Враг и попутчик

Обратный путь в класс был похож на возвращение с другой планеты. Пока Хандзо шёл по коридору, шум и суета школы казались плоской, невнятной картинкой после той насыщенной, выверенной тишины, в которой он только что стоял с Мари. Его мир, всего несколько минут назад состоявший из острых взглядов и тяжёлых мыслей, теперь вращался вокруг нового центра притяжения — той самой «сингулярности», которая перестала быть недоступной звездой и стала... обещанием. Обещанием чего-то настоящего.

Урок начался снова. Голос учителя истории гудел где-то на задворках сознания. Хандзо машинально записывал даты и события, но его рука сама выводила на полях тетради не иероглифы, а повторяющиеся завитки, похожие то ли на замки, то ли на стебли растений. Он был здесь, но его разум был там, наверху, в пустом коридоре, где слова имели вес, а взгляды — глубину.

К концу урока внизу живота заныло привычное, бытовое давление. Он дождался звонка и, бросив друзьям короткое «я на минутку», вышел. Туалет на этом этаже был пуст, если не считать приглушённого звука воды из-под крана в одной из раковин. Хандзо прошёл в кабинку, сделал свои дела, вышел.

И замер.

У соседней раковины, невозмутимо намыливая руки густой пеной, стоял Кайто Шибата. Они оказались в кафельной камере наедине. Шипение воды, запах дезинфекции и густая, вязкая тишина. Хандзо молча подошёл к другому крану, включил холодную воду. Он чувствовал на себе тяжёлый, оценивающий взгляд боком.

Минуту они просто мыли руки, и это молчание было громче любого крика. Потом Шибата негромко, почти буднично, начал:

— Я вижу, ты неплохо ладишь с Масудой.

Хандзо не подал виду, что фраза ударила его точно под дых, как удар ниже пояса. Он сделал вид, что внимательно смывает мыло.

— Допустим, — сквозь зуда пробурчал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Шибата выключил воду, взял бумажное полотенце и начал медленно, тщательно вытирать каждый палец.

— Боюсь, это ненадолго. Не будь таким наивным щенком.

В груди у Хандзо что-то ёкнуло — холодный, ядовитый укол.

— Ты о чём? — спросил он, всё ещё глядя на струю воды, но уже сжимая кулаки под струёй.

— Ну как о чём? — Шибата усмехнулся, и в этом звуке была липкая, самодовольная уверенность. — Небось, она уже промыла тебе мозги. А ты теперь будешь, как привязанный, тащиться за ней, строя из себя понимающего. Смешно.

Хандзо резко выключил воду. Он повернулся, и теперь уже его взгляд впился в отражение Шибаты в зеркале.

— С чего ты это взял? — его голос был низким и ровным, но в нём слышалось металлическое напряжение.

— Я видел. — Шибата тоже повернулся, облокотившись о раковину и скрестив руки на груди. Его поза была вызовом. — На верхнем этаже. Стояли, обсуждали что-то с такими важными лицами. Уж не просто так она к тебе, зачуханному тихоне, полезла. Явно что-то задумала. Развлечься, что ли. Или потешить своё эго, играя в благодетельницу.

Каждое слово было отравленной иглой. И самое страшное — в них была тень той самой, иррациональной тревоги, которую Хандзо сам в себе подавлял. Что она может просто использовать его? Что он — эксперимент?

— Слушай, Шибата, — голос Хандзо стал тише, но опаснее. — Лучше по-хорошему отвали.

Шибата приподнял бровь, изображая удивление.

— А то что будет? — он развёл руки. — Опять ударишь меня? Мячом? Или, может, на этот раз кулаком?

— Могу и ударить, — отрезал Хандзо, делая шаг вперёд. Воздух между ними наэлектризовался. — Если не уймёшь свою гнилую глотку.

— О-о-о, — протянул Шибата, и его глаза сузились от предвкушения. Он тоже выпрямился. — Ну что ж, герой. Попробуй. Покажи, на что способен «защитник» во второй раз.

В этот момент резко, с грохотом откинулась дверь дальней кабинки. Оттуда вышел Оцука, застёгивая ширинку. Его лицо, обычно беззаботное, было озабоченным и напряжённым. Он одним взглядом оценил обстановку — двух парней, готовых сцепиться в узком пространстве, — и резко шагнул между ними.

— Эй, парни! Вы чего, опять развели тут свои разборки? — его голос прозвучал громко и резко, нарушая гнетущее напряжение. — Вам вчерашнего показалось мало? Учитель уже на взводе, директор, небось, в курсе. Хандзо, пошли.

Хандзо не сводил глаз со Шибаты. Тот, увидев свидетеля, медленно расслабил плечи, и на его лице расплылась та самая, ядовитая усмешка.

— Да, иди, Хандзо, — сказал он сладким, фальшивым тоном. — Слушай своего няньку. А то опять влипнешь.

Хандзо с силой, будто отрывая от магнита, развернулся и вышел из туалета, пропуская вперёд Оцуку. Он шёл, чувствуя, как по спине ползёт ледяной озноб от ярости и унижения, а в ушах звенит его собственный пульс.

Шибата остался один в тишине туалета. Он повернулся к зеркалу, долго смотрел на своё отражение — на идеально уложенную чёлку, уверенный взгляд, безупречную форму. Затем медленно, с лёгким, почти ласковым движением поправил одну прядь, которая сместилась во время разговора. В уголке его губ дрогнула не улыбка, а нечто холодное, острое — как будто он только что подтвердил себе что-то важное. Что Хандзо, этот серый, незаметный тихоня, посмел стать ближе к Масуде, чем он сам. И это требовало реакции.

Оцука догнал Хандзо уже в коридоре, навалился тяжёлой рукой на плечо.

— Ты чего это? Опять нарываешься? — прошипел он, оглядываясь.

— Сам лезет, — сквозь зуда выдохнул Хандзо. — Гад... Он про неё...

— Я знаю, что он про неё! — перебил Оцука. — Он про всех так может. Он тролль, понимаешь? Классический. Его цель — вывести тебя из себя, чтобы ты опять облажался и получил по полной. Он не дурак драться, он дурак провоцировать.

— Легко сказать — «не обращай внимания», — пробормотал Хандзо.

— Да не легко! — Оцука остановился и посмотрел ему прямо в глаза. — Я тебе серьёзно. Если вы ещё раз устроите драку — хоть ты на него нападёшь, хоть он на тебя — проблемы будут у обоих. Большие. Ты этого хочешь?

Хандзо ничего не ответил. Он лишь фыркнул, сглотнув ком ярости в горле, и зашагал дальше. Оцука, вздохнув, пошёл рядом.

Когда они вернулись в класс, Хандзо рухнул на своё место с таким видом, будто нёс на плечах мешок с песком. Его лицо было тёмным, брови сведены, челюсти сжаты. Он нарочито громко швырнул на парту учебник и, достав из сумки «Сингулярность», уткнулся в неё, хотя буквы прыгали перед глазами, не складываясь в слова.

Это состояние — сжатая пружина ярости — не ускользнуло от одного человека. Масуда, сидевшая через несколько рядов, заметила его возвращение. Её взгляд, быстрый и аналитический, скользнул по его напряжённой спине, по белым костяшкам пальцев, впившихся в книгу. В этот момент в дверь класса с громким смехом и толкотнёй ввалилась компания Шибаты. Они прошли на свои места, хлопая друг друга по спинам, явно довольные собой. Шибата, проходя, на секунду задержал взгляд на Хандзо, и на его лице промелькнула та же усмешка, что была в туалете.

Масуда посмотрела на шумную компанию, затем — на Хандзо, который, казалось, силой воли вжимал себя в стул. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах, обычно таких ясных, пробежала тень — не тревоги, а скорее холодного понимания. Она быстро собрала пазл: нервный уход Хандзо, его возвращение в таком состоянии, появление Шибаты сразу после. Вывод был очевиден. Их пути пересеклись. И это пересечение оставило после себя не искру, а грязный, едкий дым.

Звонок пронзил воздух, и его металлический визг врезался в сознание Хандзо, как игла. Последний урок — японский язык — начался. Первые пятнадцать минут он сидел, как на иголках, нервно чертя на полях тетради геометрические фигуры. Он смотрел в окно, где сумерки начинали подкрашивать небо в сиреневый цвет, пытаясь поймать в этих красках хоть каплю умиротворения.

Постепенно, под монотонный голос учителя, объяснявшего тонкости грамматики, напряжение начало спадать. Острая ярость уступила место глухому, усталому раздражению и — странным образом — укреплению той самой «стальной решимости». Каждое ядовитое слово Шибаты теперь воспринималось не как оскорбление, а как доказательство: он на правильном пути. Если его враг так старается его оттолкнуть, значит, есть что терять. К концу урока он уже почти спокойно конспектировал, хоть мысли всё ещё возвращались к холодным кафельным стенам и ледяным словам.

И вот финальный звонок разрезал день пополам. В классе поднялся гул освобождения. Собирая вещи, Хандзо чувствовал, как груз недели — драка, разговоры, взгляды — понемногу сползает с плеч, уступая место предвкушению пустых, ни к чему не обязывающих выходных.

Компания, как всегда, собралась у выхода. Они вывалились на улицу, и вечерний воздух, прохладный и свежий, ударил им в лица.

— Уф... Ура, наконец-то, свобода, — выдохнул Фудзивара, закатывая глаза к небу с таким видом, будто только что выбрался из бункера.

— О да! — подхватил Оцука, энергично потягиваясь. — Целых два дня! Так, парни, какие планы? Можем замутить что-нибудь эпичное. Например...

— Только, пожалуйста, без караоке, — сразу же парировал Такеда, поправляя очки. — Акустические характеристики дешёвых караоке-боксов пагубно влияют на голосовые связки, а повторяющийся репертуар не несёт интеллектуальной нагрузки.

— Блин, Такеда, ты как всегда! — застонал Оцука. — Как раз отличная идея — караоке! Громко, весело, драйвово!

— Я пас, — просто сказал Казама, и в его тоне была такая непререкаемая окончательность, что спорить было бесполезно.

— Я тоже пас, — кивнул Фудзивара, уже доставая наушники. — Караоке — это социальный ритуал, на который у меня нет эмоциональных ресурсов.

— Вы оба — законченные зануды, — констатировал Оцука, разводя руками. — Ну что вам надо-то?

Казама, подумав секунду, предложил:

— Есть вариант. Завтра можно сходить в новый планетарий. На открытии был, технология проекции — на уровне. И тихо. И познавательно.

Такеда тут же оживился:

— Поддерживаю предложение. Астрономия — фундаментальная наука. Новое оборудование позволит наблюдать смоделированные явления с высокой степенью точности.

— Что ж, — Фудзивара пожал плечами. — За тихое и технологичное я согласен. Лучше, чем слушать, как Оцука коверкает последние хиты.

— Ну ладно, вас не переспоришь, — сдался Оцука, но в его глазах всё равно блестел азарт. — Посмотрим на ваш этот планетарий. А ты, Хандзо? — он обернулся к другу, который стоял немного в стороне, рассеянно глядя куда-то в пространство между ними.

Хандзо вздрогнул и перевёл взгляд.

— А? Что? А, да... планетарий. Можно, почему нет.

— Ты вообще в порядке? — прищурился Оцука, подходя ближе.

— Да, в порядке, — отмахнулся Хандзо, чувствуя, как на него смотрят все. — Просто устал. Ладно, договорились. До завтра.

— Давай. Встречаемся здесь после обеда, в 14:00, — уточнил Казама.

— Хорошо, — кивнул Хандзо.

Друзья, оживлённо обсуждая завтрашние планы, двинулись в сторону знакомой лавки с мороженым, оставив его одного на школьном пороге. Хандзо облегчённо вздохнул, повернулся, чтобы идти домой...

И чуть не столкнулся нос к носу с Масудой Мари.

Она стояла в метре от него, словно возникла из воздуха. Хандзо отпрыгнул назад, сердце дико заколотилось от неожиданности.

— Т-ты чего?! — выдавил он, чувствуя, как привычный жар заливает уши.

— Ой, напугала? Прости, — сказала она, и в её голосе не было ни тени злорадства, только лёгкое смущение. — Я не хотела.

— Не... ничего, всё нормально, — пробормотал он, стараясь отдышаться.

— Я случайно услышала, что вы завтра пойдёте в планетарий, — начала она, и в её глазах вспыхнул тот самый, живой интерес. — Можно будет присоединиться? И я могу своих подруг позвать. Думаю, вместе будет интереснее.

Вопрос застал его врасплох. Мысль о том, что их маленькая мужская компания превратится в нечто большее — и с её участием, — вызвала внутри странную смесь паники и предвкушения.

— Ну... да, конечно, почему бы и нет, — наконец нашёлся он. — Думаю, мои друзья не будут против. Вместе и правда... интереснее.

— Мм-хм, — она согласно кивнула, и на её губах появилась лёгкая, тёплая улыбка. — Ну, хорошо. Тогда до завтра.

Она сделала шаг, как будто собираясь уйти, и Хандзо уже мысленно приготовился к тому, что остаток вечера проведёт в одиночестве, переваривая сегодняшние события. Но она остановилась и обернулась. Её взгляд стал чуть более серьёзным, изучающим.

— Слушай... — начала она, и в её голосе прозвучала неуверенность, которую он слышал впервые. — Ты не против, если я... к тебе в гости зайду?

Мир для Хандзо остановился. Звуки улицы — гул машин, смех вдали — исчезли. В ушах зазвенела абсолютная тишина. Она? К нему? В гости? В голове пронеслись обрывки мыслей: бардак в комнате, вчерашние носки, пустой холодильник, сестра, которая может быть дома... и голос Шибаты, ядовитый и настойчивый: «...промыла мозги... игра...»

— К... ко мне? В гости? — он проговорил слова медленно, пытаясь убедиться, правильно ли он услышал вопрос.

— Да, — подтвердила она, и теперь в её глазах читалась не только решимость, но и лёгкая, почти детская уязвимость, будто она сама не до конца понимала, что делает. — Если сейчас неудобно, могу в другой день.

Хандзо замер. Отказать? Это было бы легко. Сказать, что неудобно, что планы, что сестра... Но внутри что-то упрямое и сильное, та самая «стальная решимость», поднялось на поверхность, сметая страх и сомнения. Он вспомнил их разговор в коридоре, её слова про «закрытые тома» и «интригующее противоречие». Это не было игрой. Или было, но игра была настолько сложной и глубокой, что отказываться от участия в ней было бы глупо. Даже страшно.

— Э... ну... — он сглотнул, чувствуя, как язык становится ватным. — Ладно.

На лице Масуды вспыхнула улыбка — не та, светская и вежливая, а другая, более живая, почти облегчённая.

— Отлично! — сказала она, и в её голосе снова зазвучала уверенность. — Пошли.

И она повернулась, чтобы идти рядом с ним, по направлению к его дому. Хандзо, всё ещё слегка оглушённый произошедшим, двинулся с ней, его мысли вихрем кружились в голове, пытаясь осмыслить простой и невероятный факт: Масуда Мари идёт к нему домой. Что будет дальше, он не представлял. Но в этом непредсказуемом «дальше» было что-то безумно, пугающе притягательное.