Прощание цундере

Вот уже полтора месяца прошло с тех пор, как я вселился в тело персонажа чужого романа.

За это время мне пришлось многое выучить и освоить.

Сказать, что я был занят — ничего не сказать.

Доказательство тому — глубокие темные круги, что залегли у меня под глазами.

«Надо же, до чего у меня измученный вид!»

Глядя на свое отражение в зеркале, я думал лишь об этом.

И все же, несмотря на то, что я буквально пропитался усталостью, я не был похож на какого-нибудь затворника.

Скорее, производил впечатление юного аристократа с точеными чертами и болезненным видом.

Все это — заслуга того, кто следил за моей внешностью, дабы я не утратил достоинства дворянина.

И это та привилегия, которой я не смогу наслаждаться, живя в общежитии академии.

— Эм… молодой господин? Почему вы вдруг смотрите на меня таким тоскливым взглядом?

Слуга, аккуратно укладывавший длинные вьющиеся белые волосы моего тела, растерянно посмотрел на меня.

Он даже не взглянул на меня напрямую, лишь через зеркало, и все равно почувствовал мой взор.

Должно быть, у него хорошая интуиция.

Но в конечном счете он все еще ребенок.

— Просто немного странно и неловко, когда кто-то относится ко мне с такой искренней заботой…

Изобразив замешательство, я забегал глазами и тронул уголки губ в самоуничижительной усмешке.

Затем, словно проверяя его реакцию, я мельком взглянул на лицо слуги в отражении зеркала.

Ну конечно, на нем было написано, что он от жалости ко мне не знает, куда себя деть.

Поистине, мальчик в том возрасте, когда эмоции бьют через край.

Он и в самый первый день моего попадания в этот роман выказал мне сочувствие.

Поэтому, несколько раз вот так сыграв на его жалости, я добился того, что он стал относиться ко мне все добрее и добрее.

Теперь он даже проявляет признаки дружелюбия.

Он без всяких расспросов назвал мне свое имя — «Йон Лейфсон», и сейчас ухаживает за моими волосами в рамках этого самого новообретенного дружелюбия.

Конечно, для слуги вполне естественно приводить в порядок мои растрепанные после сна волосы.

Но его настойчивое желание навести последний штрих перед моим отъездом в академию и усадить меня перед зеркалом — это уже выходило за рамки служебного долга и больше походило на чрезмерную заботу.

«Раздражало ли это?» Нисколько.

«Скорее, я был благодарен. В конце концов, в романах близкие слуги или горничные нередко играют роль поставщиков информации».

Кроме того, я давно хотел заручиться поддержкой «своего» человека в этой герцогской резиденции.

Было бы неплохо иметь кого-то, кто мог бы рассказывать мне, что здесь происходит, пока я живу в общежитии.

А еще лучше, если бы он мог снабжать меня слухами и новостями как из герцогского дома, так и извне.

Но я не собираюсь слепо доверять Йону.

«Ближайший помощник» и «мой человек» звучат хорошо, но на самом деле он нанят герцогом Австри, Хардом Австри.

Причина, по которой он сейчас так хорошо ко мне относится — это всего лишь смесь профессионального долга и сочувствия.

«И все же, куда лучше иметь кого-то, кто, как я надеюсь, в трудную минуту будет действовать в моих интересах, чем не иметь вообще никого!»

И это еще не все. Доброта Йона была невероятно удобной и полезной.

Каждый раз, когда я возвращался измотанным с тренировки, он протягивал мне прохладный восстанавливающий напиток, вытирал пот и даже обмахивал меня веером.

Если я засиживался допоздна за материалами, он приносил мне закуски, чтобы восполнить уровень сахара.

Он даже любезно научил меня ухаживать за волосами, вероятно, беспокоясь, что в академии я буду бегать как оборванец.

«Честно говоря, я бы с радостью остриг эти до смешного длинные волосы…»

Но Йон сказал, что с такими вьющимися волосами короткая стрижка лишь усложнит уход.

Поэтому, по его словам, лучше отращивать их и завязывать или заплетать.

К слову, Йон выбрал трудный путь вместо легкого.

Он тщательно сбрызгивал водой и наносил различные средства на волосы моего тела, скрупулезно укладывая их в такие идеальные локоны, будто это была профессиональная завивка.

А волосы этого тела не только густые, но и достигают талии.

И он делает это дважды в день по собственному желанию — вот это настоящая преданность делу.

Цокнув языком, я снова посмотрел на отражение своего тела в зеркале.

Неудивительно, что в оригинальном романе это лицо описывалось как «изящное и источающее благородную элегантность».

Даже волосы, вившиеся мелким бесом, словно после химической завивки в стиле хиппи, преобразились в прическу юного лорда.

И была одна черта, что усиливала таинственную ауру этого лица.

Это были глаза — словно капля небесно-голубых чернил в фиолетовой стеклянной бусине, два цвета, сосуществовавшие в одном взгляде.

Но это тело свои глаза ненавидело.

«Потому что, по сути, это клеймо, говорящее, что он — бракованный!»

Согласно мироустройству «Я-Эс», «цвет эфира проявляется в глазах».

Другими словами, «цвет эфира = цвет глаз» — это установленное правило.

Не унаследовать должным образом цвет эфира семьи означало не унаследовать в полной мере и ее способности.

К слову, эфир семьи Австри, передававшийся из поколения в поколение, — фиолетовый, а их способности — яд и усиление.

Это тело не могло использовать ни одну из способностей, связанных с ядом.

У него также не было никакого сопротивления к ядам.

Вероятно, выбор Карвальда в пользу «принятия яда» как способа самоубийства был связан именно с этим.

«Но серьезно, не слишком ли много информации наворочено вокруг этого тела для злодея из пролога?»

Инцидент с отравлением не был в оригинальном романе, так что это я пропущу.

Безразличие отца и наследование лишь половины способностей семьи — это всего лишь объяснение, почему Карвальд стал злодеем, так что в этом нет ничего странного.

А что до благородной и элегантной внешности? Это чтобы подчеркнуть, что он из высокопоставленной дворянской семьи.

Будь он просто уродлив, читатели не получили бы такого же удовлетворения, видя его падение.

«Но если у него есть ровно столько достоинств, чтобы падение было слаще…»

«Но гетерохромия? Это уже не перебор ли?»

Даже в художественной литературе персонажи с гетерохромией встречаются нечасто.

И обычно это разные цвета глаз. Два цвета, смешанные в каждой радужке — редкость.

В «Я-Эс» небесно-голубая часть глаза называется «изъяном» и описывается так, будто пигмент в этом месте выцвел.

Это связано с тем, что Карвальд унаследовал лишь половину способностей семьи.

Когда я читал роман, я просто подумал: «Ого, автор действительно серьезно относится к правилу “цвет эфира = цвет глаз”» — и не придал этому особого значения.

Но увидев глаза Карвальда вживую, я понял, что их цвет был настолько мистическим, что это было уже слишком.

Может быть, поэтому мне в голову внезапно пришла мысль.

«А может, этот персонаж на самом деле должен был исправиться и присоединиться к группе главного героя? Может, автор вложил в него всю эту предысторию, но отказался от идеи, потому что комментарии читателей были не в восторге?..»

Это возможно.

Если так, то понятно, почему автор не убил Карвальда сразу.

Было бы жаль убивать персонажа, которого они так тщательно проработали.

«Или, может, он привязался к нему, пока писал…»

— Так, все готово!

Йон убрал руки от моих волос с довольным видом.

Взглянув в зеркало, я увидел, что волосы стали еще более кудрявыми и упругими, чем обычно.

Должно быть, он уложил их туже, учитывая, что сзади они примнутся во время поездки в карете.

«Что ж, в академии, наверное, еще мало народу, ведь до начала занятий еще неделя…» — промелькнула мысль, но я не осмелился произнести ее вслух.

Я столько трудился, чтобы завоевать его сочувствие и повысить свою репутацию в его глазах, — я не мог сейчас все испортить.

— Это… более чем приемлемо.

Я вскинул подбородок и огляделся, делая вид, что осматриваю готовую прическу.

Говоря при этом очень надменным и неприятным тоном.

Затем, на миг встретившись с взглядом Йона в зеркале, я быстро отвел глаза и пробормотал тихим, смущенным голосом.

— С-спаси… бо?..

— Простите? Что вы только что…

— Кхм, кхм! Нам пора. Провожать меня не нужно.

К слову, я не из тех, кому трудно сказать «спасибо».

Но причина, по которой я кашлянул и смутился, была веской.

Это тело чрезвычайно высокомерно и пропитано элитизмом.

К тому же он из тех, кто не может никому открыться.

И вот после разговора об «искренней заботе» он, с «величайшей осторожностью», говорит «спасибо»?

«Да не может быть, чтобы после такого его расположение ко мне не выросло».

Неважно, насколько эгоистичен и самовлюблен персонаж, если он проявляет доброту или слабость только по отношению к главному герою, читатели его за это обожают.

Так уж повелось.

Если тот, кто обычно так себя не ведет, поступает так только по отношению к тебе, это огромный плюс.

— Ну что вы, молодой господин, я же ваш личный слуга! Конечно, я должен помогать! Позвольте, я понесу вашу сумку!

Как и ожидалось, Йон весело выхватил сумку, которую я собирался поднять.

Его лицо сияло лучезарной улыбкой.

С таким настроем его расположение ко мне точно не обнулится, пока я буду в академии.

— Хмф, поступай как знаешь.

Не могу поверить, что я действительно это сказал.

Волна смущения накрыла меня, лицо вспыхнуло, а руки и ноги свело.

Но что поделать? Если я хотел оставаться верным образу Карвальда и одновременно выстраивать отношения со слугой, изображать из себя цундере было лучшей стратегией.

«Если бы это был роман, сочли бы меня читатели жалким? Или просто забавным? А может, они бы испытывали такой испанский стыд, что страдали бы вместе со мной!..»

Со сложным, неописуемым чувством я взял Яйцо Фамильяра.

Был уже конец августа, а день рождения этого тела — 17 сентября, так что до вылупления фамильяра оставалось совсем немного времени.

Это был мой единственный источник утешения, счастья и исцеления на данный момент.

Прижимая к себе драгоценное Яйцо Фамильяра, я вышел на улицу, где меня ждала великолепная карета.

Но провожать меня не пришел ни один человек.

Это было ожидаемо, так что меня это нисколько не задело, но Йон с мрачным выражением лица тревожно посмотрел на меня.

Я встретился с мальчиком взглядом, но, не выказав никакой реакции, забрался в карету.

В такие моменты лучше вести себя безразлично, чем притворяться опечаленным.

Таким образом, люди могут интерпретировать это как им заблагорассудится.

Если в романе активно использовать это «пространство для интерпретаций», получится история, построенная на недопонимании.

А в реальной жизни…

«Что получится? Мошенник?»

Пока я был погружен в эти мысли, Йон загрузил мой багаж в карету.

Не осознавая, что я его обманываю, юный слуга смотрел на меня глазами, полными сочувствия.

Затем, заставив себя звучать бодро, он заговорил.

— Что ж, счастливого пути! Желаю вам хорошо провести время в академии... и, эм... в общем, удачи! Я буду ждать дня вашего возвращения!

Казалось, он просто нанизывал первые пришедшие на ум слова, лишь бы что-то сказать.

Было что-то милое в том, как ребенок пытался меня подбодрить.

Но в то же время я не мог не ощущать некоторого изумления.

Да.

Было странное чувство удовлетворения и превосходства от того, что меня жалеет мой собственный слуга.

«Что ж... так ли это важно? В конце концов, это чувство работает в мою пользу».

С горькой улыбкой, которую я не смог подавить, я быстро сделал серьезное лицо и захлопнул дверь.

Надеясь, что Йон истолкует мои действия так, как будет выгоднее всего для меня.