Паника, злость и стыд.

Начало новой учебной недели.

Как затишье перед бурей. Будто стоишь на краю вулкана и готовишься ступить в чертово пекло. Но. Жар костей не ломит, да? Пляшем, пока музыка играет.

Мы с Юдзу, в целом, как всегда, пришли в школу вместе. Она в пиджачке, я в свитере. Наша синхронность за последние недели отточилась до автоматизма. Шаг в шаг, плечо к плечу, тень в тень. Отголоски нормального — наши друзья, привычные лица.

Горо попался нам первым на пути. Он стоял возле ворот школы, уткнувшись в дисплей смартфона, и заканчивал какой-то деловой разговор. Сегодня он оделся не как на похороны, а как нормальный человек в школу: светлая рубашка с расстёгнутым воротником, тёмные брюки. Красава, чё.

Заметив нас, он тут же закончил разговор и убрал телефон в карман, лицо озарила привычная, мягкая улыбка.

— Младшие! Привет! Ну, как отдохнули после напряжённого турнира? Голова не кружится от пикселей?

— Утро, семпа-ай! — игриво протянула Юдзу.

— Привет. Всё воскресенье провалялись перед телевизором, — парировала я, вскинув подбородок. — База. Восстанавливали нервные клетки, убитые твоим огнемётом.

— А у тебя-то как дела? Чего тут один стоишь? — поинтересовалась Юдзу с милейшей, неподдельно заинтересованной улыбкой.

— Да вот, по подработке вопрос решал, — он потёр затылок, и в его глазах мелькнула знакомая усталость. — Столько всего навалилось… И тесты, и подготовительные к вступительным, и репетиторство… И… — он взглянул на наши лица, на мои скрещенные на груди руки, и махнул рукой. — В общем, не буду я вас грузить. Может, как-нибудь в другой раз, где-нибудь в кафе!

— О, кафе это можно! — засияла Юдзу, и её глаза по-детски заблестели.

— О, кафе это без меня, — тут же погасила я, фыркнув. — Я там буду лишней в этой вашей интеллектуальной беседе. Мне и дома кофе неплохой варят.

Он засмеялся, коротко и по-доброму, но тут же бросил взгляд на часы — и лицо его изменилось. Спокойствие сменилось лёгкой паникой.

— Чёрт, я опаздываю на собрание! Всё, убегаю! Удачного дня!

И он поспешил в пространство школы, почти бегом, как ужаленный. Высокий, статный, немного загнанный жизнью красавец. Нормальный.

Из-за угла, словно подгадав, выскочила наша победительница, милейшее создание всего человечества — Андо Ахико. Как всегда, в безупречной школьной форме, от которой, кажется, даже пылинки отскакивали со звуком «динь». Её косички-крендельки с крошечными шёлковыми бантиками были уложены с математической точностью.

— С-Сара, Юдзу. Доброе утро!

— Ахико, салют! — бросила я, и мы, уже втроём, зашагали в распахнутые ворота школы.

— Ахико, как провела воскресенье? — спросила Юдзу, отводя взгляд от убегающей спины Горо.

— Ой… я… — Ахико опустила глаза, но уголки её губ предательски задрожали. — Дома родители и братики так удивились моей победе на турнире и трофейной статуэтке… весь день звали меня «Эй, чемпионка» … было даже… приятно.

Она произнесла это скромно, но с тем самым, новоприобретённым достоинством, которое я заметила в ней после Киото. Тихая гордость.

Мы уже поднимались на наш этаж, как мимо нас, с третьего на первый, минуя по пять ступенек за раз, пронеслась оранжево-каштановая молния. Это летел Мако, его причёска была ещё более растрёпанной, чем обычно, будто он провёл ночь в схватке с электровентилятором. Он орал что-то про «грёбанные конспекты идиота-препода!», но потом, на середине лестничного пролёта, заметил нас. А точнее, Ахико. И затормозил со звуком, напоминающим скрип.

— Йоу! Младшие! Рад видеть! Как вы? Всё ладно! — крикнул он, его медовые глаза сияли, несмотря на явную спешку. — Простите, я вообще-то опаздываю! О, кстати, чемпионка, я уже тренируюсь для реванша! Не расслабляйся! Всё, убежал! Сорян!

И, подмигнув ей так, что у Ахико залились румянцем даже уши, он ринулся дальше, растворившись в толпе.

— Как появился, так и испарился, — констатировала я, наблюдая, как Ахико прижимает к груди сумку.

Мы прошли на наши законные места в классе. Предвкушение учебного дня висело в воздухе, смешиваясь с запахом мела, старого дерева и… мандаринов? Откуда здесь, в конце апреля, запах мандаринов? Может, это какая-то новая ароматерапия для повышения успеваемости? «Цитрусовый концентрат знаний». Хрень какая-то. Сжечь их!

Юдзу устроилась за мной и тут же уткнулась в свой блокнот с эскизами, листая страницы с сосредоточенным видом алхимика, изучающего древний манускрипт. Ахико, опустившись на своё место, уставилась в телефон, и по тому, как её пальцы порхали над экраном, а щёки то розовели, то бледнели, было ясно — чат с Мако в самом разгаре.

И тут, как вишенка на торте этого утра, мимо нашей распахнутой двери по коридору пронеслась знакомая волна дорогущих, удушающе-сладких духов. Красотка Эмма стремилась куда-то почти взволнованно — так, что все её подчёркнутые выпуклости гармонично подпрыгивали в такт шагам. Но она, конечно, не упустила момента. Заметив нас, она замедлила ход, помахала изящной ручкой с идеальным маникюром и улыбнулась, выкрикнув в дверь сладким, как патока, голосом:

— Малышки! Удачного дня! Пусть он будет таким же ярким, как ваши… надежды!

И скрылась за углом, оставив после себя шлейф парфюма и лёгкое недоумение. «Белобрысая, — мысленно вздохнула я. — А я уж думала, день начнётся без тебя. Эх. Не судьба».

〰〰〰〰〰〰〰

После первого урока, который прошёл в привычном полусне, Такуми-сенсей, как всегда в своём безупречном, слегка помятом костюме и вооружённый харизмой и небрежной щетиной, задержался у двери. Его взгляд, острый и усталый, нашёл меня в толпе. Он едва заметно кивнул в сторону учительской.

О, запахло жареным. Бойтесь своих желаний — они имеют свойство сбываться в самый неподходящий момент.

Юдзу, не отрываясь от конспекта, тут же всё поняла. Её взгляд встретился с моим — милые, большие, карие… кошачьи? У кошек вообще бывают карие глаза? У Юдзу — да. Прямо сейчас в них читалось: «Иди. Я здесь». И что-то там ещё. Я кивнула и, не дожидаясь, пока Такуми скроется, просочилась вслед за ним, едва касаясь пола. Во мастерство, почти ниндзя.

В учительской пахло по-прежнему: пылью старых томов и горьким чаем. Такуми уже скинул пиджак на спинку стула.

— Присаживайся, Сато, — кивнул он на уютный, ставший для меня почти родным, кожаный диванчик.

— Частенько мы стали видеться, Такуми-сенсей, — парировала я, плюхаясь в свою коронную позу: одна нога задрана и прижата к груди, обвитая руками в области колена. Устойчиво. Защищено.

— Ну, хотелось бы видеться чаще в более приятной обстановке, — начал он, наливая себе чай. Его руки, обычно такие уверенные, слегка дрожали. — За обсуждением новой книги или просмотром старого фильма. Но что имеем, то имеем, да?

Я молча кивнула. Я-то понимала, о чём пойдёт речь. Желудок медленно начал превращаться в ледышку.

— Сейчас сюда придёт Кагава-сенсей, — он выдохнул, не глядя на меня. — Она… хочет поговорить. С тобой. Я пойму, если ты встанешь и уйдёшь. У тебя есть на это полное право. Но она всё равно тебя выловит. И тогда это будет без меня. Лучше при мне.

— Ладно, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ждём роковую женщину. Получается так.

Ровно через минуту, будто по расписанию, дверь открылась. Вошла Кагава-сенсей. Серебряные волосы (краска, сто процентов, но очень дорогая), собранные в аккуратный, тугой, строжайший пучок. Тонкие, холодные очки в стальной оправе. Губы, подведённые тёмно-бордовой помадой. Лицо без единой морщинки — ей сколько вообще лет? Сорок? Пятьдесят? Двадцать? Загадка. Фигура — отточенная, спортивная, особенно талия и бёдра. Уф, огонь. Всё это было обтянуто идеально сидящим серым костюмом, юбка-карандаш подчёркивала каждую линию.

— Здравствуй, Сато. Рада тебя видеть. — её голос был ровным, профессиональным, без единой эмоциональной зазубрины.

— Здравствуйте, — ответила я, глядя ей прямо в глаза сквозь очки. — Пока не знаю, могу ли сказать того же.

Она, не смутившись, с лёгкостью присела, точнее опёрлась, на краешек стола Такуми, скрестив руки на груди. Поза была одновременно небрежной и демонстративной — «я здесь власть». Но её взгляд, скользнув по мне, был… пустым.

— Понимаю твою настороженность. Тогда я сразу к делу, — без всяких напускных «милочек» и «дорогуш» начала она. — Мне нужно задать тебе несколько вопросов о доме. О твоих родителях. О том, почему они не появляются в школе и не отвечают на звонки.

Ожидаемо. Ну, и мой ответ для неё, наверное, будет предсказуемым. Поехали.

Тоже скрестив руки на груди, я опустила задранную ногу. Её взгляд, холодный и оценивающий, слишком уж прилип к моим голым коленям, к облупившемуся лаку на ногтях. Считывал. Архивировал.

— Я не в курсе, сенсей, честно, — выдавила я, стараясь звучать как можно более безразличнее. — Может, работа. Заняты были? В командировке? Дома у меня всё пучком. База. Красиво. Стандарт. Ничего не горит и никто не тонет.

— Сато… — она глубоко, устало выдохнула. — Это не просто «не в курсе». Это серьёзное нарушение школьного регламента. И для тебя, и для твоих родителей. И, — её взгляд на долю секунды скользнул в сторону Такуми, который сидел, уставившись в свою чашку, — для некоторых сотрудников школы. Ты понимаешь, куда я клоню? К чему ведёт это игнорирование?

— Понимаю, — кивнула я. Лёд в желудке теперь был размером с айсберг. — Но никакой новой информации дать вам не могу. Я же не их секретарь.

Она смотрела на меня ещё несколько секунд. Молча. Её лицо было непроницаемой маской. Потом она медленно кивнула, как бы ставя точку.

— Хорошо. Официальное письмо с уведомлением уже составлено. Будет отправлено в конце этой недели. После этого… процесс пойдёт по другим инстанциям. Увидимся, Сато.

И, не попрощавшись с Такуми, она развернулась и вышла, её каблуки отстукали по линолеуму чёткий, безжалостный ритм. Бёдра виляли с той же бездушной эффективностью, с какой она только что разговаривала.

В комнате повисла тишина. Такуми не сразу заговорил. Он поднял голову, и я увидела в его глазах то, что ненавидела больше всего — беспомощность и вину.

— Слушай… Это… — он подбирал слова, вертя в пальцах пустую чашку. — Извини. Что не смог… ничего сделать. Проверка в отношении меня самого уже началась. Формально — за «нарушение субординации и протокола взаимодействия с родителями». Мои руки… связаны. Очень крепко связаны.

Я смотрела на него — на этого умного, усталого, по-своему благородного взрослого, который попытался быть человеком в мире правил. И проиграл.

— Не извиняйтесь, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, но без злобы. — Вы попытались. В наше время это уже героизм.

Он горько усмехнулся.

— Героизм, который аукнется тебе же. Ирония. — Он поставил чашку, провёл рукой по лицу. Потом посмотрел на меня прямо. — Но слушай меня внимательно, Сато. Я больше не могу быть твоим щитом. Но я могу дать совет. Последний, и, пожалуй, самый важный.

Я насторожилась.

— Говорите.

— Поговори с мамой Нэкогавой. Серьёзно. Откровенно. Не как с подругой или второй мамой. А как со взрослым, умным человеком, у которого есть юридический вес и… что важнее, настоящая власть над тобой в глазах этого мира. Ты ей доверяешь. Она видит тебя. Используй это. Вам нужен взрослый союзник не в душевном, а в бюрократическом смысле. Иначе эта машина… — он кивнул в сторону двери, — …перемолотит тебя в фарш по всем правилам.

Слова повисли в воздухе. Они были логичны. Они были страшны. Признаться Наоми-сан во всём… это было всё равно что сознательно впустить её в самый тёмный, вонючий подвал своей жизни и сказать: «Вот, полюбуйтесь на моего личного демона. Удобно тут устроился, правда?»

— Я… подумаю, — выдохнула я, вставая.

— Подумай, — тихо сказал он. — У тебя нет времени на красивую драму. Есть только время на решение.

Вышла из кабинета. В коридоре било в глаза яркое, неестественное после сумрака учительской освещение. Я нервно поправила воротник рубашки, как будто изнутри пошёл мультяшный пар и пытался вырваться наружу. Кстати, о мультяшках. Не бежать. Не прятаться.

А к Юдзу.

Мысль ударила с кристальной ясностью. Времени в обрез. Мои зрачки, предательски, сузились от яркого света, и в висках застучало. Но на этот раз это был не страх. Это был расчёт. План. Последний манёвр на разваливающейся доске.

Нужно было с ней срочно поговорить. Потому что если я и решусь последовать совету Такуми, то сделать это я смогу только с её поддержкой.

И я зашагала по коридору, пробиваясь сквозь толпу несущихся учеников, уже не чувствуя их толчков. Весь мир сузился до одной цели: найти её фиолетовые волосы, её карие, кошачьи глаза и сказать ей то, от чего у меня сейчас сводило живот.

〰〰〰〰〰〰〰

Пришла в кабинет ровно к звонку. В руках у меня мерзли два стаканчика йогурта — персиковый и клубничный. Автомат сработал на славу, как и моя привычка подкармливать эту единорожку в стрессовые моменты. «Хоть желудок будет занят, пока мозг кипит», — промелькнула мысль.

Швырнула йогурт ей на парту с тихим глухим стуком, прежде чем упасть на свой стул. Руки, несмотря на холод от стаканчиков, слегка горели. Сжала их в кулаки, упёрлась локтями в колени и уставилась в учебник.

Весь урок я была похожа на заведённую пружину. Нога дёргалась в такт тиканью часов над доской. Пальцы сами собой выбивали нервную дробь. Я грызла внутреннюю сторону щеки, пока не почувствовала привкус меди. Взгляд то и дело соскальзывал на окно, на серое небо, на облако, похожее на кляксу, куда угодно, лишь бы не встретиться с вопрошающим взглядом Юдзу, который я чувствовала, как физический жар, у себя в затылке. Такуми вёл урок на автомате, его голос звучал плоским, отстранённым гулом.

И тогда сзади прилетела записка. Беззвучный бумажный голубь, шлёпнувшийся мне на раскрытый учебник. Я узнала её почерк с полувзгляда — округлый, старательный, с маленькими смешными завитушками.

«Сайка. Всё ок? Ты молчишь. Меня это пугает. Скажи. Хоть что-нибудь».

Сжав бумажку, я чувствовала, как она мнётся в потной ладони. Сотню вариантов ответа пронеслось в голове, и все они казались либо слишком длинными, либо слишком откровенными, либо полными той самой паники, которую я не хотела ей передавать. Я смотрела на эти её слова — «Меня это пугает» — и чувствовала, как внутри что-то сжимается, холодное и тяжёлое. Наконец, я с силой, почти протыкая бумагу, вывела два слова. Чёрным, злым почерком, не похожим на мой.

«Не здесь».

И швырнула записку назад через плечо. Не оборачиваясь.

Звонок на перемену прозвучал как амнистия. Я вскочила так резко, что стул отъехал назад с пронзительным скрипом.

— Крыша, — бросила я через плечо, не глядя, уверенная, что она поймёт. — Сейчас.

Мы вышли в коридор, и толчея обрушилась на нас — рёв голосов, смех, беготня. Я шла впереди, прокладывая путь локтями и взглядом, который заставил пару первокурсниц шарахнуться в сторону. Юдзу шла за мной по пятам, её дыхание было слышно даже сквозь этот гам.

Мы поднимались по лестнице на третий этаж. Мозг лихорадочно прокручивал фразы, с которых можно начать. «Ю, всё пипец». «Меня официально начали прессовать». «Моим родителям пришлют письмо, а потом, наверное, соцопеку». Каждая формулировка казалась уродливой и чужой.

Именно на пролёте между третьим и четвёртым этажом я это увидела. Угол лестничной площадки. Эмма. И крупный парень из параллели, кажется, из второго или даже третьего класса, из баскетбольной секции. Я видел его на площадке — здоровый, с длинными руками и наглой рожей.

Он прижал её к стене, одной лапищей упираясь над её головой, отрезая путь к отступлению. Эмма, всегда такая уверенная и ядовитая, сейчас была бледной, её глаза, широко раскрытые, метались в поисках выхода. Она что-то говорила, её губы двигались, но голоса не было слышно из-за грохота в ушах. Парень наклонялся к ней, его лицо было искажено злой и усмешкой. Он что-то выкрикивал, брызгая слюной: «…думала, обведешь вокруг пальца и сольешь? Я тебя, стерва…»

И тогда он занёс руку. Не для того, чтобы ударить сразу. Нет. Он делал это медленно, несколько раз, демонстративно, заставляя её ждать, наслаждаясь её страхом. Ладонь, огромная, с растопыренными пальцами, замерла в воздухе, готовясь обрушиться пощёчиной.

Что-то внутри меня — тщательно собранное, скрученное в тугой узел за весь утренний стресс, за беспомощность перед Кагавой, за ледяной ужас будущего — сорвалось с пружины. Не думая, тело среагировало раньше мозга. 

Я рванула вперед, оттолкнув Юдзу в сторону, в безопасную тень. Мой крик, хриплый и нечеловеческий, разорвал воздух лестничной клетки:

— Сядь, дура!

Эмма, повинуясь чистейшему животному инстинкту, мгновенно съехала по стене, пригнув голову и упав на колени.

А я в это время уже летела, собрав всю скорость, весь вес своего тела, всю ненависть к этому миру, который позволяет одним давить других. Врезалась в него плечом, точным ударом регбиста, в район поясницы. Раздался глухой, сочный звук удара тела о тело, а потом — оглушительный грохот, когда его отбросило на бетонную стену лестничного пролёта. Он вскрикнул, хриплый выдох, полный боли и непонимания. Что-то белое и крошечное отлетело и звякнуло о ступеньку. Зуб?

Я не остановилась. Адреналин бил в виски бешеной, сладкой волной. Я набросилась на него, пока он, оглушённый, пытался подняться. Мои кулаки обрушивались на него — не в лицо, а по корпусу, по рёбрам, по плечам. Я не знала, куда бью, я просто била, вымещая всё: страх за себя, ярость за его наглость, отчаяние от своего бесправия. Костяшки пальцев горели, сквозь содранную кожу проступала кровь, алая и липкая, но боли не было. Была дикая, первобытная потребность крушить.

— ОТСТАНЬ! ОТ НЕЁ! ОТ ВСЕХ! — хрипела я, и каждый удар сопровождался этим шипящим выдохом.

Кто-то схватил меня сзади за плечи. Кто-то сильный. Ещё руки. Крики вокруг: «Держи её!», «Что происходит?!», «Вызвать учителя!». Меня оттаскивали, мои ноги скользили по линолеуму, но я всё ещё пыталась вырваться, чтобы добить, чтобы стереть этого урода в порошок.

И тогда я увидела её. Юдзу. Она стояла в двух шагах, её лицо было белым, как бумага, глаза — огромными, полными… сосредоточенности. Она смотрела прямо на меня. Не на драку. На меня. Её взгляд был якорем в этом шторме безумия.

Всё напряжение разом покинуло тело.

Руки обвисли.

Дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми рывками. Меня всё ещё держали, но я уже не сопротивлялась. Баскетболист, весь в ссадинах, с разбитой губой и пустым местом вместо зуба, сидел, прислонившись к стене. Он не видел, кто напал. Удар в спину, потом град ударов — он только чувствовал боль и ярость.

— Кто… кто это был? — прохрипел он, выплевывая кровь.

Эмма уже поднялась на ноги. Она была бледна, но её глаза, холодные и расчётливые, быстро оценили ситуацию. Она бросила быстрый взгляд на меня, на Юдзу, на парня.

— Не видела, — сказала она чётко, вытирая тыльной стороной ладони дрожащий подбородок. Голос её дрожал, но слова были ясны. — Ты споткнулся и упал со всего размаху. Сам виноват.

Юдзу молча, но твёрдо кивнула, её взгляд, встретившись с моим.

Учительский патруль, прибежавший на шум, застал картину: растерянного, избитого старшеклассника, двух перепуганных девочек (Эмма уже натянула на себя маску жертвы), меня и двух дежурных учеников. Я стояла, опустив голову и пряча ладони в рукавах свитера. Моё алиби было железным: я «прибежала на шум» и «пыталась помочь разнять, но меня оттолкнули». Эмма и Юдзу блестяще отыграли свои роли свидетелей, ничего не видевших.

Нас всех, конечно, провели к директору. Но главное — я вышла оттуда. С предупреждением, с необходимостью написать объяснительную, но не с клеймом зачинщицы драки.

Парня отправили в медпункт.

У Эммы, когда мы вышли в коридор, дрожали руки. Она остановилась, посмотрела на меня. Не со злобой. С чем-то вроде… сложного, невысказанного уважения, смешанного со стыдом.

— Спасибо, — выдохнула она едва слышно и, не дожидаясь ответа, быстро ушла.

〰〰〰〰〰〰〰

И вот мы, наконец, на крыше.

Ветер, резкий и пронизывающий, вырывал из лёгких остатки адреналинового угара. Я прислонилась спиной к холодной вентиляционной будке, дрожащими пальцами доставая из кармана смятую пачку и зажигалку.

Юдзу стояла напротив, её пиджак развевался, а взгляд, всё ещё полный тревоги, не отрывался от моих рук.

Щелчок зажигалки.

Огонёк, маленький и упрямый, затрепетал на ветру. Я прикурила, сделала первую, глубокую, обжигающую затяжку.

Дым, горький и знакомый, заполнил лёгкие, на секунду затуманил реальность.

— Всё, — начала я, и голос мой был хриплым от крика и дыма. — Всё, Юдзу. Пиздец официальный.

И я рассказала.

Коротко, рублеными фразами, между затяжками, пока сигарета медленно тлела между краснеющих пальцев.

Про Кагаву. Про письмо, которое отправят в конце недели. Про «другие инстанции». Про связанные руки Такуми и его совет — поговорить с Наоми. Слова вылетали, как пули, сухие и безжалостные. Я не смотрела на неё. Смотрела на серый горизонт, на грязные облака, на свою разбитую, поцарапанную руку.

— То есть, это уже не школа. Это уже… соцслужбы. Или что там дальше, — закончила я, делая последнюю затяжку и швыряя окурок под ноги, давя его ногой с таким чувством, будто давила всю эту ситуацию. — И у меня… неделя. Меньше. Чтобы что-то решить.

Наконец я подняла на неё глаза. Ветер трепал её фиолетовые пряди. На её лице не было паники. Была та же сосредоточенность, что и на лестнице. Взгляд полководца, оценивающего карту перед битвой.

— Значит, решим, — просто сказала она. Её голос был тихим, но в нём не дрогнула ни одна нота. — Сегодня же. После школы. У нас дома. С мамой.

В её словах была констатация. План. Наша хреновая, неидеальная, но единственно возможная совместимость снова переходила в режим «военного совета». Только на этот раз ставкой была не победа в игре, а всё, что у меня было...

〰〰〰〰〰〰〰

Мысли в голове бились, как пойманные птицы. Сигаретный дым на крыше не прояснил ничего, только оставил горькое послевкусие на языке и пустоту в груди.

Юдзу говорила «решим» так уверенно, будто речь шла не о социальных службах, судах и моём отце, а о сломанной молнии на куртке. Её уверенность была одновременно спасательным кругом и гнетущей тяжестью — потому что я знала, во что её втягиваю.

После уроков она взяла меня за руку и потянула за собой. «Домой. Сейчас же». В её голосе не было места для возражений. Я шла, как на эшафот, ноги были ватными, а в ушах гудело от утренней драки и последующего разговора на крыше. Каждый шаг по знакомой дороге отзывался в висках тупым ударом: «Они придут. Они всё узнают. Они заберут. Или хуже». А потом другая мысль, ещё более страшная: «А если они начнут копать? До Наоми? До Юдзу?»

Я не заметила, как мы дошли до дома.

Запахло чем-то тёплым и мясным с кухни — мама Наоми готовила ужин. Обычный звук, обычный запах, обычный вечер, в который я сейчас должна была вбросить мину.

Мы прошли наверх, в комнату Юдзу, скинули рюкзаки. Дверь я закрыла, прислонившись к ней спиной, будто могла отгородиться от всего мира этой тонкой деревяшкой.

— Нет, — вырвалось у меня, ещё до того, как она открыла рот.

— Что «нет»? — Юдзу развернулась ко мне, её брови сошлись в строгую линию.

— Нет, я не буду ей ничего рассказывать, — я выдавила это, отталкиваясь от двери. Голос звучал хрипло и глухо. — Я сама разберусь. Я… я уеду. Сбегу. На пару дней. А там видно будет.

— Ты с ума сошла?! — её шёпот был громче крика. Она шагнула ко мне, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который я так обожала и так боялась. — Куда ты сбежишь? С какими деньгами? На какую квартиру? Они тебя найдут по первому же звонку из школы!

— Не найдут! — я повысила голос. — У меня есть… есть варианты!

— Какие варианты, Сара?! Спать на вокзале? Или к какому-нибудь случайному парню пойдешь, лишь бы крыша над головой была?! — она кричала уже открыто, её лицо покраснело, а карие глаза блестели от слёз злости. Я никогда не видела её такой.

— Это лучше, чем подставлять вас обеих! — выкрикнула я в ответ. — Ты не понимаешь? Если я расскажу, они начнут лезть сюда! К твоей маме! Задавать вопросы, проверять, достаточно ли она «благополучна», чтобы приютить проблемную, уличную дворнягу! А что, если мой отец начнёт шуметь? Придёт сюда? Ты хочешь, чтобы твой дом превратился в поле боя из-за меня?!

В пылу спора я не заметила, как сама сделала шаг вперёд. Мы стояли теперь нос к носу, дыхание смешалось — её прерывистое, моё хриплое. Между нами было сантиметров десять, пять, наэлектризованных яростью и страхом.

— А ты думаешь, если ты сбежишь, они не придут к нам? — её голос сорвался на высокой, почти визжащей ноте. — Твоё первое место для поисков — это я! И мама! И мы будем лгать, будем покрывать тебя, и это будет в тысячу раз хуже! Ты что, не доверяешь маме? Не доверяешь мне?!

— Это не про доверие, Юдзу, это про ответственность! — я сжала кулаки, чувствуя, как подступают слёзы от бессилия. — Я не могу… я не хочу быть вашей проблемой! Я хочу быть… — я задохнулась, не в силах подобрать слова.

— Ты наша семья! — она выкрикнула это так громко, что, казалось, стёкла задрожали. Очень громко. И в этот миг её рука, вопреки всему накалу, мягко, почти нежно, легла мне на запястье. Её пальцы обхватили мою руку там, где были царапины от утренней драки, — бережно и нежно.

Контраст был оглушительным. От криков, выворачивающих душу наизнанку, до этого одного, тихого, целительного прикосновения. Что-то внутри дрогнуло и дало трещину. Я не отдернула руку. Наоборот, моя вторая рука сама потянулась и легла ей на талию, цепляясь за складки рубашки, будто ища опоры. Мы стояли так, продолжая сражаться взглядами, дыханием, каждым словом.

— Такуми не стал бы советовать ерунду! — она настаивала, и её пальцы слегка сжали моё запястье. — Он сказал — нужен взрослый союзник! Это мама! Она умная, у неё есть связи, она… она нас любит! Она разберётся! Даст совет! Защитит!

— А я тебя не смогу защитить, если из-за меня на неё посыплются неприятности! — моя рука на её талии сжалась в кулак, впиваясь в ткань. Голос срывался. — Ты не знаешь, на что способны эти… системы! Они раздавят её репутацию, будут задавать дурацкие вопросы, будут смотреть на этот дом, как на потенциальное нарушение! Я не хочу быть тем, кто приносит сюда этот ужас!

Мы снова замолчали, тяжело дыша. Слёзы текли по моим щекам сами собой, горячие и солёные. По её — тоже. Наши лбы почти соприкасались. Между криками и рыданиями, между попытками оттолкнуть и притянуть, мы создали своё замкнутое пространство боли и отчаянной нежности.

И в этот самый момент, когда стены комнаты, казалось, вот-вот рухнут от накала наших эмоций, дверь резко распахнулась. Бл...

В проёме стояла Наоми Нэкогава.

На её лице не было ни удивления, ни гнева.

Была абсолютная, леденящая серьёзность. Она держала в руке кухонное полотенце, но поза её была собранной, как у солдата. Её взгляд, острый и всевидящий, скользнул по моим заплаканным, разгорячённым щекам, по окровавленным костяшкам моих пальцев, по лицу Юдзу, искажённому болью и решимостью.

Она сказала тихо, но так, что слово прозвучало как приговор, который нельзя обжаловать:

— Хватит.

Мы замерли, не в силах пошевелиться.

— Вы обе. Сейчас же. В гостиную. — Она сделала паузу, и в её глазах вспыхнуло что-то неуловимое. — И рассказываете мне всё. Каждую мелочь. С самого начала. Прямо сейчас.

Она развернулась и ушла, не дожидаясь ответа.

Я посмотрела на Юдзу. Она вытерла тыльной стороной ладони слёзы, глубоко вдохнула и кивнула мне. Её рука снова нашла мою — уже не для спора, а для того, чтобы вести.

Путь в гостиную казался бесконечным. С каждым шагом страх множился.

Решение было принято за нас. Игра в прятки с правдой закончилась.

Теперь оставалось только выйти на свет и показать свои раны. Самой страшной женщине, которую я знала. И единственной, у которой, возможно, хватило бы любви и силы, чтобы их исцелить.

Мы втроём спустились в гостиную.

Наоми жестом, коротким и не допускающим возражений, показала на большой серый диван.

Юдзу села сразу, выпрямив спину, как солдат на построении. Я замерла стоя, упёршись взглядом в ворсинки ковра. Сесть — значило признать, что я сдаюсь. Что позволяю другим решать мою судьбу. Что становлюсь обузой.

— Сато Сара, — раздался голос Наоми.

Он был тихим. Я подняла глаза. Она смотрела на меня. Не на «девочку», не на «подругу дочери». На взрослого человека, который упрямится в критический момент. Её взгляд был точным, пронзительным, лишённым всякой сентиментальности. И в этом взгляде я вдруг с абсолютной ясностью узнала ту самую хищную, аналитическую остроту, которую так часто видела в глазах Юдзу, когда та ловила нужный ракурс для рисунка или разгадывала моё настроение.

«В кого пошла, дурочка», — мелькнуло в голове.

Покорно, почти обмякнув, я плюхнулась на диван рядом с Юдзу, но не прикасаясь к ней. Дистанция в сантиметр ощущалась как пропасть. Нервозность, бьющая дрожью в коленях, теперь боролась с новой, ледяной волной. Проблему вытащили на свет, её теперь нельзя было игнорировать. «Пора решать», — гудело в висках. Я всё ещё хотела решать сама. Бежать. Драться. Исчезнуть. Но приказ командира — есть приказ.

В голове, к моему собственному отвращению, снова поплыли военные термины: «штаб», «тактическое отступление», «принятие удара на подготовленные позиции». Паршиво. Чувствовать себя солдатом в войне, где враг — твоя же семья. Я сжала скулы и челюсть, запрещая выкатиться новой слезе.

— Рассказывай, — сказала Наоми.

Она не села. Осталась стоять напротив нас, скрестив руки. Поза судьи. Или адвоката. Я ещё не поняла.

Я сделала глубокий, дрожащий вдох. Голос сначала не слушался, садился на хрип.

— О том синяке… который видела Юдзу. И вы потом на фото разглядели, — начала я, глядя не на неё, а куда-то в пространство между кофейным столиком и телевизором. — Он возник не просто так. Отец… он ударил ногой. Я упала на шкаф. А телефон в кармане… он его сломал.

Слова выходили сухими. Эмоции были роскошью, которую я не могла себе позволить, иначе захлебнусь.

— Пьяный он — каждый день. Почти. Это… база. Но когда трезвый — ещё более злой. Злой и расчётливый. После того как его уволили с последней работы… он постоянно ищет новую. И винит во всём маму. Ну и меня. — Я проглотила комок. — Говорил, что зря я родилась. Что им, так сказать, «проще» было бы без меня. Прикиньте.

Закрыв на мгновение глаза, я услышала, как Юдзу резко вдохнула рядом. Посмотрела. Её рука легла на диван между нами, ладонью вверх — молчаливое предложение. Я не взяла её. Не могла.

— Но это мелочи, — отмахнулась я. — Маму он тоже бил. Гораздо чаще, чем меня. Я… научилась скрываться. Уходить ночами. На улицу, на крыши, куда угодно. Инстинкт выживания, хэх. С ним я почти не пересекаюсь. Маршруты знаю, часы знаю. Ну а дальше… Юдзу немного знает.

Я бросила на неё быстрый взгляд. Она кивнула, подтверждая.

— Я была… подавлена. Мы с Юдзу поругались тогда. Потом была поездка в Киото… — я замялась, не зная, как объяснить этот клубок из боли, агрессии и прощения. — Мы не помирились, кстати. Нет. Но… она выслушала меня. И не отвернулась. Ваша дочь… — голос мой на секунду дрогнул, и я снова с силой стиснула зубы, — …самая сильная, смелая, умная и красивая из всех, кого я знаю. Сразу видно, что в вас пошла. Хэх, так о чём я…

Откашлялась, прячась за маску цинизма.

— После Киото я стараюсь избегать его ещё тщательнее. Но система... — я перешла к главному, и тон стал ещё более безжизненным, а моя голова склонялась всё ниже и ниже, кривая чёлка прятала лицо. — ...она, как оказалось... её не избежать. Школа. Учительница Кагава. Официальные запросы на которые никто не отвечает. Теперь — угроза передачи дела дальше. Соцслужбы, полиция, кто их знает. Учитель Такуми… он пытался помочь. Теперь и у него проблемы из-за меня. Он сказал… — я повторила, почти дословно, всё, что услышала утром в учительской: про письмо в конце недели, про «другие инстанции», про его связанные руки.

И про его совет. Последний. Обратиться к ней.

Рассказ занял не больше пяти минут. Вся моя грязная, постыдная реальность уместилась в несколько безэмоциональных абзацев. Когда я закончила, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов.

Наоми слушала. Всё время. Не перебивая. Её лицо было каменной маской. Ни тени шока, ни слёз, ни даже привычной материнской жалости. Она смотрела на меня так, будто изучала сложный чертёж поломки.

— Фотографии, — спросила она первым делом, и её голос был таким же деловым, как у Кагавы, но без леденящей пустоты. — Текущих повреждений. Старых шрамов, синяков. Есть?

Я медленно кивнула.

— На теле… да. На теле есть. Не снимала. Но… они видны.

— Свидетели? Кто-нибудь, кроме вас и вашей матери, видел насилие? Соседи? Слышали?

— Соседи… — я горько усмехнулась. — Они делают вид, что не слышат. Им неохота. Но орут он и мама… орут так, что наверняка слышно.

— Медицинские справки? Обращались когда-нибудь в травмпункт?

— Нет. Никогда. Мама боялась. Я… просто терпела.

Наоми кивнула, переваривая информацию. Потом начала говорить, и её речь была чёткой, структурированной, как юридическая консультация.

— Хорошо. Первое: играть в молчанку и прятаться дальше — уже не вариант. Система, как ты правильно сказала, запущена. Игнорирование на их уровне означает эскалацию. Второе: твой порыв «сбежать» — худшее из возможных решений. Это автоматически делает тебя беспризорницей, а нас — соучастниками в сокрытии. Ситуацию это только усугубит в геометрической прогрессии.

Она сделала паузу, её взгляд стал ещё острее.

— Значит, нужно играть на опережение. Но для этого нужны не эмоции, а доказательства и план. Фотографии — это начало. Но недостаточное. Нужны официальные заявления. Показания. Возможно, привлечение школьного психолога как первого независимого свидетеля. И, что критически важно, — безопасное место. Юридически зафиксированное. То есть, официальное обращение с твоей стороны и с моей — как с временного опекуна — о невозможности твоего нахождения в предыдущем месте жительства по причине опасности для жизни и здоровья.

Я слушала, и мой мозг, привыкший к хаосу и инстинктивным реакциям, с трудом переваривал эту холодную, железную логику. Она не говорила «какой ужас» или «бедная девочка». Она раскладывала проблему по полочкам, как инженер — неисправный механизм. И в этом не было жестокости. Была страшная, вселяющая трепет эффективность.

Глядя на её сосредоточенное лицо, на твёрдую линию губ, на умные, всё видящие глаза, я поймала себя на мысли: «Чёрт. Да она… она ещё более крутой полководец, чем Юдзу».

Юдзу сидела, не сводя с матери восхищённого, полного абсолютной веры взгляда. Она знала. Она всегда знала, на что способна её мама.

— Значит, — Наоми выпрямилась, и её поза окончательно сменилась с оценивающей на командующую. — План действий, первый этап. Сегодня же, после ужина, мы делаем фотодокументацию. Всё, что есть. Потом ты, Сара, пишешь подробное, хронологическое заявление. Всё, что помнишь. Даты, по возможности, описание инцидентов. Без прикрас, но и без самобичевания. Просто факты. Завтра утром, до школы, я обращусь к юристу, с которым я сотрудничаю. Он посмотрит, что можно сделать на опережение, чтобы письмо из школы не стало для нас сюрпризом, а стало нашим козырем. Вопросы?

Медленно, по-прежнему не веря до конца, я кивнула.

— Вопросов нет, — прошептала я.

Впервые за долгие годы у меня не было ощущения, что я одна на минном поле.

Было ощущение, что меня только что взяли в штаб самой грозной, самой компетентной армии на свете. И командир этой армии сказала: «Приказываю жить».

Эта часть военного совета закончилась, когда мама Наоми провела рукой по лицу. В её глазах всё ещё бушевали расчёты, но внешне она была спокойна.

— Хорошо. Я всё обдумаю ещё раз. Но пока действуем ровно так, как договорились. Никаких самовольных отступлений от плана. — Её взгляд пригвоздил меня к месту. — И главное, Сато Сара: никаких геройств. Никаких побегов, драк и прочих «самостоятельных решений». Ты теперь часть операции, и своевольничать солдату не положено. Ясно?

— Ясно. Обещаю. Не чудить.

И только после этого, когда казалось, что самое страшное позади и можно на секунду перевести дух, произошёл ужасающий, леденящий душу щелчок. Словно камера перефокусировалась с глобальной стратегии на мелкую, кровавую бытовую деталь.

Наоми сделала шаг, поправила складку на блузке и сказала мне, своим обычным, тёплым, почти будничным тоном:

— Всё, пора ужинать. Но перед этим… — она взяла меня за подбородок, мягко, но так, что я не могла отвернуться, и её глаза скользнули вниз, к моим рукам. — Доченька, пойдём, я обработаю в ванной твои раны на костяшках. Выглядит свежо и… весело. Вот за ужином и расскажете, как это вышло. А я, между прочим, карри приготовил. Будет вкусняшка.

Я застыла в полном ступоре.

«Доченька».

Это слово прозвучало так естественно, так непринуждённо, как будто она произносила его мне каждый день. Оно обожгло сильнее, чем спирт на раны. Больнее, чем удары...

Юдзу, ловя сигнал, тут же поднялась и умчалась на кухню с довольным «Я накрою!», оставив меня наедине с этим тихим ужасом.

Наоми взяла меня за локоть и повела в ванную. Движения её были уверенными, без суеты. Она достала большую, аккуратную аптечку, разложила на полке вату, перекись, зелёнку (да, старомодную зелёнку) и пластыри. И принялась за дело.

Она обрабатывала мои руки, делала это с сосредоточенностью полевого врача, который уже видел всё и теперь просто выполняет работу: промыла перекисью, аккуратно помазала зелёнкой каждую ссадину. Её пальцы были тёплыми и твёрдыми, не дрогнули ни разу. Будто я утром ободрала их не о физиономию баскетболиста, а «проползала через колючую проволоку в окопах».

Тьфу ты. От этой аналогии стало ещё более неловко и… как ни странно, спокойнее, ведь она не делала из этого трагедии.

— Мама Наоми… — начала я тихо, глядя на её склонённую голову, на знакомую линию шеи, на тёмные ресницы, такие же, как у Юдзу.

— Что, Сара? — она не подняла глаз, сосредоточенно приклеивая пластырь на самую глубокую царапину.

Я хотела сказать «спасибо». Или... Или «я не хотела». Но слова спутались в комок, вставший в горле.

— А… ничего. Простите.

— Не за что извиняться, — она отрезала конец пластыря аккуратным движением и наконец посмотрела на меня. В её карих глазах светилось что-то сложное: строгость и бездонная теплота, которая могла испепелить любой лёд. — Всё. Идём есть. Руки старайся не мочить.

За столом пахло божественно — острым, пряным карри и рисом. Юдзу уже разлила по тарелкам, сияя. Но Наоми, отложив ложку, мягко, но неумолимо вернулась к теме:

— Так, а теперь рассказывайте. Про руки. Что за подвиг сегодняшний?

Мне стало дико стыдно. Рассказывать ей, как я впала в животную ярость и чуть не размозжила парню лицо? После всей её стратегии и «никаких геройств»?

Опустив взгляд в тарелку, я ощущала, как горят уши. Но Юдзу тут же пришла на выручку.

— Мам, это была не её вина! — начала она, и её голос зазвучал с редким для неё, гневным задором. — Мы шли по лестнице, а там этот здоровый верзила из старших, из баскетболистов, припер к стене Эмму Акинаву! Он орал на неё, махал рукой, будто хотел ударить! Она не могла вырваться!

Наоми слушала, не прерывая, методично помешивая карри.

— И Сара… она просто взорвалась. Как ракета! — Юдзу размахивала руками, будто рисуя в воздухе мультики, её глаза горели. — Она крикнула Эмме «сядь!», та — бух на пол! А Сара врезалась в него плечом, бах! Он как мячик отлетел в стену! А потом… ну, она его немного «приструнила». Но он сам виноват! Он напал первым! Он бы ударил девушку!

Юдзу опустила голос, делая вид таинственного сообщника:

— А самое главное — он не видел, кто его ударил. Эмма и я сделали вид, что ничего не видели. Так что у Сары алиби. Она «прибежала на шум».

Я сидела, чувствуя, как стыд смешивается с нелепой гордостью от её рассказа. Она описывала это не как дикий срыв, а как… подвиг защитника. Пусть и нелегальный.

Наоми выслушала, кивнула, снова отложила ложку. Она смотрела на меня не с осуждением, а с тем же аналитическим взглядом.

— Синяки у него будут знатные, — констатировала она. — Зуб, говоришь, выбила?

— Один… да, — пробормотала я.

— Хм. Сильный удар. — Она взяла ложку и принялась за еду, словно обсуждала погоду. — Знаешь, Сара, почему папа Юдзу влюбился в меня в старшей школе?

Вопрос был настолько неожиданным, что я поперхнулась водой.

— Э-э…

— Потому что я могла постоять за себя. И за других, если надо было, — продолжила она, и в её глазах мелькнула озорная, почти девичья искорка. — И не боялась драк, если слова не помогали. Однажды я так одному наглецу, который приставал к моей подруге, гитарой по пальцам проехалась. Концерт у него сорвался. — Она усмехнулась. — Юдзу, кстати, часто говорит, что мы с тобой чем-то похожи. Упрямые. Взрывные. Верные до мозга костей.

Я переваривала её слова, чувствуя, как внутри что-то неуловимо теплеет и тает.

— Хм, — выдавила я наконец. — А я вот думаю, что это вы с Юдзу — практически копии друг друга. Только у неё пока что с гитарами не очень.

Наоми рассмеялась, лёгким, звонким смехом.

— Получается, что и между тобой и Юдзу, Сара, много схожего. Цепкость. Умение видеть суть. И эта… первобытная готовность рвать глотку за своих.

— Та не, ерунда какая-то, — отмахнулась я, но уже без прежней горечи. — Мы с ней совершенно разные! Она — художник, я — … ну. Она — солнечный зайчик, а я — тучка.

Юдзу, сидевшая рядом, тихо хихикнула в свою тарелку.

— Именно! — подтвердила она, подмигивая мне. — Совершенно разные. Абсолютно. Только вот почему-то живём в одной норе и мыслим иногда одинаково. Загадка природы.

И в этот момент, под смех Юдзу, под спокойный, мудрый взгляд Наоми, под запах домашней еды и зелёнки на руках, я вдруг с абсолютной, ослепительной ясностью поняла: я не на поле боя. Я — дома.

〰〰〰〰〰〰〰

Мы доели в тишине, нарушаемой лишь звоном ложек и тихим «ммм» от невероятно вкусного карри.

Поблагодарили маму Наоми не просто из вежливости, а с той особой, тёплой интонацией, которая бывает, когда слов «спасибо» недостаточно. Она кивнула, улыбнулась усталой, но светлой улыбкой и поднялась.

— У меня ещё часок работы, — сказала она, собирая свой ноутбук. — Конференция с западным офисом. Постарайтесь не устраивать погромов. Без веской причины, по крайней мере. — Её взгляд скользнул по моим заклеенным пластырям рукам, и в уголках глаз заплясали смешинки. — А где-то через час… наша первая важная миссия. Фотодокументация. Будь готова.

Я кивнула. Фотографировать шрамы. Выставлять напоказ свою уязвимость. Даже перед ней. Даже ради дела. Это было в тысячу раз страшнее любой драки.

Мы с Юдзу быстро прибрали за столом — я протирала начисто, она мыла посуду с той же медитативной сосредоточенностью, с какой рисовала. Движения были слаженными, почти ритуальными. Никаких лишних слов.

Вернувшись в её комнату, мы, наконец, выдохнули.

И тогда Юдзу, без лишних церемоний, развернулась ко мне, схватила за руку железной хваткой (бережно обходя перебинтованные костяшки) и резко повалила на кровать. Я ахнула от неожиданности, но не сопротивлялась. Она плюхнулась рядом, лёжа на животе, и уткнулась подбородком в сложенные руки. Я осталась лежать на спине, глядя в потолок, где при свете ночника плясали знакомые тени.

Сначала было просто тихо. Потом она заговорила. Негромко, задумчиво, как будто проговаривала мысли вслух.

— Я сегодня… я сегодня впервые осознала. По-настоящему. Масштаб...

— Чего? — тихо спросила я, хотя знала ответ.

— Всего. Твоей… драмы. Не просто «плохой отец» или «скандалы дома». А настоящей войны на выживание. Каждый день. Каждую ночь. И ты молчала. Все эти годы. — Её голос дрогнул. — Почему, Сайка? Почему не сказала раньше? Хотя бы мне? Мы же… мы же друзья. Больше чем друзья.

Я закрыла глаза. В горле снова встал ком. Сколько можно...

— Я не знаю, — прошептала я честно. — Сначала… было стыдно. Потом… казалось, что справлюсь сама. А потом… это стало просто фоном. Нормой. О чём тут рассказывать? «Привет, у меня дома ад, давай поговорим о чём-нибудь весёлом»?

— Но я же видела! Синяки! Твоё настроение! Я же чувствовала, что что-то не так!

— И что бы ты сделала, умница? — я повернула голову к ней. В её глазах, огромных в полумраке, отражался свет ночника. — Пошла бы к нему поговорить по душам? Позвонила бы в полицию? Ты же знаешь, — я сделала паузу, подбирая самые точные слова. — Только когда я готова, я могу рассказать всё. А до этого… любые попытки расковырять — это как тыкать палкой в раненого зверя. Он либо убежит, либо загрызёт.

Она долго смотрела на меня. Потом резко приподнялась на локтях, и её лицо оказалось надо мной.

В нём бушевали эмоции: боль, злость на меня, на мир, и всепоглощающая нежность.

— Дура, — выдохнула она, но в этом слове не было обиды. — Мы могли бы… я не знаю, что. Но мы могли бы что-то придумать. Раньше. Не ждать, пока наша школа начнёт сбрасывать бомбы.

— А что придумаешь против пьяного взрослого мужика в его же доме? — спросила я беззлобно. — Ты художник, а не ниндзя. А я… это хоть как-то работало.

Она не ответила. Вместо этого она опустила голову мне на грудь, обняла за талию и прижалась так крепко, что у меня перехватило дыхание.

— Прости, — прошептала она мне в рубашку. — Прости, что не догадалась. Прости, что злилась на тебя сейчас. Просто… я так боюсь. Что всё это… что нас… — она не договорила, но я поняла. «Что нас разлучат».

Обняв её одной рукой, я осторожно провела пальцами по её спине.

— Ничего... — прошептала я. Всё, что было до этого момента, вдруг показалось далёким и неважным.

Мы лежали так, говорили уже не о юридических тонкостях, а о страхах. О том, что будет завтра. О том, как странно — бояться не драки, а бумаг и кабинетов. Это был другой разговор. Более горький. Но и более честный.

И вот пробил час стыда. Ровно через час тихий стук в дверь, и в комнату вошла Наоми. В её руке был смартфон, экран уже горел, включена камера. И, о ужас, был включен ещё и фонарик, отбрасывающий резкие тени.

— Ну что, приступим, — сказала она деловито, но в её голосе я уловила лёгкую, сдерживаемую напряжённость.

Медленно поднявшись с кровати, я встала посреди комнаты под прицелом объектива и… начала раздеваться. Механически, без мысли. Стянула юбку и рубашку. Я стояла в одних спортивных трусах и лифчике, кожа мурашками от прохлады и смущения.

Наоми замерла. Её глаза чуть округлились. Юдзу, сидевшая на кровати, прикрыла рот пальцами, и из-за них вырвалось сдавленное, нервное хихиканье.

— Вообще-то, — прозвучал мягкий, но твёрдый голос Наоми, — достаточно было просто отодвигать одежду с тех мест, где… есть что запечатлеть. Раздеваться полностью, родная моя, не требовалось.

Кажется, я покраснела так, что могла бы освещать комнату вместо её фонарика. Жар ударил в лицо, уши, плечи.

— А… я… — я бессмысленно пробормотала, чувствуя себя полной идиоткой.

— Ничего, ничего, — махнула рукой Наоми. — Уж начали — так закончим. Только футболку надень эту вашу, а показывать будем выборочно.

Я, сгорая от стыда, натянула нашу общую чёрную футболку, которая висела на спинке стула. Дальше было уже проще, хотя неловкость никуда не делась. Я поднимала футболку, отодвигала бретельку лифчика, поворачивалась. Наоми с невозмутимым, профессиональным видом фотографировала. Вспышка выхватывала из полумрака бледную кожу.

Вот на рёбрах — длинный, тонкий, уже почти белый шрам, похожий на след от верёвки (от удара ремнём год назад). Вот на животе — жёлто-лиловое пятно, уже почти рассосавшееся (тот самый удар ногой). На спине, чуть ниже лопатки, был свежий синяк, тёмно-багровый — подарок от столкновения со шкафом на прошлой неделе.

— Больше нет? — спросила Наоми, уже глядя в экран, проверяя снимки.

— Нет, — выдавила я, нервно хихикнув. — На сегодня хватит.

Наоми отложила телефон, подошла ко мне. Она не стала меня обнимать. Она просто взяла моё лицо в свои тёплые ладони, приподняла и посмотрела прямо в глаза. Потом поцеловала меня в лоб. Твёрдо. Как печать.

— Всё будет хорошо, — сказала она тихо, но так, что в это нельзя было не поверить. — Спите спокойно, мои девочки. Завтра нас ждёт большой день.

Она так же поцеловала в лоб Юдзу, вышла и тихо прикрыла дверь.

Мы остались вдвоём в комнате, наполненной теперь не только нашими страхами и разговорами, но и тяжёлым знанием: мои тайны больше не были просто моими. Они стали нашим общим оружием. И, ложась спать и чувствуя, как Юдзу прижимается ко мне спиной, я поняла, что этот стыд, эта уязвимость — возможно, самая сильная броня из всех, что у меня когда-либо были. Потому что делиться ею я согласилась только с ними. Только с семьёй.

〰〰〰〰〰〰〰

Юдзу уже спала как час, наверное, два. Её дыхание было ровным и глубоким, время от времени прерываясь тихим, почти кошачьим мурлыканьем. Я лежала на спине, уставившись в потолок. В соседней комнате шум ноутбука и приглушённые голоса конференции стихли уже давно.

В голове была солянка. Чехарда. Ад. Обрывки сегодняшнего дня мелькали, как обгоревшая плёнка: холодный взгляд Кагавы, боль в костяшках при ударе, твёрдые руки Наоми, обрабатывающие раны, её слова «играть на опережение», стыд от вспышки камеры на бледной коже. Всё это крутилось, сталкивалось, не давая ни на секунду расслабиться. Вообще смогу ли я заснуть?

Кажется, веки стали тяжёлыми, но стоит их закрыть — и внутренний кинозал включается на полную громкость. А этот котёнок под боком… она сопела, тёплая и беззаботная. Её мир был прост и безопасен. Часть меня завидовала дико.

И вдруг она дёрнулась. Резко, всем телом, как от удара током. Я почувствовала, как её пальцы вцепились в мою футболку.

— Юдзу? — тихо спросила я, ещё не понимая, сон это или явь.

Она не ответила сразу. Просто подскочила, села на кровати, её плечи вздрагивали. Луна, пробивавшаяся сквозь щель в шторах, выхватила её лицо. Глаза были широко открыты, полные неотразимого, животного ужаса, и на них блестели слёзы, отражая лунный свет серебристыми бликами.

— Кош… кошмар, — выдохнула она, и голос её был сдавленным, прерывистым.

Она тут же, не глядя, прижалась ко мне, вцепилась в футболку так, будто готова была разорвать ткань. Её лицо уткнулось мне в плечо, и я почувствовала, как её зубы слегка сомкнулись на коже — не кусая, а просто зажав, как щенок, ищущий опоры в полном страхе мире. Всё её тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.

— Тихо, тихо, пупсик, — прошептала я, стараясь звучать спокойно, хотя внутри всё сжалось в холодный комок

Я мягко отодвинула её, чтобы посмотреть в лицо. Её щёки были мокрыми. Она была на грани — вот-вот разрыдается.

Осторожно поправила ей растрёпанную чёлку, влажную от слёз и пота.

— Может… — начала я неуверенно, сама не зная, что может сработать. — Спеть тебе колыбельную? Как тогда? В детстве?

Эффект был мгновенным. Как по щелчку выключателя. Дрожь прекратилась. Её взгляд, затуманенный слезами, сфокусировался на мне. В нём мелькнуло что-то детское, узнаваемое — воспоминание из тех ночей, когда мы были меньше, а мир казался проще. Она кивнула, почти незаметно, и снова улеглась на бок.

Я села перед ней, скрестив ноги по-турецки, и начала медленно, ритмично гладить её по волосам. Потом взяла глубокий вдох и начала напевать. Так же криво, так же неумело, как и много лет назад. Но я старалась. Клянусь, я старалась, чтобы мой вечно хриплый, сломанный голос звучал хоть каплю нежно.

(У-у-у, колыбельную спою,

Для милой, юной, Ю~...

Кошмары пусть уйдут, или я их прогоню-ю-ю...)

Под моей ладонью её дыхание начало выравниваться. Я услышала знакомое, довольное мурлыканье. Но спала ли она уже? Неясно. Я продолжила шёпотом, уже почти на автомате, давая мыслям выливаться в бессвязные, рождающиеся здесь и сейчас строки. Что-то нелепое, чтобы отогнать её страхи и свои:

(Нэ́ко... От го́рода отхо́дит ве́чер,

И сон твой охраня́ет профсою́з ове́чек.

Я просто знаю, что этих не сто́ит све́чек,

Игра́ в "лю́бит - не лю́бит", "чёт и не́чет"...

...Сижу перед тобой, и тихо гла́жу.

Пусть сон спокоен будет и не стра́шен.)

Потом, сама не заметив, как, поползла в свою реальность. Голос задрожал, стал тише, гортаннее:

(Мир и так по́лон кошма́ров ли́шних.

Ноча́ми дра́ки могут быть и вспы́шки.

Чем ближе ки́пиш алкого́льный слы́шен,

Тем хуже спишь, во сне бежи́шь и чаще ды́шишь...)

Я поймала себя, резко оборвав мысль. Нет. Не ей. Я скорректировала курс, стараясь сделать голос мягче, обволакивающим:

(Но, пупс, тебе всего этого знать не на́до,

Пока тебя пусть впечатля́ет новый оттенок... зака́та)

Я заглянула ей в лицо. Глазки были крепко закрыты, длинные ресницы лежали на щеках влажными веерами. Она спала. Твердо. Глубоко. Чёрные тени под глазами казались менее заметными.

И тогда я позволила себе петь уже не для неё, а для той части себя, что никак не могла угомониться. Напевала уже более осознанно, выговаривая слова, которые клубились внутри, просясь наружу. Тихим, монотонным шёпотом, чтобы ни единый звук не потревожил её покой.

(Ночь укрыва́ет чёрным покрыва́лом...

Нос пробива́ет страшным перега́ром...

Ты ещё малышка, хоть мы и одного́дки,

Тебе не надо знать, как люди залива́ют гло́тки.

Я злоде́йка, хоть и не винова́та то́лком.

Но то, что назрева́ет, называется - решётка.

Мне либо ни́тью быть, в туго́м клубке́.

Либо струно́й, натянутой как нерв.

Ещё вариант есть - тетиво́й, готовой к бою.

Жаль не могу я выбрать. Быть како́ю...

Сгущаю краски? Завтра новый фа́йтинг.

С застывшей кровью на губной пома́де...

Вокруг, тут гру́стный мир, спосо́бный сделать бо́льно.

С головой укрою, Ю́дзу, крепко спи, споко́йно.)

И под конец, уже почти на выдохе, вернулась к началу, к простой, глупой мелодии, которая для неё значила «безопасность»:

(У-у-у, колыбельную спою,

Для милой, юной, Ю~...

Жаль, что я не умею создавать тепло, уют...)

Она уже дышала медленно и глубоко. Губы её слегка шевельнулись, будто она во сне что-то вкусное ела. Хэх. Дурочка моя. Я наклонилась, коснулась губами её щеки — быстрый, неслышный чмок.

— Спи спокойно, — прошептала в уже ничего не слышащее ухо.

Потом осторожно легла обратно на подушку, на спину. Рука сама потянулась и легла ей на талию — не обнимая, просто для контакта, для проверки: дышит, тёплая, здесь.

Часы тикали.

Облака плыли перед луной, отбрасывая бегущие тени на потолок.

Сна — ни в одном глазу. Чистая, ясная, почти болезненная бодрость. Мысли уже не метались, а выстроились в холодную, чёткую очередь: завтра юрист, документы, разговор с системой. Страх никуда не делся, но он стал острее, конкретнее.

Лежала и смотрела в темноту. База. Норма.

〰〰〰〰〰〰〰

Хочешь послушать, как звучала колыбельная для Юдзу? Эта песня уже у нас в ТГК: @TakefasaProject
Ссылка на пост с песней: https://t.me/TakefasaProject/41