Горячий ветер пахнет кровью
Марзбан — командующий десятитысячным войском
Шахин — с персидского «царский, благородный сокол»
Усмирив пиратов, грабивших южное побережье, наследный принц Арслан установил свою власть над портовым городом Гилан. Огромные богатства Гилана потекли к Арслану. Собранная им армия не насчитывала и тридцати тысяч человек, но запасы военных средств и продовольствия были колоссальными. Ни король Андрагорас, ни лузитанская армия в этом отношении и близко не могли сравниться с Арсланом.
Управлением и охраной этих средств и продовольствия занимался уроженец портового города Гилан — Гразе. Используя водные пути реки Оксас, он переправил в самые верховья и складировал там столько припасов, что их хватило бы для содержания двухсоттысячной армии в течение полугода. К северу оттуда он спешно привел в порядок дороги, расставив в ключевых точках отряды охраны по сотне человек. Сам Гразе во главе трех тысяч солдат разбил лагерь в верховьях Оксаса. Оттуда он по суше обеспечивал снабжение армии Арслана, продвигающейся дальше на север. А если бы потребовалось пополнить запасы людей, золота или еды, он мог связаться с Гиланом по воде. Кроме того, имея под рукой три тысячи солдат, пока не стоило опасаться нападений разбойничьих шаек.
Гразе был не только храбрым воином, обладающим отличными лидерскими качествами. Он также имел недюжинную коммерческую хватку и прекрасно понимал, насколько важны для армии деньги и продовольствие, и как важно их подготовить и доставить на поле боя. Для военного стратега Нарсаса такой человек, как Гразе, был поистине бесценной находкой.
В юности, во время учебы в Королевской академии на занятиях по военному делу, учитель задал вопрос: «Назовите две вещи, необходимые для сражения с врагом». В своем ответе Нарсас написал «деньги и продовольствие», однако правильным ответом учителя были «мудрость и храбрость». Получив за свой ответ неудовлетворительную оценку, Нарсас не только не расстроился, но и высокомерно заявил:
— Я ясно понял, как много в мире глупцов. При таком раскладе совершенно естественно, что я буду побеждать снова и снова. Мудрости и храбрости можно найти сколько угодно, а вот с деньгами и едой так не получится.
В Нарсасе удивительным образом уживались столь холодное чувство реальности и идеализм, подталкивающий его к мыслям об отмене системы голамов (рабов). Его отношение к королю Андрагорасу III было, вероятно, проявлением весьма суровой части этого чувства реальности.
— Все равно Его Величество не оценит искренней преданности. Раз так, лучше проявить лишь умеренную преданность, а в остальном делать то, что выгодно нам самим — это куда разумнее.
Таково было мнение Нарсаса. По его словам, ни преданность, ни милосердие не могут быть односторонними. Хранить верность тому, кто ее не понимает — пустая трата времени. Разумеется, он не подстрекал Арслана столь откровенными речами, но неуклонно вел приготовления к тому, чтобы наследный принц отделился от отца и стал независимым.
Арслану еще не исполнилось и пятнадцати лет. Он был совсем мальчишкой. Но на нем лежала колоссальная ответственность как на наследном принце. Ответственность за настоящее и будущее Парса. После неоднократных обсуждений с военным стратегом Нарсасом, он принял твердое решение.
В любом случае, Экбатана должна быть освобождена от владычества лузитанцев руками парсианцев. Арслан принял решение: отбить Экбатану у врага раньше отца. Если хочешь чего-то достичь, невозможно сделать так, чтобы все тебя восхваляли и радовались. Он уже издал «Указ об отмене рабства», тем самым отвергнув старый социальный строй Парса. А его отец, король Андрагорас, был как раз представителем этих старых сил.
Если Арслан намерен отстаивать идеалы реформ, а король Андрагорас будет этому препятствовать, однажды отцу и сыну суждено столкнуться. И если в тот момент у Арслана будет достаточно сил, чтобы заставить Андрагораса отказаться от применения военной силы, можно будет избежать бессмысленного кровопролития. Для этого нужно копить достижения, собирать войска и наращивать финансовую мощь. Чтобы провести реформы, нужна сила, способная подавить тех, кто им противится. Это было столкновение идеалов и реальности, неизбежное противоречие на пути создания «более лучшей» страны на земле.
Расставшись с Кишвардом, Дариун и Нарсас пустили коней по внешнему краю поля боя, наблюдая за ходом сражения.
— Странно. В действиях лузитанской армии есть нечто необъяснимое.
Дариун склонил голову набок. Будучи по натуре воином, он не мог не заметить странностей в разворачивающейся перед ним картине.
— Их численность подавляюще превосходит нашу, они могли бы действовать иначе. И все же...
— А как бы поступил ты, Дариун?
— Эй-эй, ты просишь меня учить стратега военному делу? Учить тебя стратегии или учить Гива искусству любви — и то, и другое кажется мне верхом дерзости.
Он горько усмехнулся, но, когда вопрос прозвучал снова, Дариун ответил:
— Будь я главнокомандующим лузитанской армии, я бы разделил войска надвое. Разница в численности это вполне позволяет. Я бы поручил командование отдельным отрядом самому доверенному ветерану и приказал бы обойти поле боя по краю, чтобы зайти врагу в тыл.
Одновременно с тем, как обходной отряд атакует врага с тыла, основные силы переходят в полномасштабное наступление, зажимая противника в клещи. До этого момента основным силам достаточно держать глухую оборону, выигрывая время и стараясь не понести потерь. Таково было мнение Дариуна. Нарсас кивнул в знак согласия.
— Действительно, иную тактику и придумать сложно. Имея двойное превосходство в силах, это вполне осуществимо.
Нарсас испытывал те же подозрения, что и его друг.
Так почему же лузитанская армия этого не делает? Более того, они словно выдают свои войска порциями, по десять-двадцать тысяч. Эти разрозненные отряды разбивают один за другим, что является верхом глупости в военном деле. Нарсас не считал главнокомандующего лузитанской армии герцога Гискара бездарностью. Наверняка он что-то задумал.
В ожидании Дариуна и Нарсаса Арслан также наблюдал за сражением обеих армий с холма, и время от времени в недоумении склонял голову набок. Ход битвы казался ему совершенно нелогичным.
— Я слышал, что герцог Гискар — умнейший человек в Лузитании, но, загнанный в угол, он, видимо, уже не выбирает средства?
Когда Арслан пробормотал это, называющий себя «странствующим музыкантом» Гив усмехнулся:
— Если так, то парсианская армия, похоже, справится и без нашего участия.
— В любом случае, оставаться здесь дольше нет смысла. Пора бы нам уходить, Ваше Высочество.
Посоветовала кахина (жрица) Фарангис. Арслан кивнул. На возникшие у него вопросы Нарсас, несомненно, даст ответы в ближайшем будущем.
Вскоре вернулся и Нарсас вместе с Дариуном. Они принесли послание от Кишварда: «Молюсь о военной удаче Вашего Высочества».
— Тогда в столицу!
Сказав это, Арслан поднял левую руку. Тень черного шахина (сокола) спикировала с небес и опустилась ему на руку.
В тот момент свита, сопровождавшая Арслана, состояла из Дариуна, Нарсаса, Гива, Фарангис, Джасвант, Элама, Алфрид и Мерлейна. Впрочем, юноша из племени Зотт был не слишком доволен сложившейся ситуацией. Он собирался утащить свою сестру Алфрид обратно в деревню Зотт, но та прилипла к стратегу наследного принца и не желала отступать, предложив своему ворчливому брату:
— Для начала давай вышвырнем захватчиков из столицы, а потом уже решим, братец. К тому же, похоже, племя Зотт сможет отлично поладить с Его Высочеством.
Алфрид также рассказала брату о том, как они вместе с отрядом принца уничтожили пиратов в Гилане и получили в награду почетное черное знамя. Мерлейн не мог бросить сестру в такой ситуации и вернуться в деревню один. Видимо, ему придется побыть с ними, по крайней мере, до тех пор, пока они не отвоюют столицу.
И после того, как Арслан со своей армией начал продвигаться по югу равнины в сторону столицы, битва все еще продолжалась.
В главном лагере парсианской армии король Андрагорас выглядел недовольным. Он был уверен в победе, но, несмотря на это, его лицо не светлело. Возможно, он подозревал, что продовольствие лузитанцев поджег Арслан, и думал про себя: «Сделал то, о чем не просили».
У Кишварда накопилось к шаху (королю) столько слов, что из них можно было бы сложить целый горный хребет, но он не мог произнести ни слова осуждения или критики. В первую очередь это было связано с воинской кровью, текущей в его жилах, но была и другая причина. Король Андрагорас, попавший в плен к лузитанской армии в битве при Атропатене, более полугода провел закованным в цепи, подвергаясь издевательствам в Димас (подземной тюрьме). Неудивительно, что его характер изменился. Кишвард решил сдерживать свои порывы высказаться хотя бы до тех пор, пока они не отобьют столицу Экбатану у захватчиков.
Что касается другого марзбана (командующего десятитысячным войском), Кубада, то ему было плевать на недовольство шаха (короля). «Стоит ли обращать на это внимание?» — думал он. Со времен поражения при Атропатене лишения терпел не только король. Неизвестно, сколько страданий выпало на долю жителей Экбатаны и провинциальных крестьян из-за лузитанской армии. Всё это произошло потому, что король проиграл врагу при Атропатене, и именно король должен нести за это полную ответственность. Разве не в этом суть короля?
В рядах лузитанской армии возникло волнение, быстро распространившееся словно круги по воде. Казалось, что часть парсианской армии зашла им в тыл, отрезая путь к отступлению в столицу.
Этим отрядом была двадцатипятитысячная армия под предводительством Арслана. Они намеренно демонстрировали свои передвижения, сея панику среди лузитанцев. Это было их посильное содействие королю-отцу.
— Новые силы парсианской армии появились к западу от поля боя! Дорога на Экбатану отрезана!
Этот полный ужаса крик со скоростью выпущенной из лука стрелы охватил всю лузитанскую армию.
До этого момента лузитанская армия, несколько раз находясь на грани разгрома, как-то держалась и отчаянно сражалась. Но страх быть отрезанными сломил их боевой дух. Они опустили мечи и отвели копья. Развернули коней и бросились прочь. Издавая бессвязные крики, они обратились в беспорядочное бегство. Парсианская армия не упустила этого зрелища. Рога протрубили сигнал к преследованию, их звуки накладывались друг на друга. Парсианцы настигали бегущих лузитанцев. Пронзали им спины копьями, разрубали головы мечами, а упавших затаптывали копытами. У парсианцев не было причин проявлять милосердие к лузитанской армии.
Видя, как его солдаты в панике бегут и подвергаются истреблению, Гискар наконец отдал приказ заградотрядам. Генерал Монферрат попытался было заставить его передумать, но брат короля остался непреклонен.
— Мне плевать, расстреливайте тех, кто бежит.
— Ваше Высочество брат короля...
— Бесполезные должны умереть! У нашей армии нет роскоши кормить трусливых ничтожеств. Пусть умрут и облегчат нам бремя!
Бросил Гискар. Ошеломленный Монферрат молча смотрел на него. Ему показалось, что брат короля сошел с ума от невыносимых страданий. Но наблюдения Монферрата были ошибочны. Гискар находился как раз на противоположном полюсе от безумия. Он просчитывал все с холодной и безжалостной расчетливостью.
«Это сражение проиграно. Ничего не поделаешь. Но я не позволю, чтобы поражение привело к гибели. Все только начинается».
Он не произносил этого вслух. Но воля и амбиции Гискара были непоколебимы. Ведь превращение Лузитании, изначально бедной страны на западном краю Континента, в свирепую орду завоевателей было результатом усилий и таланта одного лишь Гискара.
Приказ Гискара был передан. Так поле боя покрылось новой, кровавой пеленой.
Заградотряд под командованием Эрманго обрушил ливень стрел на отступающих союзников. Солдаты и лошади лузитанской армии, пронзаемые собственными стрелами, падали, окропляя землю и воздух кровью.
— Мы свои! Мы свои, не стреляйте!
Ошеломленные солдаты с криками протестовали, но дождь стрел и не думал ослабевать. Эрманго и его заградотряд прекрасно знали, что стреляют по своим, и сколько бы их ни умоляли и ни протестовали, они не собирались прекращать убийство. Напротив, они осыпали их самыми жестокими оскорблениями.
— Если не хотите умирать, возвращайтесь и сражайтесь с язычниками! Трусы! Божий гнев обрушится на ваши головы!
Услышав это, лузитанские солдаты на мгновение застыли в оцепенении. За этим последовало интуитивное понимание, которое мгновенно переросло в отчаянную жажду битвы.
«А-а!» — закричали они, но это было больше похоже на предсмертный вопль, чем на боевой клич. Но так или иначе, лузитанская армия прекратила бегство и повернула назад, чтобы сражаться.
Для парсианской армии это стало полной неожиданностью. Казалось, что лузитанская армия, уже находившаяся на грани полного разгрома, внезапно остановилась и контратаковала с неистовой яростью. Мечи и копья лузитанцев превосходили парсианские, тесня их все дальше. Взмывали брызги крови, летели обломки мечей, раскидывались трупы — началась кровавая свалка, от которой хотелось отвести взгляд. Однако, несмотря на натиск, парсианская армия не сломалась.
— Долго они не протянут.
Уверенно заявил одноглазый Кубад. Он сразу понял, что в этом свирепом контрударе лузитанской армии было нечто крайне неестественное. Кишвард разделял его мнение.
— Лузитанская армия сейчас действует под влиянием сильного зелья, поэтому они временно обезумели. Как только действие пройдет, они не то что сражаться — на ногах стоять не смогут. Нам нужно продержаться совсем немного.
Закаленные в боях генералы абсолютно верно оценили ситуацию. Безумная контратака лузитанцев выдохлась и захлебнулась прежде, чем смогла изменить ход сражения. Задыхающиеся, вставшие как вкопанные лузитанцы попали под новую контратаку парсианцев. И на этот раз ход битвы было уже не остановить.
Командир заградотряда Эрманго был убит. Сидя верхом на коне, гордо выпятив грудь, он с энтузиазмом ждал, чтобы осыпать стрелами своих бегущих товарищей, если они снова дрогнут, как вдруг неизвестно откуда со свистом прилетела стрела и пронзила его под правым ухом, сбросив на землю. На оперении стрелы по-парсиански было написано имя бога Митры, но лузитанцы не умели читать на этом языке. Их глаза едва успели заметить тень всадника, стремительно скрывающегося за далеким холмом.
Лузитанская армия наконец рухнула. Двести тысяч солдат превратились в двести тысяч беглецов, устремившихся на запад. В сторону Экбатаны. Лузитанская армия, начавшая битву лицом к рассвету, теперь бежала навстречу закату.
Заградотряды тоже обратились в бегство. Теперь, ненавидимые даже собственными союзниками, гонимые страхом быть окруженными и растерзанными, они бросали оружие, срывали доспехи и, максимально облегчив свой вес, в панике убегали прочь. Главнокомандующий, герцог Гискар, в какойто момент тоже исчез с поля боя, а генерал Монферрат, отчаянно пытавшийся восстановить порядок, в окружении немногочисленных телохранителей также был вынужден отступить.
Лузитанская армия потерпела сокрушительное поражение, но наполовину они погубили сами себя. В этот день, в бою, продолжавшемся с утра до вечера, потери парсианской армии составили чуть более семи тысяч двухсот человек убитыми, в то время как потери лузитанской армии превысили сорок две тысячи пятьсот. Король Андрагорас, по крайней мере, отомстил за унижение поражения при Атропатене.