Новая битва при Атропатене
Фарсанг — мера длины, равная примерно пяти километрам.
Аши — парсианская богиня судьбы и удачи.
Иалдабаоф — божество лузитанской религии.
В ходе этого ожесточенного сражения Дариун сломал четыре копья и полностью износил два боевых топора. Невозможно было сосчитать, сколько лузитанских воинов, именитых и безвестных, он отправил на суд их бога Иалдабаофа. С самого начала он находился в гуще битвы, и казалось, останется там до самого конца.
Вихрь кровопролития и разрушения стремительно перемещался и теперь вплотную приблизился к главной ставке Гискара. Вслед за лузитанскими солдатами, которые в панике бежали под натиском врага, в штаб ворвался черный рыцарь во главе парсианских воинов.
— Где главнокомандующий лузитанской армии?!
Его черные доспехи были покрыты пятнами крови врагов. Гискар содрогнулся. Перед ним был тот самый черный рыцарь, который прошлой осенью в битве при Атропатене в одиночку прорвался сквозь ряды лузитанских войск. Гискар и сам был неплохим мечником, но понимал, что против такого противника у него нет ни шанса.
— Сразите его!
Гаркнул он стоявшим по обе стороны воинам, но в тот же миг два рыцаря перед его глазами отлетели назад в облаке кровавых брызг. С фланга донесся предсмертный вопль, и еще двое рухнули на землю. Пока всё внимание было приковано к угрозе впереди, совсем рядом появился другой, не менее опасный враг. Это был Гив.
— Ваше Высочество брат короля, спасайтесь!
Закричал Монферрат. Отправив своих людей на перехват черного парсианца, он сам попытался атаковать Гива. Но быстрее него на Гива с ревом бросился молодой лузитанский рыцарь.
— Прочь с дороги, мешаешь!
С этим выкриком Гив взмахом длинного меча снес первого всадника. Однако тот решил помешать ему ценой собственной жизни. Даже будучи смертельно раненным, он вцепился в меч Гива обеими руками и стащил его за собой с коня. Меч был вырван из рук Гива. Когда рыцарь, обняв землю, испустил дух, отобранный клинок остался торчать в земле.
Гив не стал спешиваться. Сделай он это — и лузитанские мечи изрубили бы его на месте.
«Странствующий музыкант» свесился из седла. Его тело приняло положение почти параллельно земле. Сохраняя безупречное равновесие между мчащимся конем и собственным весом, Гив вытянул руку и подхватил рукоять торчавшего в земле меча.
В этот миг на него обрушился удар Монферрата. Напор был страшен. Гив, не успевший крепко обхватить рукоять, едва не лишился оружия. В мгновение ока он вынул одну ногу из стремени и пнул коня лузитанца в бок. Лошадь взбрыкнула, и второй удар Монферрата рассек лишь воздух.
Оба воина восстановили положение и впились друг в друга взглядами.
— О бог Иалдабаоф!
— Прекрасная богиня Аши, храни меня!
Два меча столкнулись, высекая снопы синих искр. Клинки разошлись, и Монферрат снова пошел в атаку. Гив нанес ответный удар. Звон стали следовал за звоном, и прежде чем затихло эхо, Гив нанес решающий выпад.
Острие меча скользнуло по шее Монферрата. Раздался резкий звук, похожий на свист флейты, и в воздухе расцвела кровавая радуга. Военачальник, которого называли самым благородным рыцарем Лузитании, возможно, в миг смерти увидел улыбку ангела. Его выбросило из седла на землю, и пока он лежал в крови и песке, на его лице застыло умиротворение, непонятное иноверцам.
Покончив с сильным врагом, Гив выдохнул. Он сразил человека, которого можно было назвать вторым лицом во всей лузитанской армии, и совершил тем самым великий подвиг.
— Генерал Монферрат убит!
Траурная весть разнеслась по лузитанскому войску, окончательно сломив волю тех, кто еще продолжал сопротивляться. Дурные вести для лузитанцев шли чередой. Разумеется, для парсианской армии это были вести благие.
Фарангис выстрелом из лука выбила из седла герцога Бонорио, родственника лузитанской королевской семьи. Заравант в рукопашной схватке одолел рыцаря-великана по имени барон Гонзага и взял его голову. Брат Гонзаги, рыцарь Фора, пал от руки Дариуна. Сфорца также погиб в бою с Дариуном. Браманте был сражен Мерлейном. Почти все знаменитые герои, выжившие в боях с королем Андрагорасом, нашли свою смерть на полях Атропатены, оставив там обезглавленные тела. Спустя десять месяцев скорбь, которую когда-то познала армия Парса, стала скорбью армии Лузитании.
Один из лузитанских рыцарей громко закричал. Произошло это перед грудой кожаных и холщовых мешков, в которых были спрятаны сокровища, награбленные в королевском дворце Парса.
— Всё кончено! Глупо рисковать жизнью ради чужого добра! Я сам по себе!
Раздался крик ужаса. Один из рыцарей внезапно выхватил тяжелый меч и срубил товарища, стоявшего рядом. Кровь брызнула на холщовые мешки.
— Что ты творишь, Гертмар?!
На возгласы изумления и обвинения соратников рыцарь, которого звали Гертмар, ответил дерзким смехом.
— Пфе, разве не ясно? Я собираюсь прибрать сокровища Парса к своим рукам!
Рыцари пришли в ярость от этих слов, в которых не было страха ни перед богом, ни перед господином.
— Ты! Неужели ты смеешь называть себя почетным рыцарем Лузитании?! Мы получили приказ Его Высочества брата короля охранять эти сокровища от язычников до конца! А ты поддался жадности и хочешь забрать их себе? Знай же честь!
— Честь? Никогда не видел такой штуки. Расскажи мне лучше, какого она цвета.
— Безумец!..
Рыцарь, яростно бросившийся в атаку, погиб от меча Гертмара после первого же обмена ударами. Среди тех, кому поручили охрану сокровищ, Гертмар определенно был самым сильным.
Перед лицом своих дрогнувших товарищей Гертмар горделиво расхохотался, но внезапно его лицо застыло. Без единого звука он вылетел из седла — в его шею вонзилась стрела. Рыцари замерли и проследили взглядом за траекторией полета. На высоком выступе скалы верхом на коне стоял парсианский воин. Поперек его седла лежал лук. Это был «странствующий поэт» Гив.
— К-кто ты такой?!
Вопрос был задан на лузитанском, но поскольку подобные вопросы в таких ситуациях понятны на любом языке, Гив ответил без колебаний:
— Я — наглец, который легко прощает выгоду себе, но едва завидев, как наживаются другие, сразу хочет заговорить о справедливости.
Половина лузитанцев понимала парсианский. Его издевательский тон привел их в бешенство.
— Разве тебе не страшен гнев божий? Или ваш бог — покровитель воров и братоубийц?
Слова Гива подлили масла в огонь ярости лузитанских солдат. Они окружили дерзкого парсианца лесом обнаженных мечей, но в его темно-синих глазах сверкнула насмешка.
— А вам не всё равно? Ваши ушлые дружки уже уносят сокровища. Вы расстанетесь с жизнью, а они получат богатство. Не находите это чуточку несправедливым?
Язвительные слова Гива попали в цель. Рыцари переглянулись, не зная, как поступить. Это замешательство длилось лишь пару мгновений, но Гив резко свистнул, приложив пальцы к губам, и по всему скалистому склону раздался звон доспехов и топот копыт — показались сотни парсианских всадников.
— Ну же, бегите! Не убежите — убьют!
— подначивал их Гив. Это была хитрая уловка, но она окончательно сломила боевой дух лузитанских рыцарей. Они развернули коней и бросились врассыпную, обгоняя друг друга. Несколько стрел пролетели над их головами, но это не было настоящей атакой.
Вокруг сокровищ не осталось ни души. Гив изящно спустился со скал и остановил коня перед грудой добычи. Концом лука он легонько ткнул в кожаный мешок, набитый драгоценными камнями.
— Эх, какая жалость, мои карманы слишком малы. В них не найдется места для всех этих богатств.
Гив рассмеялся. Он любил богатство, но оно никогда не могло ослепить его. Как бы ни смотрели на него другие, Гив считал себя поэтом. А сами по себе сокровища никогда не станут поэзией. Поэтому они не были для него высшей ценностью.
Во второй битве при Атропатене Гив сразил прославленного лузитанского полководца Монферрата и предотвратил разграбление сокровищ парсианского королевского дома мародерами. Со временем он сам станет важным героем поэм, вдохновляющим будущих поэтов.
Среди хаоса и поражения Гискар, преследуемый Дариуном, бежал из своей ставки. Он остановился, лишь когда отступил на полфарсанга (около двух с половиной километров), но рядом с ним осталось едва ли сто всадников. В довершение всего ему донесли, что награбленные сокровища были отбиты парсианской армией.
Знай Гискар, что общие силы врага не достигают и тридцати тысяч, у него нашлось бы множество способов переломить ситуацию. Если бы он успел полностью реорганизовать армию, превратив ее в немногочисленную, но элитную силу, он мог бы сражаться иначе. Но он не успел сделать ни того, ни другого. Эта битва оставляла горький вкус сожаления.
Впрочем, это было не совсем так. Даже к этому моменту Гискар так и не знал точной численности войск противника. Поэтому и сожалеть было не о чем. Нарсас с величайшей осторожностью и поистине ювелирным мастерством сделал всё, чтобы Гискар так и не догадался об истинных силах парсианской армии.
— Ваше Высочество брат короля, всё кончено. Полагаю, вам следует готовиться к побегу,
— дрожащим голосом произнес Оргас, придворный писец. Он был полезен в работе с документами, но в такой ситуации на него нельзя было положиться. Он был облачен в доспехи, но завязки на них были уже наполовину распущены. Он подготовился к тому, чтобы бежать в любой момент.
— Потерпеть такое позорное поражение... Неужели я настолько бездарен?
Это был болезненный вопрос. Конечно же, это было не так. Тот, кто сумел управлять всей Лузитанией, переправить четырехсоттысячную армию через море без потерь, уничтожить королевство Марьям и захватить половину Парса, не мог быть бездарным.
— Но сейчас я проигрываю. Значит ли это, что даже у моих способностей есть предел?
Гискар горько усмехнулся. Он не стал винить Оргаса за его готовность к бегству. Какая разница, если Оргас рядом — от него проку не больше, чем от самого последнего рядового. «Делай что хочешь, ничтожество», — думал он.
— Даже если лузитанская армия будет уничтожена, я не проиграю. Пока я жив, я обязательно поднимусь снова. Я раздавлю этого Бодена, сделаю королевство Марьям своей базой и вновь заявлю свои права на господство над континентом.
Гискару было всего тридцать шесть. Он был здоров, полон сил и энергии и мог бы еще тридцать лет стоять у руля государственных дел. Пока он жив, выход найдется. И он его найдет. У Гискара была эта уверенность и непоколебимая воля.
И именно эту уверенность и волю в полной мере использовал Нарсас. На протяжении почти года Гискар доказывал, что он человек способный, рациональный и склонный к расчету. И именно поэтому для Нарсаса он стал «понятным» противником.
Нарсас объяснил все эти обстоятельства наследному принцу Арслану. Парсианская армия уже могла позволить себе такую паузу для объяснений. Ставка Арслана постепенно продвигалась вперед и теперь находилась на полфарсанга дальше от начальной позиции. Под ногами громоздились тела погибших, а впереди лузитанские солдаты бежали прочь, подставляя спины парсианским клинкам.
— Не преследуйте тех, кто бежит,
— приказал Арслан, и Нарсас одобрил этот приказ. Раз исход битвы решен, дальнейшая резня была бессмысленна, да и нужды в новых пленных не было.
За время этой смертельной схватки солнце успело склониться к горизонту. Лузитанские солдаты устремились в сторону заката, превратившись в поток побежденных. Проиграв королю Андрагорасу и потерпев поражение от принца Арслана, лузитанская армия, казалось, получила свой смертельный удар.