Отвоевание столицы
Шах — персидский король
Марзбан — командующий десятитысячным войском
1 амаджи — около двухсот пятидесяти метров
После ночного отдыха парсийская армия под командованием короля Андрагораса, насчитывавшая более девяноста тысяч воинов, приблизилась к восточной части столицы Экбатаны. В лучах утреннего солнца городские стены окутывала нежно-фиолетовая дымка. «Благоухающий цветок континента» — так воспевали красоту этой твердыни в рубаи, но у самых стен в ноздри непременно ударил бы запах крови.
— Все четверо ворот наглухо закрыты. А над зубцами стен высоко поднят флаг, на котором, судя по всему, начертано имя Короля-героя Кая Хосрова.
Заинтересованный докладом разведки, марзбан Кишвард направил коня к городским стенам. Одноглазый Кубад последовал за ним. Оба они были людьми отважными и не сомневались, что гарнизон города не решится на вылазку. С расстояния в один амаджи они разглядывали развевающиеся на башнях треугольные знамена.
— Войско принца Хильмеса?
— Похоже на то.
Поднять над крепостью знамя Кая Хосрова и запереть ворота перед армией шаха — на такое воины принца Арслана не пошли бы. Это противоречило бы характеру самого Арслана и вряд ли входило в планы стратега Нарсаса. Стало быть, армия наследного принца, шедшая впереди короля, сейчас находилась где-то в другом месте.
— Ну и ну, похоже, марзбанам придется скрестить мечи друг с другом.
— Что ты имеешь в виду, лорд Кубад?
— В войске принца Хильмеса находится Сам.
— Лорд Сам?!
Кишвард затаил дыхание, а Кубад с безразличным видом перекусил травинку, которую держал в зубах. На стенах черными точками копошились фигурки людей. Защитники явно с подозрением следили за двумя всадниками, так смело приблизившимися к крепости.
— Каковы бы ни были причины, для шаха Сам — предатель. Он наверняка прикажет его убить.
— Лорд Сам слишком ценный человек, чтобы вот так его лишаться.
— Согласен.
Кубад выплюнул травинку и прищурил единственный глаз от яркого утреннего света.
— Но мне кажется, что лорд Сам сам ищет смерти. Со дня падения Экбатаны этот человек ни на миг не задумывался о том, чтобы выжить.
Пока Кишвард молчал, не находя ответа, Кубад погладил свой мощный подбородок и проворчал:
— Я люблю сражения, но терпеть не могу мрачные битвы. На этот раз я лучше вздремну, так что штурм города оставляю на тебя.
Кубад развернул коня, и Кишварду пришлось последовать за ним, возмущенно воскликнув:
— Я и сам не горю желанием биться с лордом Самом. К тому же, лорд Кубад, вы вечно сваливаете на меня все хлопоты только потому, что я младше. Не слишком ли это эгоистично?
— Это я из уважения к тебе. И вообще, разве мне подходят такие понятия, как «труды» и «старания»?
— Дело не в том, подходят они вам или нет.
— Ошибаешься. Каждый должен жить согласно своей натуре. Так что все тяготы я уступаю тебе.
В этот момент со стен полетели редкие стрелы, но они даже не коснулись теней двух прославленных полководцев.
К тому времени как Кубад и Кишвард вернулись в лагерь, их господин, лично возглавлявший всю парсийскую армию, сидел в своем шатре в полном вооружении.
— Мы отвоюем столицу. И у лузитанцев, и у мятежников.
Голос короля Андрагораса эхом разнесся по шатру. Он не разговаривал сам с собой. В полумраке шатра, укрытого от утреннего солнца, находился еще один человек. Без оружия, в прохладном наряде из тонкого шелка и под вуалью. Изящная фигура словно отражала слова короля, окутанная холодным, застывшим молчанием.
— Тахминэ.
Окликнув ее, Андрагорас тоже замолчал. Неясно, осознал ли он в тот миг бессилие слов. Тишину прервал робкий голос слуги снаружи — генералы ждали указаний. Не ответив ему, король вновь обратился к супруге.
— Все решится, когда мы войдем в город. Тахминэ, близится час, когда всем, кто замешан в этом деле, посыплют раны солью. Даже если лузитанские комедианты покинут сцену, занавес в этой пьесе опустится еще не скоро.
— Для меня это не комедия.
С холодом, подобным сухому ветру зимней пустыни, ответила королева Тахминэ. Лицо ее под вуалью оставалось неразличимым. Андрагорас повел широкими плечами, закованными в железо.
— Вот как. А я-то думал, тебе только и остается, что смеяться. Разве ты не говорила, что с гибелью княжества Бадахшан иссяк сам источник твоих слез? Если не можешь плакать, остается только смеяться.
Громко звеня доспехами, Андрагорас поднялся и широким шагом вышел из шатра. На мгновение внутрь ворвалось летнее солнце, высветив на земле яркий белый прямоугольник. Когда полог опустился, внутри вновь воцарился прежний полумрак.
Выйдя наружу, король Андрагорас собрал Кишварда, Кубада, Туса, Исфана и других верных военачальников и снова приказал уничтожить всех мятежников, укрывшихся за стенами Экбатаны.
Так девятое августа 321 года по парсийскому календарю стало для многих людей самым долгим днем в их жизни.