Магия домашнего тепла

Сон был липким, тяжёлым, без красок и звуков.

Хандзо провалился в него сразу, как только голова коснулась подушки, и барахтался там, наверное, несколько часов. Ему снилось что-то бесформенное, серое — то ли коридоры без конца, то ли стены, которые двигались, сужая пространство. Он шёл, но не приближался ни к чему. Он искал что-то, но не мог вспомнить, что именно.

А потом — провал. Тишина. Пустота.

И резкий рывок в реальность.

Хандзо открыл глаза и некоторое время просто моргал, глядя в потолок. Взгляд не фокусировался, мысли ворочались медленно, как камни под водой.

В комнате было серо. Он повернул голову к окну — сквозь неплотно задёрнутую штору пробивался тусклый, ровный свет. Без бликов, без теней, без надежды.

«Сколько времени?»

Он нащупал телефон на тумбочке. Экран загорелся, резанув по глазам.

14:03

— Проклятье... — прохрипел он.

Голос сел окончательно. Вместо нормального звука получилось сиплое, скрежещущее нечто, будто кто-то водил наждачной бумагой по стеклу.

Он приподнялся на локтях, и его тут же накрыл новый приступ кашля — глухой, надрывный, сотрясающий всё тело. В груди хрипело, в горле саднило, а из носа потекло так, что пришлось срочно искать салфетку.

— Ненавижу, — прошептал он, сморкаясь в уже использованную салфетку.

В комнате было холодно. Батареи грели еле-еле, и воздух казался влажным, тяжёлым. Хандзо откинул одеяло — пижама насквозь промокла от пота, противно липла к телу.

«Надо вставать. Надо...»

Сил не было. Совсем.

Он сидел на кровати, свесив ноги, и смотрел в пол. Минуту. Две. Потом тяжело вздохнул, шумно высморкался в новую салфетку и, придерживаясь за стены, побрёл в ванную.

По дороге он накинул на плечи одеяло — то самое, в котором спал. Оно было длинным, почти до пят, и тёплым, хотя и влажным от пота. Хандзо запахнулся в него, как в плащ, и в таком виде прошлёпал босыми ногами по холодному полу.

В ванной он долго умывался. Сначала просто брызгал водой в лицо, потом тер щёки, потом стоял, глядя на капли, стекающие по раковине.

Зеркало отражало нечто малоприятное: бледное лицо, слипшиеся волосы, покрасневшие глаза, мешки под ними — будто он не спал неделю, а не несколько часов.

— Ну и ну, — каркнул он своему отражению, высморкался в последний раз и вышел.

На кухне было так же серо, как и в комнате.

Хандзо включил свет — не потому, что было темно, а потому, что хотел прогнать эту бесконечную серость. Лампочка замигала и загорелась, заливая помещение желтоватым, искусственным светом. Стало уютнее. Немного.

Он достал из шкафчика упаковку с лекарствами. Те самые таблетки, которые посоветовала аптекарша — от температуры, от кашля, от насморка. Он высыпал их на ладонь, пересчитал, запил водой, которую налил прямо из-под крана. Сделал пару глотков, поморщился — вода была ледяной и противно холодила горло, которое и так саднило.

Дальше последовал чайный ритуал. Он поставил чайник, насыпал в кружку заварку — больше обычного, чайную ложку с горкой. Мёд нашёл на той же полке, лимон — в холодильнике, чуть засохший на срезе, но ещё годный. Отрезал пару кружков, бросил в кружку. Добавил и мёд, и сахар — пусть будет сладко.

Чайник закипел. Хандзо залил кипяток, подождал минуту, размешал. Пар поднимался белым облаком, щекотал ноздри. Он подул в кружку, отпил маленький глоток. Обжигающе, горько-сладко, с кислинкой.

«Нет лучшего напитка, чем горячий чёрный чай с мёдом и лимоном».

Он уже хотел идти к окну, но понял, что пропустил обед. Вообще не ел. Ни завтрака, ни обеда. Только чай в руках. Желудок отозвался слабой, далёкой тоской — не голодом, а скорее лёгким недоумением: «А где еда?» Но аппетита не было и в помине.

«Не хочется. Вообще. Может, потом».

Он взял кружку, запахнулся плотнее в одеяло и направился к выходу из квартиры.

Коридор общего пользования встретил его прохладой — приятной, свежей, не той липкой духотой, что стояла в комнате. С одной стороны тянулась бесконечная стена с дверями квартир, с другой — бетонное ограждение, за которым открывался вид на город. Серый, мокрый, унылый.

Хандзо подошёл к ограждению, прислонившись локтями. Одеяло накинуто на пижаму, ноги в тапках — дурацкий вид, но здесь никого не было. Жильцы соседних квартир ещё не вернулись со школы, в коридоре стояла тишина, только где-то далеко, за стеной, едва слышно играло радио.

Он сделал глоток чая, и пар смешался с холодным воздухом. Было что-то в этом — стоять на краю, смотреть вниз, дышать. Не думать о болезни, не думать о дне рождения, не думать о том, что снаружи — холодно, а внутри — пусто. Просто быть.

Ветер трепал волосы, холодил щёки. Внизу, далеко-далеко, по мокрому асфальту проезжали машины, их шины шуршали, и этот звук поднимался наверх, разбиваясь о стены.

Хандзо закрыл глаза.

«Этот день рождения обречён быть самым худшим», — подумал он, и в этой мысли не было сожаления. Только констатация факта.

Он сделал ещё глоток. Чай стал чуть прохладнее.

Где-то за его спиной хлопнула дверь — кто-то вышел из квартиры, прошёл мимо, бросив быстрый взгляд на странного парня в пижаме и одеяле, который стоит у ограждения с кружкой чая. Хандзо не обернулся.

Ветер стих совсем. Воздух висел тяжёлый и влажный. Где-то далеко, за домами, проехал грузовик, оставляя за собой шуршащий след. Хандзо не оборачивался. Не хотелось. Не было сил.

И вдруг — шаги.

Гулкие, тяжёлые, уверенные. Кто-то поднимался по бетонным ступеням, не скрываясь, не стараясь идти тише. Слышались голоса — сбивчивые, весёлые, спорящие о чём-то. Мужские.

Хандзо лениво повернул голову в сторону лестничного пролёта. Прошло несколько секунд, и из-за поворота показались знакомые силуэты.

Сначала — голова Оцуки, растрёпанная, с вечно торчащим вихром на макушке. За ним — Фудзивара, который что-то говорил, энергично жестикулируя. Дальше — Такеда, поправляющий очки на ходу. И в самом конце — Казама, возвышающийся над всеми, как скала. В руках он держал объёмистый пакет, из которого выглядывали какие-то свёртки.

Четверо. Все, как на подбор. Живые. Шумные. Настоящие.

Хандзо замер. Кружка застыла в руках. Он даже протёр глаза свободной рукой — мало ли, почудилось? От температуры могло привидеться и не такое.

Но нет. Они не исчезли. Они шли прямо к нему, и с каждым шагом становились всё ближе, всё отчётливее.

Оцука первым заметил Хандзо. Заметил и замер на секунду, а потом его лицо расплылось в привычной, слегка дурашливой улыбке.

— Эй, смотрите! А вот и наш именинник собственной персоной! — он ускорил шаг и почти подбежал к Хандзо. — Ты чего тут делаешь?

— Вышел подышать воздухом, — Хандзо чуть приподнял кружку. — Заодно и пью этот прекрасный напиток.

— Чай? — Фудзивара подошёл следом, засунув руки в карманы куртки. — В твоём состоянии нужно молоко с мёдом, а не чай. Или вообще — тёплое молоко.

— Молоко я не люблю, — буркнул Хандзо.

— А ты попробуй, — парировал Фудзивара. — Вдруг понравится.

— Тебя, случайно, не смущает низкая температура на улице? — вмешался Такеда, подходя ближе и поправляя очки. У него был тот самый тон — спокойный, чуть назидательный, который Хандзо узнал бы из тысячи. — Ты и так болеешь. А стоишь здесь, практически босиком, в одном одеяле.

— Признателен тебе за заботу, — Хандзо зябко передёрнул плечами, стараясь не показывать, что ему действительно холодно. — Но мне тепло.

— Имеются большие сомнения, — Такеда прищурился.

— Тебе в таком наряде тепло? — Фудзивара окинул его насмешливым взглядом. — А что же скажет Масуда, когда она увидит такое?

Хандзо поперхнулся чаем и закашлялся — по-настоящему, надрывно, так, что из глаз брызнули слёзы.

— Масуда? — выдавил он, откашлявшись. — Она тоже здесь?

— Спокойно, — усмехнулся Фудзивара. — Нет её с нами. Пока что.

Хандзо нахмурился, не зная, как интерпретировать это «пока что». Но допытываться не стал.

— Мы тут продуктов взяли, — Казама поднял пакет, и внутри что-то тяжело брякнуло. — Ты, небось, ничего не ел. Приготовим обед, а потом поедим торт.

— Кстати, Хандзо! — спохватился Оцука, хлопнув себя по лбу. — Чуть не забыл! С днём рождения тебя!

Он шагнул вперёд и, не дожидаясь реакции, закинул руку на плечо Хандзо — так, что тот едва не выронил кружку. Его ладонь была тёплой, тяжёлой, и это тепло вдруг показалось Хандзо самым настоящим, самым важным.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— С днём рождения, — кивнул Такеда.

— С днём рождения, брат, — добавил Фудзивара.

— С днём рождения, — как всегда коротко, но весомо, произнёс Казама.

Хандзо посмотрел на них. На эту четвёрку, которая пришла неизвестно зачем, в чужую квартиру, к больному другу, да ещё и с продуктами.

— Спасибо вам большое, — сказал он, чувствуя, как внутри закипает что-то тёплое, мешаясь с горьким послевкусием чая и лекарств. — Но я мог бы сам сходить за...

— Эй-эй, не начинай, — перебил Оцука, убирая руку с плеча и становясь напротив. — Ты на себя глянь. Еле стоишь. Еле дышишь. Мы кто тебе? Правильно, друзья. А друзья на то и друзья, что могут прийти на помощь в любой момент. Ты думал, один будешь тут, больной, праздновать в этой серости? Кто так проводит день рождения? Нужно проводить в кругу близких и друзей!

Хандзо невольно улыбнулся уголком рта — той самой, редкой улыбкой, которая появлялась у него только в самые тёплые моменты.

— Любишь ты, конечно, жить в серости, — подхватил Фудзивара, похлопывая его по плечу. — Но иногда не помешает добавить света в свою жизнь. Поэтому не надо «я сам». Тут есть «мы». Запомни это.

— Полностью поддерживаю высказывания Фудзивары, — улыбнулся Такеда — редкостное зрелище, от которого даже Оцука на секунду замер. — Ты наш друг. А друзья не бросают своих даже в таких... скажем так, не самых весёлых обстоятельствах.

— Поверь, — добавил Казама, встряхивая пакет, — я приготовлю такой суп, что ты мгновенно выздоровишь и будешь как огурчик.

Хандзо переводил взгляд с одного на другого, и внутри него что-то таяло. То, что он держал в узде весь этот долгий, серый, одинокий день. То, что не давал себе почувствовать — чтобы не размякнуть, не разреветься, не показаться слабым.

А они всё ломали. Своими улыбками, своими голосами, своим теплом.

— Вы, походу, явно ожидаете, что я расплачусь от вашей доброты, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Кто? Ты? Плачешь? — Оцука усмехнулся и покачал головой. — Да кто бы поверил!

Хандзо легонько задел его локтем — без злобы, почти по-дружески. Оцука охнул, схватился за бок, изображая смертельную рану, но тут же выпрямился и подмигнул.

— Ладно, хорош стоять, — сказал Фудзивара, потирая руки. — Погнали, а то жрать охота. Весь день в школе макаронами кормили, а мне, между прочим, нормальную еду подавай.

— Ты всегда жрать хочешь, — заметил Оцука.

— Потому что я растущий организм!

— В восемнадцать лет?

— Между прочим, до двадцати пяти растут!

Они двинулись к двери Хандзо, толкаясь и переговариваясь. Оцука уже строил планы, кто что будет делать, Фудзивара с ним спорил, Такеда вставлял свои замечания, а Казама молча шёл сзади, неся тяжёлый пакет.

Хандзо остался стоять у ограждения ещё на пару секунд. Он сделал последний глоток уже почти холодного чая, посмотрел вдаль — на серое небо, на мокрые крыши, на этот город, который сегодня казался ему чужим и недружелюбным. А потом повернулся и пошёл за ними. Он закрыл за собой дверь, и квартира мгновенно наполнилась голосами, топотом, шорохом пакета.

Оцука сразу же начал осматриваться, будто здесь никогда не был, заглядывая во все углы, комментируя каждый сантиметр пространства. Казама, не говоря ни слова, разгружал продукты на кухонном столе — картошка свёртком выкатилась из пакета, морковь упала рядом, зелень торчала из целлофанового кулька. Фудзивара помогал, складывая овощи в раковину и проверяя, есть ли в холодильнике место. А Такеда, не дожидаясь приглашения, уселся на диван в гостиной и с видом профессора, читающего лекцию, поправил очки.

— Эй, Хандзо, — окликнул Оцука, выглядывая из-за угла коридора. — Напомни-ка, когда мы в последний раз были у тебя в гостях?

Хандзо задумался на секунду. Воспоминание пришло не сразу — оно было каким-то смазанным, словно старая фотография.

— В прошлом году, в этот же день, — ответил он.

— Точно! — Оцука хлопнул себя по лбу. — Да... помнится, мы только начинали дружить. А ты до жути был таким интровертом... не то, что сейчас. Только дома и торчал после школы. Никуда не хотелось. Разве что только к нам приходил на наши дни рождения.

— Если бы не заболел, могли бы куда-нибудь пойти, — заметил Хандзо.

— Да куда пойдёшь в такую погоду? — Оцука махнул рукой в сторону окна, за которым всё так же моросило. — Ничего праздничного в этой атмосфере нет. Главное — что мы вместе будем. Это уже праздник.

Хандзо кивнул, и что-то внутри него согласно зашевелилось.

— Эй, хорош болтать! — крикнул Фудзивара с кухни, помешивая что-то в кастрюле. — Лучше давай помогай!

Оцука вздохнул — протяжно, по-стариковски — и направился к раковине.

— М-м-м, — промычал он неопределённо.

Хандзо ушёл в комнату, переоделся в домашние штаны и мягкую толстовку, в которой обычно сидел за ноутбуком по вечерам. Вернулся на кухню уже в более подобающем виде, чем в пижаме и накинутом одеяле.

И тут же замер.

На диване, свернувшись клубком на коленях у Такеды, сидела Юки. Белая, пушистая, с важным видом королевы, принимающей дань. Она жмурилась от удовольствия: Такеда гладил её за ухом, и она подставляла голову, требуя продолжения.

— Давно у тебя появилась кошка? — спросил Такеда, не поднимая головы. Его голос был спокойным, почти медитативным.

— Примерно неделю назад, — ответил Хандзо, опираясь плечом о дверной косяк.

— Такая белая, пушистая. Красавица. — Такеда провёл пальцем по спинке кошки, и та довольно замурчала. — Откуда?

Хандзо на секунду замялся. Язык уже почти выпалил: «С Мари подобрали», — но что-то вовремя его остановило. Оцука стоял в двух шагах, а он, если услышит про Мари, точно не успокоится, пока не начнёт подкалывать.

— Просто шёл домой, увидел у порога, — сказал Хандзо, пожав плечами. — Была голодной. Решил накормить. Ну и оставить. Я вообще кошек люблю.

— Мне кажется, ты что-то недоговариваешь, — прищурился Такеда.

— А мне кажется, — вмешался Оцука, перекрикивая шум воды, — ты сачкуешь, пока мы тут готовкой занимаемся!

— В моих руках — сама прелесть, — парировал Такеда, не выпуская Юки из рук. — И я не осмелюсь беспокоить её.

Оцука закатил глаза.

— Давайте я помогу, — сказал Хандзо, закатывая рукава толстовки.

— Давай! — Фудзивара протянул ему нож. — Порежь лук.

Хандзо взял нож, встал к доске и начал нарезать лук. Глаза защипало почти сразу, но он сдержался, стараясь не моргать лишний раз. Рядом Фудзивара ловко нарезал морковь тонкими кружочками, Казама тем временем наливал в кастрюлю воду и ставил её на плиту.

— Так, — командовал Казама, включая газ. — Сначала лук с морковкой обжарим. Потом картошку добавим. А в конце — зелень.

— Ты у нас сегодня шеф-повар, — прокомментировал Фудзивара.

— А ты — sous-chef, — парировал Казама.

— Я даже не знаю, что это значит.

— Значит, будешь посуду мыть.

— А вот это уже нечестно.

Они работали слаженно, почти без слов. Хандзо резал, Фудзивара передавал, Казама кидал овощи в сковороду. Шипело масло, пахло жареным луком, и этот запах постепенно вытеснял из квартиры сырость и одиночество.

Такеда, так и не выпустивший Юки, сидел в гостиной и следил за процессом издалека, иногда комментируя.

— Золотистую корочку надо, а не пригар, — заметил он.

— Иди сюда, поможешь, — буркнул Казама.

— Не могу. Парализован кошкой.

— Оправдание.

— Факт.

Минут через двадцать суп был готов.

Казама разлил его по тарелкам — густой, наваристый, с яркой зеленью, плавающей сверху. Пар поднимался белыми клубами, оседая на стёклах окон.

Они уселись за стол. Хандзо посередине, Оцука и Фудзивара по бокам. Казама напротив, рядом с ним Такеда, который наконец-то выпустил Юки из рук, и та, возмущённо мявкнув, ускакала на подоконник.

— Приятного аппетита всем, — произнёс Казама.

— Приятного аппетита, — повторили остальные.

Хандзо подул на ложку, отправил в рот. Вкус был непривычным — согревающим, чуть пряным, с нотками чего-то, что он не мог определить.

— Обалдеть как вкусно! — воскликнул Оцука, отправляя в рот вторую ложку. — Казама, где ты так научился готовить?

— Бабушка учила. Летом, когда приезжал к ней в деревню, — ответил Казама, отпивая из кружки.

— Долгих лет ей жизни, — серьёзно сказал Фудзивара. — Это не суп, а лекарство для души.

— И для тела, — добавил Такеда.

Хандзо съел ещё пару ложек. И с удивлением почувствовал, что внутри становится легче. Не только в желудке — в груди. В горле. В голове, которая перестала так сильно болеть.

— Что ты туда намешал? — спросил он, поднимая глаза на Казаму. — Мне вдруг становится легче.

— Магия домашнего тепла, — ответил Казама с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — И немного имбиря с чесноком.

— И души, — добавил Оцука, жуя. — Этого в школьной столовой не подают.

Они доели суп, молча, сосредоточенно, только ложки звенели о тарелки. Хандзо чувствовал, как тепло от еды растекается по венам, прогоняя остатки утренней ломоты.

— Так, — сказал Фудзивара, отставляя пустую тарелку. — Переходим к главному?

— Да! — Оцука чуть не подпрыгнул на стуле.

Казама достал из пакета коробку. Обычную, белую, с окошком из прозрачного пластика, за которым виднелся торт — шоколадный, с кремовыми розочками по краям.

— Ничего себе, — выдохнул Хандзо.

— Брали в той кондитерской, что за углом школы, — пояснил Фудзивара. — Там пекут просто божественно.

Хандзо не нашёлся что ответить. Просто кивнул.

Они заварили свежий чай, разложили торт по тарелкам. Оцука, как самый голодный, отломил кусок, чуть не уронив его на пол. Фудзивара успел подхватить.

— Аккуратней, — проворчал он.

— Ага, сорян, — промычал Оцука с набитым ртом.

— Не разговаривай, когда ешь, — вставил Такеда.

— Ты не моя мама.

— К счастью.

Они рассмеялись. Хандзо тоже улыбнулся.

— Ах да! — спохватился Оцука, отставляя тарелку и поднимаясь. Он подошёл к своей сумке и принялся в ней рыться, выгребая учебники, тетради, какие-то фантики. Наконец, с победным видом, он извлёк коробку — не слишком большую, но аккуратную, с яркой аниме-обложкой.

— Держи, Хандзо! — Оцука протянул ему подарок.

Хандзо взял. Открыл. Внутри, на пластиковой подставке, стояла фигурка главного героя из аниме, которое он смотрел уже несколько раз и готов был пересматривать снова.

— Я знаю, что ты фанат этого аниме, — сказал Оцука, чуть смущаясь. — Это, по сути, моя фигурка. Но тебе подарить не жалко. Она у меня на полке стояла, пылилась. Пусть теперь у тебя красуется.

— Ну ничего себе... — Хандзо повертел фигурку в руках, рассматривая детали. — Спасибо, Оцука. Очень... неожиданно.

— У меня тоже кое-что имеется для Хандзо. — Такеда тоже поднялся и достал из своей сумки свёрток, аккуратно перевязанный бечёвкой. — Вот тебе мой подарок.

Хандзо развернул. Два новых тома манги «Сингулярность» — продолжение той самой истории, которую ему посоветовала Мари.

— Я заметил, что тебе зашла эта история, — сказал Такеда, поправляя очки. — Решил, что будет уместно.

— Спасибо, Такеда, — Хандзо провёл пальцами по глянцевой обложке.

— И у меня тоже кое-что есть для нашего ворчуна. — Фудзивара достал из своей сумки стопку тетрадей с изображениями персонажей игры Call of Duty. — На, держи. Я знаю, что ты у нас игроман и любишь эту серию.

— Спасибо, — Хандзо принял тетради.

Казама поднялся, возвышаясь над всеми, и полез в сумку. Он извлёк мягкий свёрток и переложил на стол.

Хандзо развернул. Чёрная футболка с ярким принтом. На ней — девушки с музыкальными инструментами, логотип группы «The Rainbooms». Рядом — плакат на стену, с той же символикой.

— Я знаю, что ты любишь слушать их прекрасную музыку, — сказал Казама.

Остальные парни тихонько усмехнулись. Оцука прикрыл рот ладонью, Фудзивара отвернулся к окну, но его плечи дрожали.

— Чего вы ржёте? — Хандзо переводил взгляд с одного на другого. — Вы тоже их слушаете. Я знаю.

— Слушаем, — признал Оцука, всё ещё ухмыляясь. — Но ты — это был нежданчик. В смысле, мы не ожидали, что ты... ну...

— Что я нормальный человек? — прищурился Хандзо. — Со своими музыкальными предпочтениями?

— Ладно-ладно, без обид, — поднял руки Фудзивара. — Мы просто удивились. Приятно, но удивились.

Хандзо закатил глаза, но улыбнулся.

— Спасибо, Казама. Очень... неожиданно. И приятно.

Казама кивнул. Больше ничего не сказал — слова были не нужны.

Хандзо окинул взглядом разложенные на столе подарки. Фигурка, манга, тетради, футболка, плакат. Казалось бы, обычные, непримечательные вещи. Но в каждой из них было что-то — частичка того, кто дарил. Забота, внимание, тепло.

— Спасибо большое за подарки, — сказал он, глядя на друзей. — Я буду их ценить.

— А мы будем следить, — усмехнулся Оцука. — Чтобы не запылились на полке.

Они по очереди пожали ему руку. Казама — крепко, по-мужски. Такеда — мягко, сухо. Фудзивара — с лёгким хлопком по плечу. Оцука — и, не выдержав, обнял Хандзо, да так, что тот крякнул.

— Ладно, — сказал Фудзивара, глянув на часы. — По времени нам пора. Домашку делать, а её немало задали.

— Блин, — вздохнул Оцука, — а так хотелось вместе куда-нибудь сгонять! В кино, например. Или в кафе.

— Ничего страшного, — Хандзо похлопал его по плечу. — Найдём возможность в другой раз. Попозже, когда я вылечусь. И когда у всех будет время.

— Верно говорит Хандзо, — кивнул Такеда. — Учёба должна быть в приоритете.

— Опять ты за своё! — застонал Оцука, закрывая лицо руками.

Сзади Такеды, так, чтобы тот не видел, Казама сделал жест рукой — покрутил пальцем у виска, изображая «умничает, бла-бла-бла». Фудзивара прыснул, прикрыв рот кулаком.

— Я вижу, — сказал Такеда, не оборачиваясь.

— Не сомневаюсь, — ответил Казама, пряча улыбку.

— Ладно, — Фудзивара первым направился к выходу. — Хандзо, ты давай поправляйся. И не болей больше. Нам такие сюрпризы не нужны.

— Постараюсь, — усмехнулся Хандзо.

— Не «постараюсь», а «впредь буду внимательно следить за своим здоровьем», — поправил Такеда.

— Впредь буду внимательно следить за своим здоровьем, — послушно повторил Хандзо.

— Вот. Другое дело.

Оцука, уже стоя в дверях, обернулся:

— Ещё раз с днём рождения, брат! Не скучай тут без нас.

— Постараюсь, — снова сказал Хандзо.

— И не болей! — крикнул Фудзивара из коридора.

— И домашку сделай, как будешь здоров, — добавил Такеда.

— Обязательно.

— Если завтра станет лучше, приходи в школу. А то девочки соскучились по тебе, — подмигнул Казама.

Другие парни захихикали.

— Да ну вас, — махнул рукой Хандзо.

Они засмеялись, и дверь закрылась.

Шаги затихли. Голоса утонули в глубине лестничного пролёта. И в квартире снова стало тихо — но уже не так, как утром. Не той давящей, пустой тишиной, а тишиной, наполненной теплом, которое осталось после них.

Юки спрыгнула с подоконника, подошла к хозяину и потёрлась о ногу.

— Ну что, — сказал он тихо, наклоняясь и гладя её за ухом. — Не так уж и плох этот день, да?

Кошка замурчала в ответ.

За окном всё так же моросило. Серые капли ползли по стеклу, и ветер раскачивал голые ветки. Но внутри — в груди, в животе, в кончиках пальцев — было светло. Хандзо посмотрел на разложенные по столу подарки, на пустые тарелки из-под торта, на кружки с остатками чая. День, который начался с температуры и отчаяния, закончился теплом. Он подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу и тихо сказал сам себе: «Спасибо».

За то, что пришли. За то, что не бросили. За то, что этот день не стал самым худшим.

Вечером, после того как друзья ушли, Хандзо сидел на диване, глядя в одну точку. Юки свернулась клубком у него на коленях и тихо мурлыкала, и это ровное, убаюкивающее звучание было единственным, что нарушало тишину. Квартира постепенно остывала, но где-то внутри, в груди, ещё держалось тепло — от супа, от разговоров, от подарков, разложенных на столе.

В прихожей щёлкнул замок. Вернулась Юи. Уставшая, но довольная — смена в кафе выдалась долгой, но она успела к вечеру. В руках у неё был пакет с фирменным логотипом. Из него пахло чем-то сытным, домашним — паста, салат, несколько аккуратно упакованных десертов. Она молча поставила пакет на стол, села рядом, взяла Юки на руки — и тогда Хандзо рассказал ей о том, как прошёл день. О том, что днём приходили друзья. О том, что Казама сварил суп — такой, что температура спала сама собой. О том, что они принесли торт, и подарки, и просто были рядом. Юи слушала, не перебивая, а потом улыбнулась — мягко, по-сестрински — и протянула ему небольшой свёрток. Тёплый шарф, серый, мягкий, с едва заметным узором.

Чуть позже зазвонил телефон. Мама. Она говорила быстро, взволнованно — переживала, спрашивала о здоровье, желала всего самого хорошего. Папа поздравил коротко, по-мужски, но в его голосе тоже слышалось беспокойство. Хандзо заверил их, что ему уже лучше, что завтра он пойдёт в школу. Разговоры были недолгими, но в каждом слове чувствовалось тепло.

Он отключил звонок и посмотрел на тёмное окно. За стеклом моросило. Но в квартире, на диване, с котом на коленях и шарфом в руках, было светло. И это чувство — тихое, почти невесомое — осталось с ним даже после того, как он лёг спать.