Воспоминание 2

Мы, оборотни, которых легенды считали свирепыми чудовищами, и впрямь стали теми самыми оборотнями, какими нас воображали. И начали мстить людям.

Под покровом ночи мы нападали на тех, кто нас преследовал, а иногда, смешиваясь с людьми, нарочно сеяли смятение.

Подозрение рождало новые подозрения, и люди начали казнить других людей из-за пустячных сомнений вроде: «А не оборотень ли он?» Это зрелище приносило нам мрачное удовлетворение — и вместе с тем мир становился невыносимо уродливым.

Если бы они только доверяли друг другу, ничего этого не случилось бы. Если бы не подозревали нас, им не пришлось бы убивать друг друга. Совсем недавно мы жили рядом, сосуществовали и процветали вместе — почему же всё дошло до такого? Неужели быть оборотнем — такой уж тяжкий грех? Мы, конечно, не были святыми и благородными господами. Но и люди тоже нет. Мы были одинаковыми. Одинаковыми.

Люди называли нас отвратительными чудовищами. Но разве то, как вы, люди, убиваете оборотней — убиваете других людей, — не столь же отвратительно? Если уж собираетесь называть нас уродами, может, вам самим стоило бы хотя бы попытаться быть прекрасными? Разве не вы — настоящие чудовища?

Похоже, наша месть шла успешно, но конец пришёл внезапно.

Один из наших сородичей был разоблачён как оборотень, схвачен и подвергнут пыткам — и выдал им всё о нас остальных.

Получив в награду милосердную лёгкую смерть.

Моих сородичей начали одного за другим загонять и убивать.

Я, по случайности находившийся тогда вне города, сумел сбежать первым, но даже так за мной неотступно гнались. Мне хотелось уйти куда-нибудь ещё. В другой мир — не в этот уродливый, омерзительный мир.

Но такого места нет. Даже загробный мир, наверное, мало чем отличается.

По крайней мере, людей там наверняка больше, чем оборотней.

— Вот бы для каждой расы был приготовлен свой отдельный загробный мир…

Думая о таком, я продолжал бежать. Моих сородичей больше не осталось. Я бы и сам не возражал умереть, но, как назло, моё крепкое тело оборотня не позволяло мне так просто сдохнуть.

В отчаянии я решил: «Перед смертью убью как можно больше людей».

Я устраивал засады на рыцарей и магов, которые упрямо гнались за мной, и одного за другим отправлял их на тот свет.

Умирая, они проклинали меня:

— Демон!

И чем чаще я это слышал, тем холоднее становилась моя кровь. Не то чтобы я сам хотел жить вот так. Меня ведь тоже должны были с радостью встретить при рождении, у меня должны были быть семья, друзья, и я должен был жить так же, как люди. Это вы, люди, однажды сами превратили меня в демона!

С этим криком я дрался, дрался и дрался, пока наконец не рухнул.

До самого конца люди так и не попытались понять. У них с самого начала не было ни малейшего намерения слушать.

Покрытый ранами, уже не в силах даже вернуться в человеческий облик, я рухнул в лесу, оставаясь волком.

Это было под большим, величественным деревом.

Умереть вот так и стать для него удобрением — не такая уж плохая участь.

Но, несмотря на то что я уже спокойно принял смерть, туда пришёл человек.

Маленькая девочка с рыжевато-каштановыми волосами и зелёными глазами.

В руке она держала корзинку, значит, вероятно, собирала лекарственные травы.

Я уже знал, что будет дальше. Девочка закричит и убежит, а потом приведёт толпу взрослых.

Тогда меня окружат, будут мучить, убьют и снимут с меня шкуру.

Моя шкура особенно дорого стоила бы. Всё-таки она была моей гордостью — серебристая, сияющая.

До чего же скверная удача.

Но девочка не закричала — наоборот, подошла ближе.

Не то чтобы она меня не заметила. Мы совершенно ясно встретились взглядами.

— Больно?

— Сама видишь.

Всё моё тело было в крови и ранах. Конечно, было больно.

— Тогда я намажу лекарством.

Девочка достала из кармана маленькую цилиндрическую керамическую баночку. Наверное, там была заживляющая мазь.

— …Послушай, кем я тебе кажусь?

Я задал ненужный вопрос. Мог бы задушить её, когда она подошла, но у меня не поднималась рука на того, кто не питал ко мне зла.

— Волк-саном.

Ответ девочки был прост.

— Родители тебя как следует не учили, что делать, если встретишь волка… то есть оборотня?

Почему-то я беспокоился за эту девочку.

— Мама говорила, что давно-давно тоже однажды помогла волку-сану. Она сказала, что бояться нечего.

— Это… необычная у тебя мама. Неужели ты меня не боишься?

Девочка кивнула. Но это была ложь. Не может быть, чтобы ей не было страшно. Потому что у неё дрожали и руки, и ноги.

— Не нужно себя заставлять. Никто не станет тебя винить, если ты не захочешь быть доброй к волку.

Я снова сказал что-то лишнее.

Но девочка покачала головой.

— Я хочу стать хорошим человеком, как мама.

Сказав это, она дрожащими руками начала осторожно наносить лекарство на мои раны.

…Ах, до чего же скверная удача. Я хотел стать настоящим демоном и умереть, ненавидя людей.

Я не хотел видеть в людях надежду.

Клод медленно открыл глаза.

Боли в теле почти не осталось. Когда он небрежно сдёрнул одну из повязок, обмотанных вокруг тела, оказалось, что рана, которая должна была быть под ней, исчезла без следа.

— …Не зря же меня называют чудовищем.

Клод саркастически скривился.

Он снял все повязки, скатал их и отбросил в сторону, после чего надел приготовленную кожаную одежду.

Открыв дверь комнаты и спустившись вниз, он застал Муракумо и Юри как раз заканчивающими есть хлеб за завтраком.

— Уже оправился? Впечатляет, как всегда.

Глаза Муракумо расширились. Юри один раз взглянул на Клода, а затем тут же снова уставился в лежавший рядом с хлебом гримуар. Видимо, хлеб был не слишком вкусным. У этого мага была дурная привычка читать гримуары за едой, когда его не устраивала пища.

С тех пор как Эмма начала готовить, эта привычка почти не проявлялась.

— Ещё бы. Разве вор может спокойно валяться после того, как у него обратно отобрали сокровище?

Бесстрашно улыбнувшись, Клод сунул в рот один из лежавших на столе кусков хлеба.

Он был жёстким и безвкусным. Клод тут же налил себе воды в кружку и силой протолкнул хлеб в желудок.

Следом он закинул в рот сыр и откусил немного копчёного мяса.

Удовлетворившись вкусом, вполне соответствовавшим его виду, Клод прямо из бутылки принялся пить.

— Ну и пьёшь же ты, Клод. У тебя раны не разойдутся?

Не обращая внимания на обеспокоенные слова Муракумо, он продолжал есть и пить, а затем с преувеличенным звуком выпустил воздух из желудка.

— Ну что, выяснили, где Эмма?

— Ничего не изменилось. Раз движения нет, значит, она по-прежнему в имперской столице.

Коротко ответил Юри, не отрывая взгляда от гримуара.

— Тогда я иду её возвращать.

Заявил Клод.

— Ты в своём уме? Это же оплот Империи! Как ни посмотри, это безрассудство.

Муракумо подозревал, что их главарь, только что вставший с постели, сейчас просто не способен трезво рассуждать.

— Это даже не безрассудство, а попросту невозможно. Император держит всё под полным контролем. В имперской столице, у него под ногами, нет ни единой лазейки. Она даже блокирует мою магию. Даже если бы нам удалось пробраться внутрь, нас бы тут же обнаружили и убили.

Редко когда этот гениальный маг, само воплощение высокомерия, отзывался о ком-то с похвалой. И вот сейчас даже Юри признавал силу императора Империи. И в самом деле, тот император был известен как человек, переполненный талантами.

— Да я просто пойду, тихонько её вытащу и вернусь. Пустяки. Или вы двое струсили?

Клод говорил так, будто нарочно их поддевал, но и Муракумо, и Юри лишь покачали головами.

— Вам стоит ещё немного подождать.

Безо всякого предупреждения дверь дома открылась. Клод и Муракумо напряглись, но вошедшей оказалась Лакш, хозяйка дома. На лице Муракумо мелькнуло досадливое выражение — он не почувствовал её присутствия. Видимо, она уже какое-то время подслушивала их разговор у самой двери.

— На этот раз, похоже, Гарнетс зашёл слишком далеко, и, кажется, даже император на него зол. Из враждебной Гарнетсу фракции информация течёт рекой. Даже если не спешить, скоро всё равно что-нибудь сдвинется.

У Лакш были и базы в имперской столице, и клиенты среди имперской знати, так что получить приличные сведения она вполне могла.

Синеволосая торговка сделала руками плавное движение, будто плыла, словно стараясь унять нетерпение Клода.