрела на меня снизу вверх, не удивляясь, не отстраняясь. Просто ждала.

Без понятия, как это делается. Не было в памяти образцов. Только инстинкт, жгучий и неудобный. Я опустилась перед ней на колени на кухонный линолеум.

И просто обняла её.

Вцепилась в мягкую ткань её футболки, уткнулась лицом в плечо. Дышалось тяжело. Тело вздрагивало против воли.

Она не отпрянула. Её руки — тёплые, уверенные — обняли меня в ответ. Одна легла на спину, другая — на затылок, пальцы впутались в мои волосы. Она не гладила, просто держала.

Потом я почувствовала, как её губы коснулись моей макушки. Быстро, сухо и невесомо. Как печать.

Всё.

Точка.

Сделав глубокий, прерывистый вдох, я отстранилась. Поднялась на ноги, ощущая, как горят щёки и уши. Проморгалась. Вернулась на свой стул, не глядя ни на кого.

— Ну вот, — хрипло процедила я, с силой проводя тыльной стороной ладони по глазам и щекам. Влажно. Чёрт. — Теперь я вся в ваших духах.

Наоми улыбнулась, и в её глазах блеснули непрошеные слёзы, которые она даже не пыталась скрыть.

— Кстати, — она принюхалась с преувеличенной серьёзностью, и её нос сморщился. — Волосы отчётливо пахнут табаком. Ай-ай-ай.

И атмосфера моментально треснула, как стекло, осыпавшись смехом и облегчением.

— Фу, пепельница, — с искренним отвращением прошептала себе под нос Юдзу и с видом мстительницы откусила огромный кусок пиццы.

Наоми рассмеялась и хлопнула в ладоши.

— Ладно, хватит сантиментов! Приступим к ужину, пока пицца не остыла! А то наш новоиспечённый член семьи, судя по всему, сегодня особо нуждается в калориях!

Я фыркнула, но уже чувствовала, как спазм в горле потихоньку отпускает. Взяла свой кусок. Он был невероятно вкусным. Тёплым, сытным, настоящим.

Разве тут нужны какие-то пояснения? Слова, клятвы, долгие разговоры?

Нет. Всё уже сказано.

Мама Наоми наконец поднялась из-за стола, с выражением глубокого, почти блаженного удовлетворения на лице.

— Ну вот, доченьки, я, кажется, готова лопнуть, — она погладила свой животик с театральным вздохом. — Юдзу, пицца — космос. Сара, десерт — бомба. Вы меня окончательно и бесповоротно развратили вкуснятиной. Теперь работать не смогу, только жиреть и радоваться.

Она забрала свою чашку, бросила нам обеим лукавый взгляд и уплыла в сторону своего кабинета. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком.

И сразу, будто кто-то выключил фоновую музыку безопасности, воздух на кухне стал другим. Гуще. Наэлектризованнее. Юдзу привстала, чтобы убрать со стола, её движения были привычными, почти механическими.

Я не сдвинулась с места. Смотрела, как она собирает тарелки, как свет над раковиной выхватывает тонкую линию её шеи, фиолетовые пряди у виска.

— Ю~, — голос прозвучал хрипло, и я сама его не узнала. — У меня к тебе просьба.

Она обернулась, держа в руках стопку тарелок. Лицо было открытым, без тени ожидания подвоха.

— Всё, что угодно, — легко, почти нараспев согласилась она. Как будто я могла попросить у неё луну, и она бы просто кивнула: «Сейчас, достану с верхней полки».

Вот ведь. Именно из-за этой её готовности ко всему и было так чертовски сложно.

— Перенеси свидание с Горо.

Стопка тарелок в её руках не дрогнула. Но всё остальное в ней — замерло. Дыхание, мимика, само время вокруг неё будто остановилось на секунду.

— Что? — выдохнула она, недоумевающе. — Но оно же… После всего этого… Мы же договорились, что тогда, после седьмого, когда всё устаканится…

— Перенеси на завтра, — перебила я. Чётко. Без дрожи. Я поднялась, подошла к кухонной столешнице и уселась, свесив ноги. Уставилась на пену в раковине. — Шестого. Завтра. Сходи в кино. Или в парк. Съешь мороженое, которое он тебе купит. Посмейся над его дурацкими шутками про игры. И, ради всего святого, позволь ему наконец взять тебя за руку. Не как семпаю, а как парню, который тебе нравится.

Наступила тишина.

Слышно, как где-то на улице проехала машина. Как капает вода из крана.

— Сай… — в её голосе поползла тревога, тонкая, как паутинка, но я её узнала сразу. — Почему? Что случилось? Ты… ты что-то знаешь?

Знаю.

Завтра, шестого мая, мир ещё будет держаться.

Знаю, что послезавтра, в том кабинете, под взглядом Кагавы и моего отца, что-то хрустнет и возможно — не в нашу пользу. Тогда все её мысли, все её силы уйдут не на глупые улыбки и первую робость, а на то, чтобы дозвониться до меня. Достучаться. Пробиться сквозь бюрократическую стену или, что хуже, — сквозь стену моей собственной апатии, если всё пойдёт по худшему сценарию. Её первое, дурацкое, нежное свидание утонет в этом дерьме, даже не начавшись. А оно не должно.

— Ничего я не знаю, — сказала я, наконец поднимая на неё взгляд. — Просто… ну, глянь прогноз. Завтра — солнце, +22. Идеально. А после седьмого — обещают дожди затяжные. И ты будешь, типа… вся в мыслях. Обо всём этом. О документах, о криках, о последствиях. И твой первый нормальный поход куда-то с парнем превратится в нервную ходьбу по минному полю. А оно не должно. Оно должно быть… лёгким. Смешным. Немного неловким и всё такое. Прямо как в тех идиотских ромкомах, которые ты обожаешь. Без нашего взрослого, вонючего, реального дерьма.

Юдзу молчала. Её карие глаза, обычно такие мягкие, сейчас сканировали моё лицо с интенсивностью художника, изучающего трещину на старом холсте. Искали ложь, панику, слом. Находили только сталь. И это, кажется, пугало её больше всего.

— Ты мне чего-то не договариваешь, — констатировала она тихо.

Вдох. Выдох.

— Эй. Я говорю тебе самую важную на свете вещь. Живи. Прямо сейчас. Потому что послезавтра… послезавтра может начаться война. Или, типа, ну... долгая осада. Или просто муторное, унизительное ожидание вердикта. А сегодня — ты можешь выбрать вкус мороженого. И застесняться, когда он посмотрит на тебя слишком долго. Это — роскошь. Используй её. Сходи на свидание, Юдзу. Для меня.

Сделала паузу, давая словам достичь цели.

— Чтобы было хоть одно яркое, не испачканное моим дерьмом воспоминание. О том, что в этот день ты была просто счастливой девчонкой...

Это был приказ. Завещание. Моя последняя воля... о кусочке нормальной, глупой, прекрасной жизни, которую я отчаянно хотела для неё сохранить.

Юдзу опустила глаза. Долго смотрела на тарелки в раковине. Потом кивнула. Один раз. Коротко, будто отрубая что-то внутри себя.

— Хорошо. Завтра. Я… я напишу Горо. Скажу, что… что передумала. Что не хочу ждать.

— Отлично, — я наконец выдохнула, словно я только что обезвредила одну из бомб с часовым механизмом. Спрыгнула со столешницы и подошла к окну. — И ещё кое-что. Возьми с собой мой чёрный шарф. Тот, с вышитыми черепами. Накинь на плечи, если станет прохладно вечером.

Обернулась к ней, ловя её недоумённый взгляд.

— Пусть видит, с кем имеет дело. Ты не просто милая художница в платьице. Ты — девушка, за спиной у которой стоит целая армия. В лице одной красной псины, но не суть. И эта тварь будет требовать подробного отчёта. С деталями.

Уголок губ Юдзу дрогнул, вытягиваясь в слабую, но настоящую улыбку.

— Буду отчитываться. В мельчайших деталях. Прямо по пунктам.

— И чтоб без стеснения, — продолжила я, возвращаясь к столу и доливая себе чай. — Если он, в ходе мероприятия, попытается тебя поцеловать… что, в принципе, логично…

Запнулась. В горле вдруг стало сухо. Это было сложнее, чем казалось.

— …то не давай, если не хочешь. Это святое право. Но если захочешь… — я сделала глоток чая, чтобы выиграть секунду. Голос стал тише. — …то пусть это будет не в каком-нибудь вонючем подъезде, как у всех. Пусть будет на вершине колеса обозрения, когда город внизу — просто море огней. Или под каким-нибудь дурацким салютом, если повезёт. Чтобы было что вспомнить. Не просто «поцеловались у подъезда». А… событие.

Так я планировала. Строила. Возводила вокруг её завтрашнего дня неприступную стену из мороженого, смеха, робких прикосновений и потенциального фейерверка. Стену, которую, я надеялась, не пробьёт даже отголосок моего собственного, надвигающегося краха.

— Сайка… — Юдзу посмотрела на меня. — Всё будет хорошо. Я чувствую. Мы всё преодолеем.

Её уверенность была таким хрупким, таким прекрасным цветком, растущим прямо на минном поле. Мне хотелось сорвать его и спрятать в карман, чтобы не задело осколками.

— Конечно, будет, — буркнула я, отводя взгляд в сторону. — У тебя же свидание. А у меня… — я кивнула в сторону двери, за которой трепыхались невидимые теперь карпы. — …а у меня есть три карпа на шесте. Это, на минуточку, сильнее любых плохих предчувствий. Это — факт, вывешенный на всеобщее обозрение.

Юдзу слабо улыбнулась, вернулась к посуде.

Звук льющейся воды, стук тарелок — привычный, успокаивающий белый шум.

Я допила чай до дна, поставила пустую чашку на стол и… заерзала.

Пальцы сами потянулись ко рту, ноготь большого пальца заскреб по зубам. Глупый, детский, предательский жест нервозности.

Юдзу, закончив, вытерла руки полотенцем, подошла ко мне сзади, и я почувствовала, как её ладони легли мне на плечи. С твёрдым, нежным намерением.

— Не надо, — вырвалось у меня резко, почти рыком. Тело напряглось в струну.

— Надо, — её голос прозвучал прямо у моего уха. Пальцы начали разминать зажатые, каменные мышцы у основания шеи.

И это было невыносимо. Не больно. Совсем наоборот. Это было приятно. Так чертовски приятно и расслабляюще, что от этого становилось страшно. Страшно потерять контроль. Страшно обмякнуть, дать этой усталости и нежности сломать все мои внутренние укрепления. Каждое её прикосновение было как удар током — не болезненным, а разряжающим, и от этого я вздрагивала.

— Юдзу, я серьёзно, отстань, — мой голос звучал низко, хрипло, в нём плавало что-то дикое, неконтролируемое. Злое.

— Нет, — она даже не повысила тон. Её пальцы упрямо двигались по моим лопаткам, находили узлы и растворяли их. — Ты вся как камень. Позволь себе хоть пять минут просто быть, а не держать оборону.

И тогда во мне что-то щёлкнуло. Сорвалось с предохранителя.

Я резко повернула голову и впилась зубами в тыльную сторону её ладони, лежавшую у меня на плече.

Не чтобы причинить боль, а чтобы предупредить. Чтобы сбросить это чудовищное, давящее напряжение. Это был звериный жест, примитивный крик, переведённый на язык плоти: «Я опасна! Я могу укусить! Отойди!»

Юдзу замерла. Совсем. Её дыхание остановилось. Но она не дёрнула руку и не вскрикнула. Лишь застыла в этом нелепом положении, пока мои зубы сжимали её кожу.

Секунда. Две. Три...

Я разжала челюсти и отпрянула, как ошпаренная. На смуглой коже её руки остался чёткий, краснеющий отпечаток — дуга верхних и нижних зубов. Не кровь, но след.

В глазах у меня стояла паника — чистая, животная. И дикий, немой вопрос: Ну? Всё? Теперь ты увидела? Теперь испугалась? Теперь оттолкнёшь?

Юдзу медленно подняла руку. Посмотрела на след. Потом её взгляд, тяжёлый и невероятно спокойный, медленно встретился с моим.

В её глазах не было ни страха, ни отвращения, ни даже удивления. Там была какая-то бездонная, печальная нежность и понимание. Такое полное, такое всеобъемлющее понимание, что от него мне захотелось провалиться сквозь пол.

Она не отняла руку. Наоборот. Она медленно, будто давая мне время среагировать, снова поднесла её ко мне, ближе к лицу.

— Будешь ещё? — спросила она тихо-тихо. — Или теперь позволишь мне закончить?

Что можно ответить на такое?

Каким оружием сражаться против этой абсолютной, безрассудной милости?

Моё сопротивление сломалось.

Прижалась щекой к укушенной ладони, которую Юдзу снова положила мне на плечо. Это было и извинение, и капитуляция, и просьба о пощаде, и разрешение — всё в одном жесте.

Что за чувство так болит в моей груди?

Её пальцы снова задвигались. Мягко, настойчиво, разминая камень за камнем.

А в моей груди, под этими руками, под этим молчаливым прощением, разливалась боль.

Тупая, ноющая, огромная.

Боль от того, что тебя видят насквозь. Принимают. И не отпускают. Даже когда ты кусаешься.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject