На воздушном корабле

— Если эта штука рухнет, мы ведь помрём, да?

Клод, поднявшийся на борт запасного воздушного корабля, почувствовал, как у него всё сжалось в паху, когда он посмотрел вниз, на стремительно уходящую далеко землю.

— Я не умру. Нет, я не имею права умереть. Пока я не сокрушу [Чёрных рыцарей] с блеском и не верну этот меч Его Величеству императору.

Стоило Муракумо выдаться свободной минуте, как он с упоением принимался разглядывать меч, доверенный ему императором.

«Этот тип что, уже переметнулся на сторону Империи?..»

Клод тревожился уже почти всерьёз.

— Кстати, я-то точно выживу, ясно? Я могу немного парить в воздухе с помощью магии. Но только сам, так что вы, скорее всего, погибнете.

Юри сказал это с совершенно бессердечным видом. Этот драгоценный опыт полёта по небу всё время заставлял его размышлять, нельзя ли каким-нибудь образом создать заклинание полёта.

Троим ворам выделили довольно просторную каюту, однако самую большую, само собой, занял Зигфрид. На воздушный корабль поднялись не только обычная команда и Императорская гвардия, но и Эуген со своими учениками.

Однако Эуген почти не выходил из своей каюты.

Он не мог никому смотреть в глаза, потому что не заметил заранее, что его бывший господин Гарнетс поднимет мятеж; потому что Гарнетс даже не счёл нужным посвятить его в это; и потому что его соперники — Юри и остальные — почему-то тоже оказались на воздушном корабле, хотя он совершенно не понимал, как именно.

Да и сражаться теперь против Гарнетса и его людей ему было до крайности неловко. Он бы куда охотнее остался в замке, но император приказал ему подняться на борт.

(Как всё вообще дошло до этого?)

Эуген тупо смотрел на море облаков и думал именно об этом.

Больше всего его потрясало само существование воздушного корабля.

Поразительная машина, способная разом поднять в небо сотни людей. Если на такое способна наука, у магии просто нет шансов.

Хотя император и сказал ему: «Я рассчитываю и на магию тоже», Эуген уже утратил уверенность в том, что он действительно нужен. В конце концов, даже Гарнетс, которого он считал товарищем, ему не доверился. Хотя, если уж быть точным, первым предал именно Эуген.

Три ученика Эугена, видя, в каком упадке их наставник — обычно переполненный беспочвенной самоуверенностью, — не знали, какими словами его утешить.

И тут дверь в каюту внезапно распахнулась.

Даже без стука.

— Кто там?!

Ученики Эугена возмущённо вскинулись, но вошедшим без приглашения оказался Юри.

— Юри-сама… зачем вы здесь?

Глаза учеников изумлённо расширились. Они были родом из того же Гримуара, а Юри превосходил их и по возрасту, и по положению. И изначально именно он должен был быть тем идеалом, к которому они стремятся.

Эуген, до этого мрачно погружённый в свои мысли, так перепугался внезапного вторжения, что едва не подпрыгнул на месте.

— Ч-что? Что ты здесь делаешь? Пришёл поиздеваться?

Эуген растерялся самым жалким образом.

— Поиздеваться? Не понимаю, о чём ты, но мне нужна твоя помощь. Сейчас, вдохновившись этим воздушным кораблём, я работаю над магией полёта, но для этого нужно соединить сразу несколько заклинаний — левитацию, движение вперёд, управление и прочее. К тому же нужно ещё подготовить меры против [Чёрных рыцарей], а одному мне с этим не справиться. Тогда я и вспомнил, что вы тоже на этом корабле, вот и пришёл.

Слова Юри поразили Эугена и остальных. Даже увидев воздушный корабль — это воплощение самой науки, — Юри всё равно собирался тягаться с ним.

— Магия? Магия, говоришь? Да как бы ни было устроено твоё заклинание, разве оно может сравниться с этим воздушным кораблём?! Магия проиграла науке! Какой теперь вообще смысл магу летать по небу?!

Покраснев, как варёный осьминог, Эуген взорвался гневом.

— Какой ещё смысл? Мы летаем, потому что хотим летать, разве нет? Мне без разницы, что там у вас за наука.

Юри чуть наклонил голову. Он правда не понимал, в чём проблема.

«Вот именно. Он всегда был таким. У него в голове одна только магия. Люди, всё прочее — ничто даже не попадает ему в поле зрения».

Юри и Эуген были ровесниками и вместе считались магами Гримуара. В этом и заключалось несчастье Эугена.

Когда-то этих двоих превозносили как два столпа магического мира Гримуара, однако по сути они были совершенно разными. Юри — гений, которого называли так с самого детства. И Эуген — человек, добившийся признания усилиями, наслаивавшимися одно на другое. Тот, у кого нет таланта, мучается от усилий, почти не приносящих плодов, тогда как тот, у кого он есть, способен наслаждаться усилиями, которые приносят награду.

Та кровавая работа, на которую Эуген положил жизнь, для Юри была лишь радостью.

«Мне никогда его не догнать».

Эуген понял это очень рано.

То, что для него было мукой, Юри делал с удовольствием. Победить его в магии было невозможно. И как бы сильно Эуген ни зацикливался на Юри, сам Юри на него ни разу даже не взглянул, будучи целиком поглощён магией.

— Когда-нибудь я заставлю его посмотреть на меня.

Это походило на безответную любовь.

Однако было в одном Эуген действительно превосходил Юри.

Он умел завоёвывать сердца людей.

Люди не тянулись к Юри. Будучи гением, он был непонятен обычным людям; не умел учить других магии и не умел делиться чувствами. К тому же, поскольку в его голове и правда не было ничего, кроме магии, он не обращал внимания на человеческие отношения и, естественно, не занимался никакими политическими играми.

А вот Эуген, именно потому что сам долго пробивался с трудом, хорошо умел обучать других магии. Он знал, как полагаться на людей и как быть тем, на кого полагаются, а потому был внимателен к отношениям между ними.

И в итоге наверх поднялся именно Эуген.

Каким бы одарённым ни был Юри в магии, вести за собой людей он не умел.

И всё же все вокруг считали, что как маг Юри — недосягаемая вершина. Даже сам Эуген, будучи выдающимся магом, вынужден был это признать.

Он получил положение и почёт, но так и не обрёл того, чего желал на самом деле.

И вот, пока Эуген жил в этой горечи, Империя, возродившая технологии древней цивилизации, внезапно начала стремительно усиливаться. Королевство Гримуар решило выступить против Империи, сочтя технологии древней цивилизации враждебными магии.

Но Эуген думал иначе.

(Когда Гримуар проиграет Империи, не окажется ли, что у магии вообще не останется будущего?)

Все маги были едины в своей ненависти к Империи. Но, если посмотреть с другой стороны, в случае её победы магов, скорее всего, ждало бы преследование. Именно это его и тревожило.

И тогда он решил предать Гримуар.

Заранее установил тайную связь с Гарнетсом и приготовился перейти на сторону Империи, как только перевес окончательно окажется не на стороне Гримуара.

Ради будущего магии.

В качестве доказательства предательства Гарнетс потребовал от него одного: убить Юри.

Империя тоже опасалась Юри как сильнейшего мага. По иронии судьбы, даже Империя, к которой Эуген собирался переметнуться, ценила Юри выше, чем его самого.

И именно это окончательно лишило Эугена колебаний.

Юри вообще ни о чём таком не думал.

Будущее магии, противостояние с Империей — по сути, всё это его не интересовало; ему просто было в радость проверить магию в схватке с могущественной Империей.

Тот, чей талант Эуген так жаждал заполучить, тратил этот талант только на самого себя.

Сражаясь бок о бок с ним на передовой, Эуген выстрелил Юри в затылок из маленького пистолета, который получил от Гарнетса.

Столь редкий маг пал удивительно легко, а взамен Эугена приняли в Империи.

Как трусливого предателя.

Чтобы вынести такое обращение, Эуген и начал держаться с людьми высокомерно.

И всё же тот, кого он, по идее, убил, теперь как ни в чём не бывало пришёл к нему со словами:

— Давай делать магию вместе.

Будто ничего не случилось.

Будто противостояния между магией и наукой для него вообще не существовало.

«А ведь он всегда был именно таким. Сколько бы ни прошло времени, он всё так же наслаждается магией, как чистый ребёнок».

И это было невыносимо ненавистно — и невыносимо завидно.

— Что с тобой, Эуген? Вид у тебя какой-то отсутствующий. Несмотря на твой вид, у тебя же хорошо получалась точная магия управления, верно?

Белый маг спросил это с полнейшей бесчувственностью. Как и всегда, он не задумывался о чувствах других, и потому его слова особенно раздражали. Ученики, преданно следовавшие за своим наставником, только растерянно переглянулись, не зная, что делать.

«Вот именно. Я ведь тоже люблю магию. И в этом я не должен ему уступать».

— Это ещё что значит — «несмотря на твой вид»?! Мы с тобой одного возраста, а от тебя ни достоинства, ни величия во внешности! Если уж ты маг, одеваться надо соответственно! Воздействовать на противника одним своим видом — тоже законная часть магического искусства!

Эуген нарочно повысил голос, словно подбадривая самого себя.

— И вообще, в магии управления я куда сильнее тебя. Покажи свой замысел заклинания. Я его поправлю. Ты ведь наверняка опять накидал всё как попало, так что понять это можешь только ты сам.

И всё же они будут заниматься магией вместе.

Именно так решил про себя тучный маг на борту воздушного корабля.

---

Клоду полюбилось место под названием палуба. Расположенная в верхней части воздушного корабля, она открывала панорамный вид на окружающее пространство, а внизу под ней бесконечно тянулись облака.

Остальные почти не выходили на палубу. Воздушный корабль был устойчивым средством передвижения, но сильный ветер всё же мог нарушить равновесие. На палубе при таком раскладе всегда оставался страх сорваться вниз. Благодаря этому Клод мог в одиночестве сколько угодно любоваться видом.

Однако сам Клод не замечал за собой одной вещи: он бессознательно избегал людей, знавших, что он оборотень. Причиной был опыт, тянувшийся с детства: стоило окружающим узнать его природу, как его тут же начинали сторониться. Даже если он запирался в своей каюте, всё равно мог услышать, как о нём шепчутся в коридоре. Для Клода это было настоящим ужасом. Поэтому палуба, где никого не было, а шум ветра заглушал звуки изнутри корабля, стала для него идеальным местом.

Но вот дверь на палубу, которой почти всегда пользовался только Клод, со скрипом отворилась.

— Вор, значит, ты здесь.

Появился Зигфрид. С ним пришли двое гвардейцев из Императорской гвардии в качестве сопровождения. По одному их виду Клод понял, что это умелые рыцари. Более того, один из них смотрел на него с откровенной враждебностью. Судя по всему, парень был горячий.

«Ну разумеется, вору они рады не будут», — с горькой усмешкой подумал Клод.

Не замечая настроя своих сопровождающих, Зигфрид прошёл к самой середине палубы. Между ним и Клодом, прислонившимся к перилам у края, ещё оставалось расстояние. Но император заговорил уже оттуда.

— Тебе не страшно? Это ведь место, откуда можно сорваться вниз, если подует ветер.

— Ха, как трусливо для Его Императорского Величества, который собрался править миром. Если есть что сказать — подойди сюда. Или боишься?

На издёвку Клода у гвардейцев вспыхнуло убийственное намерение, но Зигфрид остался невозмутим. Подняв одну руку, он велел им вернуться внутрь корабля.

— Боюсь. И не только этого места. Я боюсь всего. Рождённый без рук и ног, я — самое хрупкое существо на свете. Я не смог бы одолеть даже щенка.

— Хм. Ну уж, родившись в императорской семье, ты и без того вытащил счастливый билет. Даже без рук и ног у тебя есть эти удобные железные конечности, разве нет? Благословенная жизнь.

— Тогда, может, мне отрубить тебе руки и отдать взамен эти механические? Я славлюсь своей щедростью. Причём бесплатно.

Когда Зигфрид протянул к нему правую руку, Клод невольно опешил. Какими бы удобными они ни были, металл никогда не заменит живое тело. Это была неприятная истина.

— Вор, это ты боишься.

— …Чего?

— Людей. Ты боишься людей, не так ли? Потому что ты оборотень, и тебе всю жизнь причиняла страдания человеческая злоба. Потому ты и сторонишься людей, держишь их на расстоянии.

— Да что ты вообще знаешь? Не говори так, будто всё понимаешь!

Лицо Клода исказилось дикой гримасой, словно наружу проступила его волчья сущность.

— Понимаю? Для человека с такой грубой рожей ты, оказывается, страшный романтик, вор. Люди не способны по-настоящему понимать друг друга. Так что и я тебя не понимаю. Но…

На губах Зигфрида мелькнула короткая улыбка.

— Я всю жизнь сталкивался со злобой. С самого рождения. Отец и мать презирали меня. Все вокруг обращались со мной как не с человеком. У меня не было рук и ног, а значит, не было ни возможности защититься от этой злобы, ни возможности убежать от неё. Будь у меня руки — я бы мог заткнуть уши. Будь у меня ноги — я бы убежал. Вор, ты можешь понять меня?

Клод онемел. Он легко мог представить себе, как Зигфрид с самого детства жил под градом чужой ненависти. Что за ад это был? И почему стоящий перед ним человек, пройдя через всё это, не стал раболепным и жалким, а сохранил достоинство?

— …Ты прав, я не могу легкомысленно сказать, что понимаю. Но людей я не боюсь. Хотя, в знак уважения к Его Императорскому Величеству, в этот раз я так и быть спущу это на тормозах.

С лёгким смешком Клод выдохнул, и выражение его лица немного прояснилось.

— Так чего ты вообще от меня хочешь? Не ради же состязания в несчастных судьбах ты сюда пришёл?

— Разумеется, нет, вор. Видишь ли, я пришёл с тобой посоветоваться.

— Посоветоваться? Император — со мной?

— Именно. Меня жестоко предали те, кого я считал друзьями. Да, в наших отношениях всегда были настороженность и взаимные прощупывания, но Гарнетс и Чёрный рыцарь всё равно были людьми, которых я мог назвать друзьями. Однако о таком не скажешь при других подчинённых. Вот я и размышлял, какими словами встретить их, когда мы увидимся снова. Желательно такими, чтобы уколоть их как следует и хоть немного смыть это унижение. Но они наверняка примерно представляют, что именно я могу сказать. Вот тут и нужен ты, Клод. Ты вор, а значит, наверняка знаешь какие-нибудь простонародные ругательства, до которых ни я, ни Гарнетс сами не додумались бы.

На словах Зигфрида Клод криво усмехнулся.

— Понятно. Ну да, по такой части ты точно обратился куда надо. Глаз у тебя неплохой, признаю… Как насчёт такого? Не знаю уж, что это за Замок Ханаан, но те руины Гарнетсу нужны были до зарезу. Когда мы разнесём их вдребезги, скажем вот что: «Так вам и надо!» Простенько, но такие слова как раз и цепляют лучше всего.

О Замке Ханаан Клод и остальные уже слышали от Зигфрида. Они знали, что в нём может скрываться сила, способная повлиять на весь мир. Эмма скрывала это, но им было, по большому счёту, всё равно. Это была вещь, до которой им не было никакого дела.

— «Так вам и надо»? Что это значит?

— Так говорят, когда издеваются над чужим провалом. Давай, попробуй произнести. На душе сразу полегчает.

— Хм, «так вам и надо»… неплохо.

Зигфрид слегка улыбнулся.

Даже после ухода императора Клод остался на палубе. У него было лёгкое предчувствие —

будто кто-то ещё должен прийти.

И действительно, дверь на палубу снова открылась.

— Прости, что заставил ждать.

Это оказался тот самый молодой гвардеец, который до этого смотрел на Клода волком.

— Что, уже закончил охранять императора?

Клод бросил это небрежно.

— Просто время смены караула подошло. Никаких проблем.

— Ясно. Так чего тебе от меня надо?

— Если без обиняков — ты мне не нравишься. Твоя фамильярность с Его Величеством. Твоё бесконечное неуважение. И то, что ты оборотень.

Клод невольно пожал плечами. Когда с тобой говорят настолько прямо, это даже освежает.

— У Его Величества великодушное сердце, и он меня прощает. Может, тебе стоило бы поучиться у него, подчинённый?

— У Его Величества поистине широкий размах души. Но я всего лишь обычный человек. Я не умею так легко всё спускать.

Сказав это, гвардеец обнажил меч.

— Муракумо — прославленный рыцарь, Юри — гениальный маг, о котором знают повсюду. Так что я ещё могу понять, почему Его Величество решил взять их к себе. Но ты — всего лишь вор. И вдобавок твоя истинная природа — грязный оборотень. Кто вообще способен тебе доверять?

— А я и не просил никого мне доверять.

Клод начал менять своё тело, принимая облик оборотня. Парень вёл себя заносчиво, но в нём чувствовалась сила. К тому же перед схваткой с [Чёрными рыцарями] Клод хотел заново привыкнуть к движениям в волчьем облике.

— Значит, показываешь истинную натуру, волчара. Отлично. Тогда я иду.

В следующий миг на него вихрем налетел острый удар. Это была образцовая техника меча, где шаг вперёд и сам взмах сливались в одно целое. Клод не зевал, но всё равно в спешке отпрыгнул назад, уклоняясь.

«А он хорош!»

Не давая ему передышки, следом обрушились второй и третий удары.

До Муракумо ему было далеко, но в его мече кипела сила юности. Под натиском односторонней атаки Клод, перемещаясь по палубе так, будто летел, всё же сумел восстановить стойку.

Тогда он оскалил клыки, вытянул когти и глухо зарычал, угрожая врагу.

Но гвардеец не выказал ни капли страха.

— Думаешь, этого достаточно, чтобы меня запугать? Я знаю, на что способны такие, как вы. Мой отец когда-то участвовал в охоте на оборотней. И от ваших лап погибло немало рыцарей. Из-за вас, паршивые псы.

Эта провокация вывела Клода из себя, и он рванул вперёд.

— Не зли меня! Это вы, ублюдки, первыми напали на нас!

Именно такой ярости оборотня рыцарь и ждал. Он собирался спровоцировать Клода на прямой выпад, а затем перерубить его на встречном движении.

Но эта скорость превзошла его ожидания.

Правый коготь он ещё успел отбить мечом, левый — отвести в сторону. Но в тот же миг волчья голова ввинтилась вперёд, и страшные клыки метнулись к его горлу. Он едва успел вывернуться всем телом, уходя от укуса, но прямо у самого уха раздался жуткий лязг сомкнувшихся клыков, от которого по спине пробежал холод.

Не выдержав, он пнул оборотня в живот, насильно отбрасывая его назад и разрывая дистанцию, а затем сам снова пошёл в атаку. Клод мгновенно ответил. Меч и когти столкнулись, и в воздухе подряд раздалось несколько сухих ударов.

Какое-то время бой шёл на равных, но постепенно перевес начал склоняться в пользу Клода. Начала сказываться разница в выносливости между человеком и оборотнем. Движения гвардейца понемногу теряли прежнюю резкость. И всё же отступать он не собирался. Глубоко нахмурившись, стиснув зубы, он упрямо держался до конца.

— Упрямый дурак!

Клод отбил меч правым когтем, сжал левую руку в кулак и врезал гвардейцу, отправляя его в полёт.

Тупой удар отозвался в телах обоих, и гвардеец тяжело рухнул на деревянные доски палубы.

— …Почему ты не использовал когти?

Лёжа на месте и даже не пытаясь подняться, гвардеец глухо выдавил эти слова.

— Какой смысл калечить способного союзника ещё до боя с Гарнетсом? Если тебе так хочется, чтобы тебя полоснули когтями, я сойдусь с тобой ещё раз после того, как всё закончится. Тогда уж получишь и когти, и клыки сколько душе угодно.

Клод вернул себе человеческий облик.

— И зачем ты вообще полез со мной драться? Для чего-то серьёзного в тебе было слишком мало жажды убийства.

Пусть слова его были резкими, но в самом мече не было той злобы, о которой он говорил.

Это тоже было одной из причин, почему Клод не стал рвать его когтями.

— …Мой отец тоже погиб во время охоты на оборотней. Погиб, когда вы дали отпор.

Слова гвардейца заставили лицо Клода исказиться.

— Сразу скажу: я не виню в этом тебя. Но мой отец покрыл себя бесчестьем. И безнадёжно. Поначалу его называли «рыцарем, храбро сражавшимся с оборотнями». По крайней мере, некоторое время после похорон. Но потом за его спиной всё чаще стали шептаться: «рыцарь, который не справился даже с какими-то оборотнями». В детстве меня этим постоянно дразнили. Дети ведь не знают пощады. А ещё там смешивались зависть и злоба к рыцарям. То, что рыцарь — один из якобы избранных — проиграл и погиб, оказалось слишком удобной мишенью для насмешек.

— Паскудная история.

Клод выплюнул эти слова, словно сплюнул на землю.

— Да. Паскудная.

Гвардеец слабо улыбнулся.

— Когда я думал о том, что отец сражался и погиб ради таких людей, меня просто выворачивало от злости. Ему приказали: «Оборотни — это демоны, их нужно истребить», — и он умер, исполняя этот приказ. Позор того, что моего отца убил оборотень, преследовал меня повсюду. Сколько бы я ни оттачивал своё мастерство, мне всё равно вновь и вновь тыкали в лицо этим фактом. И тогда именно люди начали казаться мне куда более демоническими. Поэтому я всегда хотел однажды победить оборотня, чтобы смыть позор с имени отца… или…

Гвардеец, которому наконец удалось сесть, слегка покачал головой.

— Я хотел по-настоящему понять, что «оборотни сильны». Что проиграть им — не позор. Сражаясь с тобой, я понял это совершенно ясно. Так что, если кто-нибудь станет дурно говорить о тебе, я ему морду набью и поставлю на место. Скажу: «Этот парень силён. По крайней мере, сильнее тебя». Ну а смогу ли я тебе доверять — это уже отдельный вопрос.

Клод невольно криво усмехнулся.

— Я вор. Пока у Империи есть деньги, я буду работать.

— Хотелось бы верить. Но это правда…

Гвардеец наконец поднялся на ноги и посмотрел Клоду прямо в глаза.

— Если с нами что-нибудь случится, пожалуйста, защитите Его Величество… Зигфрида-сама. Он повысил меня, не обратив внимания на слухи. Он не придаёт значения всей этой мелкой чепухе, которой живёт общество, и наверняка построит замечательную страну. Это человек, которого стоит защищать.

— По договору мы должны разобраться с [Чёрными рыцарями]. Защита императора туда не входит. Но…

Клод обнажил зубы в усмешке.

— Если заказчик сдохнет, я останусь без оплаты. Для вора работать бесплатно — дурной тон. Так что присмотрю за ним по мере сил.

Услышав это, гвардеец удовлетворённо кивнул.

После этого Клод уже ходил по воздушному кораблю, не обращая внимания на чужие взгляды.