День перед каникулами.

Короче.

Стою я в ванной, утро, последний учебный день перед Золотой Неделей — целой вечностью праздничных выходных. И вместо того, чтобы делать что-то полезное вроде чистки зубов или, не знаю, нанесения крема на морду лица, как это делает Нэкогава младшая с почти религиозным рвением, я занимаюсь чем-то более увлекательным.

А именно — разглядываю своё обнажённое тело в зеркале.

Да-да, я скинула футболку и труселя, приняла быстрый, освежающий душ, и теперь вот стою перед раковиной, капли воды стекают по коже, а взгляд скользит по отражению.

То и дело поглядываю то на ключицу, то на рёбра, проступающие под кожей, то на си… Кхм. И нахожу то, что искала — не смытые следы вчерашнего взрыва красок.

Чёрт. Как же это было кайфово. Надеюсь, ей тоже понравилось.

Пару движений ногтем по животу — и вот, отскребаю ещё один засохший кусочек ультрамарина. Жаль, не сфоткали тогда этот хаос. Хотя… может, и к лучшему. Некоторые воспоминания должны оставаться только в коже. Вроде этого еле заметного синего оттенка там, где ребро переходит в бок.

Дверь в ванную распахивается с резким звуком и паникующим криком:

— Сара, чего так долго? Опоздаем так! — виновница цветной вакханалии потревожила мой покой, точнее, моё уединённое исследование.

Я оборачиваюсь через плечо, не особо прикрываясь. Пусть видит последствия своего художественного разгула.

— Эй, мне собираться — две минуты. Зубы почищу, и выхожу.

Но взгляд Юдзу не устремляется к моему лицу. Он застывает где‑то ниже — то ли на заднице, то ли на нижней части спины, где особенно густо сохранились следы нашего «творчества», похожие на абстрактную пиратскую карту сокровищ. Пха!

— Ла-а-адно! — выдыхает она, и в её голосе слышится смесь раздражения и смущения. — У тебя две минуты! Я буду ждать внизу! — и с театральным грохотом захлопывает дверь.

Слышу её удаляющиеся шаги по лестнице. Она уже была одета с иголочки — чистая, выглаженная, с аккуратно уложенными фиолетовыми волосами, которые серебряная заколка отводит на один бок. Всё как всегда. Всё как должно быть.

Ладно. Чищу зубы с такой скоростью, будто от этого зависит мировой рекорд. Пока вытираюсь, одной рукой натягиваю бельё, другой — ловлю летящую с вешалки школьную рубашку. Юбка, белые высокие носки — всё на месте. Наверное, даже спичка не успела бы догореть за это время. Всё же многолетняя практика экстренных сборов под ор родителей даёт о себе знать.

Но я не забываю главное. На выходе из комнаты я захватываю в руки огромную, нелепую папку — с финальным рисунком Юдзу для конкурса. Она внушительная, как парус. Аккуратно спускаюсь с ней на кухню.

Пространство первого этажа залито мягким утренним светом.

Воздух — сложный, слоёный коктейль из ароматов: горьковатая свежесть сваренного кофе, лёгкие, цветочные духи мамы Наоми, сидящей на диване перед телевизором с дымящейся кружкой в руках, и сладковатый, ванильный шлейф от геля для душа Юдзу. Я ставлю папку на стул, прислонив её к столешнице, будто это почётный гость.

— Опять хлопья с молоком, Ю⁓… — заворчала я, плюхаясь на кухонный стул.

— Обещаю, на выходных буду учить тебя готовить мой фирменный омурайсу на завтрак, окей? — нежно, почти певуче говорит она, наливая белоснежное молоко в пиалу с золотистыми хлопьями.

— От таких предложений не отказываются! Ловлю на слове! — бодро парирую я и поворачиваюсь, чтобы поймать взгляд мамы Наоми.

Наша новая, утверждённая утренняя фишка.

— Сарочка, утречко! — произносит она.

— Утречко, Оми! — отзываюсь я, и внутри что‑то приятно щёлкает, как защёлкивается хорошо подогнанный замок.

Мы это закрепили. Юдзу смотрела на нас, как на двух инопланетян, внезапно заговоривших на древнем клинго́нском. Хэх.

— Это чё было? — удивлённо, но уже шёпотом, спрашивает Юдзу, ставя передо мной пиалу.

— Ничего, тебе показалось. Давай завтракать, — невозмутимо отвечаю я, хватая ложку.

Мы начинаем методично закидывать в себя «бонус к энергии», как называет это Юдзу в своих мыслях. То есть, завтрак.

По телевизору бодро поёт и прыгает какая‑то айдол-группа, и я краем глаза замечаю, как Юдзу в такт музыке едва заметно пританцовывает головой и постукивает кончиком ложки по краю пиалы. Она делает это совершенно машинально, не отдавая себе отчёта в этих микро-движениях. Потому что если бы она осознавала, как выглядит сейчас — сидит с серьёзным лицом, жуёт хлопья и при этом дирижирует ложкой под зажигательный поп-бит — она бы умерла от кринжа. От кринжа и милоты одновременно.

〰〰〰〰〰〰〰

Мы встретили Ахико прямо у школьных ворот, и втроём вошли в кабинет за пару минут до первого звонка.

Предпраздничная истерия уже витала в воздухе. Мы пробились к своим партам у окна. Юдзу — за мной, я — перед ней, Ахико — справа от неё. Я с грохотом кинула сумку на стул и, вместо того чтобы сесть на него, взгромоздилась на столешницу попой, облокотившись локтями на колени. Ахико с сосредоточенным видом учёного, готовящегося к запуску ракеты, принялась доставать из сумки, кажется, штук пятьдесят учебников и тетрадей.

— Юдзу, сдавать рисунок нужно сейчас или можно потом? — я киваю на нелепую папку-парусник, прислонённую к её парте.

— Да я прям сейчас отнесу! Мигом! — в её глазах вспыхивает решимость, смешанная с последними отголосками волнения. Она хватает папку обеими руками, прижимает её к груди и стремительно выскальзывает в коридор, оставив свою сумку брошенной на стуле.

Мы с Ахико переглядываемся. В глазах Ахико читается тихое понимание и поддержка. Она знает, сколько это стоило Юдзу.

Та вернулась буквально через пару минут — и с неё будто сняли пудовый груз, который она тащила все эти недели. Она не просто улыбалась — она сияла изнутри, и это сияние било мне прямо в затылок, согревая лучше любого утреннего солнца.

Уроки. Наконец-то. Не в смысле «какая радость, начались уроки», а в смысле — им скоро, очень скоро придёт конец, и наступят эти долгожданные праздничные выходные. Не ходить в школу несколько дней подряд — это не просто перерыв, это священное благо, рай для ленивой кости и вечно уставшей души.

Последний учебный день перед долгой майской передышкой вёл к единственному логическому финалу — полному и бесповоротному отключению мозгов у всего живого в радиусе пяти километров.

Даже Такуми-сенсей, читая нам очередную нотацию о «разумном использовании свободного времени», делал это с таким отсутствующим, отстранённым видом, будто его мысли уже давно витали где‑то над тропическим океаном с коктейлем в руке.

Атмосфера, однако, чётко делилась пополам. Наша половина — я, Юдзу, Ахико — излучала расслабленное, слегка идиотское веселье. Мы уже мысленно валялись на диванах, смотрели дурацкие фильмы и строили планы, которые, как всегда, сводились к священному «ничегонеделанию вместе».

А вот старшие, которых мы мельком засекли перед уроками — Горо, Эмма, Мако — были другим полюсом.

От них исходило почти физическое напряжение, как будто их личная Золотая Неделя уже началась с самого сложного квеста. Горо нервно постукивал ручкой по стопке тетрадей в руках, его обычно спокойное лицо было слегка напряжённым. Эмма, вместо того чтобы кокетничать или проверять макияж в зеркальце, с необычной для неё сосредоточенностью что‑то быстро и много печатала в заметках на смартфоне, её брови были сведены в тонкую линию озабоченности. А Мако… Мако сегодня был каким-то приглушённым. Его обычная солнечная энергия, способная осветить целый этаж, словно ушла на внутренний, невидимый постороннему глазу перегрев какого‑то важного процессора. 

Что‑то витало в воздухе. И это было не просто предвкушение каникул.

Да, у них своя война.

Вступительные тесты. Будущее. Взрослая жизнь...

〰〰〰〰〰〰〰

Звонок на большую перемену ударил, как гонг на ринге — долгожданный и освобождающий.

Сегодня мой желудок взбунтовался раньше обычного, настойчиво напоминая, что топливо для «растущего организма» (спасибо, Наоми) не появляется из воздуха.

На предыдущей перемене мы, как в старые добрые времена, договорились собраться всем составом — шестеро — на крыше. Только теперь всё было… иначе. Не хуже. Не лучше. Просто сместились какие-то невидимые оси.

А ведь прошёл всего месяц. Всего месяц, а мир успел перевернуться, треснуть по швам и начать как-то заново склеиваться.

— Ахи, идёшь? — я легонько пнула ножку её парты, вырывая её из состояния тихого транса, в котором она пялилась на обложку учебника, явно видя там не формулы, а чьи-то салатовые рукава.

— Ай-ай! К-куда… То есть, ага, — Ахико вздрогнула, словно пойманная на чём-то неприличном, и судорожно начала сгребать ручки в пенал, а учебники — в сумку, с грацией маленького, перепуганного енота.

Юдзу уже встала в полной боевой готовности, вооружившись нашими двумя бенто. Она держала их перед собой, как щит и меч истинного оруженосца, и её поза излучала торжественную ответственность. Одобряю. Её взгляд метнулся ко мне — «двигаем?» — и я уже собиралась дать отмашку, как мимо, покачивая своей культовой стрижкой «под горшок», проследовал Катаяма. Он притормозил, и на его лице расцвела улыбка дилера, предлагающего самое выгодное предложение на районе.

— Девчоночки! Какие планы на каникулы? Не хотите в бассейн? Или в новый исторический музей? — выпалил он сходу, разведя руки, будто представляя эти два равно притягательных варианта.

— Бассейн… и музей. Какой интересный… разброс приоритетов, — пробормотала Юдзу, переводя взгляд с одного бенто на другой, будто сравнивая их питательную ценность с предложенной культурно-спортивной программой.

— Прости, гид, не в этот раз, — я покачала головой, делая вид, что это решение даётся мне с болью. — Слишком много планов. Непроходимая стена дел.

— Ох, Сато! Неужто прям все выходные забиты под завязку? — не сдавался он, и в его глазах читалось неподдельное огорчение. Ну, или хорошая его имитация.

— Бро, не то что забиты — там даже времени нормально поспать, наверное, не будет! — я хлопнула его по плечу с товарищеской грустью. — Точнее… как раз наконец-то будет время нормально поспать. Без будильников. Рай.

— Ладно, не скучайте! — он махнул рукой, отступая. — И приятного обеда!

— С-спасибо… — тихий, похожий на дуновение ветерка, голосок Ахико догнал его уже почти у выхода.

— Идём? — Юдзу обернулась ко мне, и в её карих, кошачьих глазках вспыхнул тот оживлённый огонёк, который я обожала.

— Да, я готова, — прошептала Ахико, сжимая в своих кукольных ручках скромный контейнер с овощным салатом, будто это был её оберег.

〰〰〰〰〰〰〰

Через несколько минут мы уже выныривали на крышу, где нас встречал свежий, почти майский ветер, гулявший на свободе, и трое фигур у ограды.

Наши старшие — Горо, Эмма, Мако — стояли, образуя живую картину под названием «Выпускники на грани нервного срыва».

Обрывки их разговора долетали до нас, уносимые тем же ветром, который, казалось, специально смягчал страшные слова: «вступительные тесты», «баллы», «будущее» — чтобы не травмировать наши неокрепшие умы раньше времени.

Мы устроились на привычных скамейках, стоящих друг напротив друга.

Солнце ласково припекало спины.

И рассадка вышла сама собой — будто невидимая рука судьбы (или очень навязчивого режиссёра) расставила фигуры на шахматной доске. Я плюхнулась на середину скамьи, прислонившись спиной к прохладной ограде. Юдзу мгновенно прилипла ко мне с левого бока, её плечо тёплым, знакомым грузиком легло на мою руку, а колено упёрлось в моё бедро. Напротив неё, с почти церемониальной важностью, устроился Горо, отставив в сторону свою сумку. Мако, вечный двигатель, уселся прямо напротив меня и тут же, не теряя секунды, потянул за рукав осторожно подошедшую Ахико, усадив её рядом с собой так естественно, будто это было прописано в сценарии. А Эмма… Эмма, не моргнув глазом, прошла на своих изящных каблучках мимо свободного места рядом с Горо и опустилась прямо рядом со мной, с правой стороны. Между нами осталось всего пару сантиметров воздуха, который теперь пах не просто ветром, а её цветочными, слегка сладковатыми духами.

Такой расклад. Хм. Интересный ход, леди.

— Ну, приятного аппетита всем красавчикам и красавицам! — объявила Эмма, распаковывая свой изысканный маленький треугольный тортик, больше похожий на произведение искусства, чем на еду.

— Спасибочки! — оглушительно рявкнул Мако, уже разворачивающий пакет с пончиками. Пахло сахарной пудрой и детским счастьем. — Кого угостить? Горо?

— Не, спасибо, — Горо потряс головой, поднимая свой скромный сэндвич. — У меня сегодня миссия — держать форму. Репетитор должен выглядеть… собранно.

— Я тоже воздержусь от сладкого и мучного, — вставила я, делая вид, что внимательно изучаю свой онигири. — Кажется, стала набирать лишнего в определённых местах. Особенно. Со слов одного местного художника-критика.

Я ждала знакомого шлепка или хоть какого-то ворчания от Юдзу, но в ответ получила лишь её задумчивый взгляд, скользнувший по моему плечу и тут же вернувшийся к её собственному бенто. Странно.

— А я возьму! — звонко откликнулась она, и Мако, сияя, протянул ей пончик, бережно завёрнутый в салфетку.

Ахико тем временем наблюдала за этим обменом дарами своими огромными, как блюдца, глазами. В её взгляде читался немой вопрос: «А можно мне?» и тут же — паническое: «Нет, ни в коем случае, я же на диете из стыда!». Она промолчала, лишь чуть слышно вздохнула и развернула свой контейнер с аккуратными горками риса и овощей.

Мы погрузились в ритуал поедания принесённых пайков.

Болтовня потекла ленивой, тёплой рекой: о грядущих каникулах, о школьном фестивале, о том, что Мако собирается штурмовать какую-то легендарно сложную RPG за один марафонный заход, пока не отвалятся пальцы. Атмосфера была обволакивающе-дружеской, но под этим спокойным течением что-то змеилось. Горо молчал больше обычного. Его взгляд, тёмный и глубокий, то и дело застревал на Юдзу — на её пальцах, разбирающих рис, на её губах, а потом резко отскакивал, будто обжигаясь о невидимый барьер.

И тут наш локомотив, Мако, чей мозг, перегруженный игровыми билдами и откровенно пустующий в отделе социального фильтра, не выдержал. Он проглотил последний кусок пончика, шумно выдохнул и, обращаясь к Ахико, выпалил:

— Кстати, Андо! Я ж тебя на выходных в зоопарк звал, на морских котиков! Ты мне так и не ответила! Ну что, как там с решением? Я уже даже билеты на сайте глянул, там скидки для пар…

Всё.

Воздух на крыше не просто замер — он вымерз, превратившись в хрупкий лёд. Ахико, державшая палочки с аккуратным комочком риса, застыла с открытым, идеально круглым ртом. Рис замер в миллиметре от падения, а её глаза, полные чистого, животного ужаса, метнулись сначала ко мне, потом к Юдзу, умоляя о вмешательстве, о спасательном круге, о немедленном проваливании сквозь землю.

Горо перестал жевать, его челюсть замерла в полуоткрытом состоянии. Эмма застыла с элегантно приподнятой бровью, на лице написано: «О, драма». Юдзу подавилась глотком сока и закашлялась, хватая себя за грудь.

Мако, лишь на секунду заколебавшись под гнетом внезапно воцарившейся тишины, ухмыльнулся. В его глазах читалась искренняя, щенячья надежда на «ну скажи же да!».

Я глубоко вздохнула, положила свой недоеденный онигири. Посмотрела на Юдзу. Она, откашлявшись, встретила мой взгляд. Мы обменялись микроскопическими кивками. Синхронно мы развернулись к Мако.

— Она пойдёт, — начала я.

— Но если ты её расстроишь, — подхватила Юдзу, скрестив руки на груди. — Или обидишь. Даже случайно. Даже мысленно…

— …Мы узнаем, — закончила я. — И тогда разобьём твои геймпады. В пыль. И взломаем твой игровой аккаунт. Навсегда.

Наступила тишина. Ветер подхватил нашу угрозу и унёс её за пределы школы, наверное, пугать голубей. Потом Мако рассмеялся — громко, с облегчением, будто с него сняли гирю.

— Да вы чего! Я ж её в обиду не дам! Я её, наоборот, от всех обид… то есть, от всех обидеть хочу! Чёрт! От всего плохого оградить! В общем, спасибо, леди! Андо, значит, договорились? Супер!

Ахико, вся алая, от ушей до кончиков пальцев, кивнула, уткнувшись взглядом в своё колено. Её уши горели так, что, кажется, могли бы осветить нашу крышу в случае отключения электричества. Мако же сиял, как та неоновая вывеска в его любимом аркадном зале.

И именно в этот момент, на пике этой абсурдной, сладкой неловкости, я поймала взгляд Горо.

Он смотрел не на Мако и Ахико. Он смотрел на Юдзу. Потом на свой недоеденный сэндвич. Потом снова на Юдзу.

Его губы приоткрылись, челюсть снова напряглась — он собирался что-то сказать. То, что висело между ними невысказанным грузом с момента того незавершённого разговора, с того не отвеченного сообщения о кино. Он сделал крошечный вдох.

И выдохнул. Молча.

Просто опустил глаза и откусил от своего бутерброда, будто это было самое сложное действие в мире.

В этот же момент я почувствовала, как рядом со мной тело Юдзу дрогнуло — одно маленькое, почти невидимое движение, которое никто, кроме меня, не заметил бы. Её пальцы сжали упаковку сока. Эмма, наблюдающая за этой немой пантомимой с видом знатока, сладко потянулась, и её рука, совершая широкую дугу, на долю секунды, как бы случайно, коснулась моего плеча.

— Что-то ты приуныл, Горо-кун, — проговорила она, и её голос прозвучал как мед. — Каникулы на носу, а ты будто на похоронах. Не переживай, — она сделала паузу, и её взгляд скользнул по Юдзу, — всё уладится. Рано или поздно.

Кажется она знала о том, что Горо пригласил Юдзу... Горо ничего не ответил. Лишь пожал плечами, не поднимая головы.

А я подумала, что, пожалуй, Мако со своей прямолинейностью — непризнанный гений человеческого общения.

Потому что иногда, в этом клубке из намёков, страхов и недоговорок, лучше одна тупая, неловкая, искренняя фраза, чем это вот бесконечное, тягучее, душащее «что-если», которое может так и остаться висеть в воздухе, пока все не задохнутся.

〰〰〰〰〰〰〰

После школы Ахико, всё ещё находясь в состоянии лёгкого, но устойчивого шока, прилипла к нам, словно ища спасения от собственных, слишком громких мыслей.

Мы, недолго думая, повели её на нашу старую детскую площадку — место, где песок хранил следы наших сандалий двенадцатилетней давности, а ржавые цепи качелей скрипели знакомую, рок-песню.

Площадка была пустынна.

Вечерний воздух приятно освежал.

Юдзу уселась на одну качель, я — на соседнюю. Мы раскачивались лениво, упираясь носками в протоптанную землю под собой. Ахико же, нерешительно оглядевшись, устроилась на перевёрнутом, выцветшем от времени голубом детском ведёрке из песочницы. Она сидела перед нами, прямая и аккуратная, как ученица перед строгими наставницами.

Минуту царила тишина, наполненная только скрипом цепей. Потом Ахико вздохнула — глубоко, с надрывом, будто этот выдох копился в ней с самого утра.

— Я не справлюсь, — выдохнула она, ломая в тонких пальцах случайную травинку. — Я… я даже не знаю, о чём с ним говорить! Он такой… громкий. И быстрый. Словно ураган в салатовой ветровке. А я… я буду молчать и краснеть. И он разочаруется. Увидит, какая я на самом деле скучная.

Перестав раскачиваться, я упёрлась пятками в землю.

— Он уже не разочаруется, Ахи, — парировала я, глядя прямо на неё. — Он видел тебя в деле, ну, в королевской битве. Для него ты теперь не просто «тихая Андо из младшего класса». Ты — тихий гений-стратег, который одним лишь взглядом может заставить его падать на пол с пафосными стонами. Главное — не пытайся стать другой. Будь собой. Молчи, если не знаешь, что сказать. Красней, если хочется. Кивай. А если запаникуешь… — я сделала драматическую паузу, — представь, что он не Мако, а… огромный, пушистый, нелепо энергичный щенок. С которым ты просто гуляешь.

— И который может случайно сбить тебя с ног, если слишком разыграется, — мягко добавила Юдзу, лёгким толчком запуская свою качель в движение. — Но мы же знаем, что ты умеешь с этим справляться.

Ахико слабо улыбнулась, уголки её губ дрогнули. Но в её больших, серых глазах всё ещё плавала паника, которая замораживает язык и заставляет сердце биться где-то в горле. Она снова посмотрела на нас, и в её взгляде читалась мольба о спасении.

И тогда, как я и предчувствовала, у Юдзу загорелись глаза. Не просто заблестели — загорелись тем особым, решительным огнём, который обычно предвещал что-то между гениальной идеей и абсолютным безумием.

— Знаешь, что, Ахи? — Юдзу спрыгнула с качелей, приземлившись на ноги с мягким, кошачьим изяществом (десять баллов из десяти, детка, я мысленно поаплодировала). — Надо тебя подготовить! Устроим настоящую тренировку!

— Т-тренировку? — Ахико моргнула.

— Да! — Юдзу зашагала перед нами по рыхлому песку, жестикулируя так энергично, что казалось, она вот-вот взлетит. — Пригласим тебя к нам с ночёвкой! За день до вашей встречи. И мы… мы проведём для тебя мастер-класс! «Как вести себя на почти-свидании и не умереть от смущения»!

— Мастер-класс от кого? — я приподняла бровь. — От двух девушек, чей совокупный опыт романтических свиданий стремится к абсолютному нулю, если не уходит в минус? Я, если что, в отношениях только с этим милым ведёрком, на котором ты сидишь, Ахико. И то оно меня игнорирует.

— У нас есть теория! — парировала Юдзу, тыча в мою сторону пальцем, на кончике которого, кажется, концентрировалась вся её неуёмная уверенность. — И наблюдательность! И мы можем смоделировать ситуации! Ролевые игры! Это будет весело, полезно и… морально поддерживающе!

Я перевела взгляд на Ахико. Она смотрела на нас с таким обречённым обожанием, словно мы были двумя стихийными бедствиями, которые она решила принять как свою судьбу.

Сопротивляться было бесполезно. Более того — идея обещала быть чертовски забавной.

— Ладно, — сдалась я, разводя руками. — Я в деле. Но только если в программу этого твоего «мастер-класса» будет жёстко включён пункт «Как культурно, но недвусмысленно отказать Мако, если он, движимый порывом, резко захочет обнимашек». С обязательной отработкой на мне. Для максимального реализма.

Ахико от такого предложения тихо икнула от страха, потом залилась таким густым румянцем, что, казалось, вот-вот начнёт источать пар. Но через секунду она кивнула. Маленький, но решительный кивок.

План был принят.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер.

Мы втроём — мама Наоми, Юдзу и я — устроились на большом, уютно просевшем диване в гостиной. На экране телевизора шёл дурацкий старый сериал про космических дальнобойщиков с плохими спецэффектами и пафосными диалогами, который мы с Юдзу обожали высмеивать строчка за строчкой. Воздух был пропитан ароматом масла, соли и только что приготовленного попкорна — целая огромная миска, которую мама Наоми поставила на наш общий журнальный столик.

Именно в этой атмосфере почти что вселенского спокойствия, мама Наоми и решила обрушить на нас две новости. Первую — с таким размахом, что у меня перехватило дыхание.

— Сара, я тут подумала, — начала она, протягивая нам миску. Её голос звучал спокойно, будто она говорила о планах на выходные, а не перекраивала карту моего мира. — Моя комната на втором этаже… она просторная, но я там почти не бываю. Всю работу веду в маленьком кабинете на первом. Так что я хочу её освободить. Освободить и сделать из неё… твою комнату.

Пригоршня попкорна, которую я только что собиралась отправить в рот, зависла в воздухе. Юдзу перестала жевать, её глаза стали круглыми и уставились на мать.

— Комнату? — тупо переспросила я, чувствуя, как мозг отчаянно пытается переварить это слово, придать ему смысл, выходящий за рамки привычного. Не угол. Не диван. Не временное пристанище. Комната.

— Да. Для тебя, — мама Наоми мягко улыбнулась. — Чтобы у тебя было своё, полноценное пространство. Свой стол, где ты сможешь разложить все свои карандаши и блокноты. Свои полки для этой твоей манги, которую ты так бережно перетащила. Свой ключ от двери. Чтобы ты чувствовала себя… дома.

Последние два слова она произнесла почти шёпотом, но они грохнули у меня в ушах громче, чем все взрывы в сериале вместе взятые. В горле резко встал горячий, неудобный ком. Я откашлялась, пытаясь вернуть голосу привычную хрипловатую небрежность.

— Ну, вы знаете… Мне и с этой единорожкой вполне комфортно, — я кивнула в сторону Юдзу, которая, кажется, всё ещё приходила в себя. — Она греет, как персональная батарея, и пинается во сне не так уж сильно.

— Я знаю, — мама Наоми кивнула, и в её тёмных, умных глазах не было ни капли осуждения. — И я ни в коем случае не против, если вы будете продолжать… делить пространство. Но у тебя, Сара, должно быть место, куда ты можешь уйти. Своё. Чтобы просто побыть одной, если захочешь. Чтобы обустраивать его так, как ты хочешь — развешивать эти свои странные плакаты с полу-голыми... эм, кошко-девушками горничными... красить стены в ядовито-розовый или обклеивать потолок светящимися звёздами. Чтобы ты могла закрыть дверь и знать, что за ней — твоя территория. Мне кажется, для человека это очень важно.

Она всё видела. И это предложение было не попыткой отгородиться или отселить, а актом глубочайшего… признания. Уважения к моим границам, которых у меня никогда не было. К моему праву на свой угол во вселенной.

Опустив глаза, я почувствовала, как по щекам разливается предательский жар. Попкорн в моей руке вдруг показался невероятно интересным.

— Спасибо, мама Наоми, — наконец выдохнула я, и голос, чёрт побери, предательски дрогнул. — Это… это очень круто. Очень. Я… не знаю, что сказать. Кроме спасибо.

Юдзу молча протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Её пальцы были тёплыми, слегка липкими от масла и соли, и в них была вся та немудрёная, простая поддержка, которой мне иногда не хватало больше всего на свете. Просто присутствие. Просто — «я здесь». Я сжала её пальцы в ответ.

— Это первое, — мама Наоми взяла с кофейного столика свой телефон. Её тон сменился с мягко-торжественного на деловой, с лёгкой, едва уловимой ноткой азарта. — Второе касается вашей, как вы это назвали… «тренировочной миссии» с Ахико.

Мы с Юдзу насторожились.

— Я позвоню её родителям, всё обговорю и договорюсь о ночёвке в эти выходные. Думаю, они будут не против, — она сделала многозначительную, театральную паузу, наслаждаясь нашим вниманием. — А я как раз уеду на двухдневный профессиональный семинар в соседний город. Так что у вас, мои дорогие пиратки, будет полная, безраздельная свобода действий и приватность. Дом — ваш. Главное условие, — она подняла указательный палец, и её взгляд стал строгим. — Чтобы к моему возвращению дом был в целости и сохранности, а вы — живы-здоровы. Ничего не взрывайте, даже если очень хочется провести химический эксперимент. Не затапливайтесь. Налысо не стригитесь в порыве творческого вдохновения. Татуировки на лице, — она посмотрела прямо на меня, — не бейте. Да и вообще, пожалуйста, без перманентных изменений во внешности, которые могут шокировать школьную администрацию. В ОБЩЕМ! Вы меня поняли?

После этих слов мы с Юдзу переглянулись. В её карих глазах вспыхнул тот же детский азарт, что бушевал и во мне. Полная свобода. Целых два дня. Ахико. Наш собственный, на эти сорок восемь часов, дом. Это пахло не просто вечеринкой — это пахло целым приключением, маленькой жизнью в жизни.

— Так точно, командир! — хором, почти салютуя, выпалили мы.

〰〰〰〰〰〰〰

Позже, когда свет погас, мы с Юдзу ещё долго лежали в её кровати.

Темнота была не пугающей. В ней наш шёпот звучал громче, а смех — заговорщицки тише. Мы строили планы, фантазировали о будущем, смеялись над глупостями и предвкушали выходные.

— Нет, Сара, слушай внимательно! — шептала Юдзу, её пальцы в темноте вычерчивали в воздухе невидимые схемы. — Сначала мы учим её поддерживать светскую беседу за чаем — про погоду, про новые манги, про что угодно, кроме школьной столовой. Потом плавно переходим к невербальным сигналам: как сидеть, куда смотреть, когда отвести взгляд, чтобы не казаться назойливой, но и не потерянной. А потом… потом мы моделируем возможные сценарии диалогов!

— Потом она сбежит от нас, решив, что свидание с Мако — меньшее из зол, — перебила я её, развалившись на спине и уставившись в потолок, где плясали тени от веток за окном. — Юдзу, ты её замучаешь теорией, как репетитор по математике, как этот твой Горо нас мучает. Она взвоет. Давай по-простому: закажем двойную пиццу с ананасами, включим тупейшую комедию про ниндзей-неудачников, и будем только иногда, между укусами, вставлять дурацкие комментарии вроде: «Смотри, смотри! Вот этот жест — чистой воды Мако!» или «О, а если бы он сейчас сказал то же самое, но про булочки с корицей?». Естественность, пупс. Естественность — ключ ко всему. Её не вызубришь по конспектам.

— Но нужна же система! Структура! Чтобы она чувствовала уверенность, опираясь на чёткий план! — настаивала Юдзу, и в её шёпоте слышался педагогический задор.

— Уверенность придёт, когда она перестанет думать, что свидание — это устный экзамен по квантовой физике, — я повернулась к ней, и в темноте едва различались очертания её приподнятой брови. — Когда она просто будет есть пиццу и смеяться над тупыми шутками. Без схем. Без конспектов.

— Именно! Моя старшая мудрость против твоей младшей интуиции гласит, что… — Юдзу приподнялась на локте, и её силуэт вырисовался на фоне слабого света из окна. — …любой опыт, даже самый приятный, должен быть структурирован для лучшего усвоения!

Ясно. Каждый год, когда май начинает щекотать воздух своим теплом, эта маленькая, но невероятно серьёзная букашка вспоминает, что она старше меня на целых четыре месяца… и начинается. Начинаются эти полгода тонких намёков, мудрых кивков и фраз вроде «когда ты достигнешь моего уровня зрелости». Пятнадцатое июля против моего пятого ноября. Пфф. Непреодолимая пропасть, ясно. И вот, священный период под кодовым названием «Старшенькая Включила Режим Вселенской Мудрости» официально открыт.

Глубоко вздохнув — театрально, с придыханием — я придвинулась к Юдзу вплотную. Наши ноги сплелись под одеялом, а плечи соприкоснулись.

— Хорошо, о великий стратег и гуру межличностных коммуникаций, — начала я с преувеличенным почтением. — Вот тебе структура от моего «незрелого», «импульсивного» ума. — Я подняла руку и начала загибать пальцы перед её лицом. — Пункт первый, фундаментальный: расслабиться. Полностью. До состояния желе. Пункт второй, тактический: посмеяться. Желательно до слёз и икоты. Пункт третий, стратегический: быть собой. Не Ахико-версия-2.0-для-свидания, а просто Ахико. Всё. Вот и вся сложная многоходовочка. Три шага. Освоить сможешь? Или нужны диаграммы и цветные маркеры?

Юдзу хотела возразить — я чувствовала, как напряглись мышцы её спины, — но не смогла сдержать фыркающий смешок, который вырвался у неё вопреки всему.

— Это не… это слишком примитивно! Нужна глубина!

— Глубина, — парировала я, — возникает сама, когда перестаёшь копать. Вот смотри.

И прежде чем она успела сформулировать контраргумент про «эмоциональный интеллект» и «осознанность», мои пальцы нашли её слабое место — тот самый чувствительный участок чуть ниже линии талии, где даже намёк на прикосновение вызывал реакцию.

— А-ай! Сайка, прекрати! Немедленно! — она взвизгнула тихо, извиваясь и пытаясь поймать мою руку, но я была неуловима, как тень.

— Видишь? — торжествующе прошептала я, прекращая атаку и позволяя ей отдышаться. — Неструктурированная, но молниеносно эффективная тактика по выводу противника из состояния гиперанализа и занудства. Запомни, старшенькая: иногда побеждает не тот, у кого в паспорте на четыре месяца больше, а тот, у кого быстрее щекотные рефлексы и меньше тормозов.

— Ладно, ладно… Твоя взяла. Уступаю поле боя. Пицца и тупая комедия. Но! — она ткнула пальцем в моё направление. — Я всё равно буду делать умный и понимающий вид. И буду кивать в ключевые моменты. Это моё неотъемлемое право, как старшей и как художницы — наблюдать и анализировать.

— Ок, — разрешила я. — Это тебе идёт. Придаёт солидности. Как седина у мудрой совы или очки у строгого библиотекаря. Только чур без конспектов за пиццей.

Постепенно смех стих. Дыхание выровнялось. Я лежала на спине, глядя в потолок. Юдзу повернулась на бок и прижалась лбом к моему плечу, её дыхание стало тёплым и ровным ритмом у самой моей кожи.

И впервые за долгое, очень долгое время, мы заснули почти одновременно. Без того, чтобы я просыпалась от каждого шороха, впитывая ночные звуки чуждого дома. Без её кошмаров, от которых мне приходилось её тихо успокаивать.

Наше дыхание медленно синхронизировалось, стало одним целым в тёплой, безопасной тишине комнаты.

Последнее, что я ощутила перед тем, как сознание окончательно поплыло в тёплые воды сна, — это твёрдый, уютный вес её головы на моём плече и чувство абсолютной, немыслимой безопасности.

Как будто кто-то наконец-то крепко взял меня за руку и сказал: «Всё. Ты можешь расслабиться. Ты — дома».

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject