Тишина как подарок
Тишина.
Она была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Ни шороха страниц, ни скрипа стульев, ни приглушённых голосов за стеллажами. Ничего.
Хандзо сидел за длинным деревянным столом в глубине библиотеки — на том самом месте, где видел Кирику. Тогда здесь было почти пусто, но хоть кто-то присутствовал. Сейчас же... сейчас не было ни души.
Он медленно обвёл взглядом помещение.
Ряды книжных полок уходили в полумрак, теряясь в глубине. Высокие окна пропускали тусклый свет, но он не разгонял сумрак, а лишь подчёркивал его. На подоконниках стояли горшки с чахлыми растениями — кто-то забывал их поливать. В воздухе пахло бумагой, пылью и чем-то сладковатым — то ли духами, то ли ароматизатором, который здесь поставили много лет назад и больше не меняли.
«Где все?» — подумал Хандзо, оглядываясь по сторонам.
Ответа не было. Он встал, обошёл стол, заглянул за ближайший стеллаж. Пусто. Прошёл к кафедре библиотекаря — никого. Даже привычной старушки в очках, которая обычно дремала за стойкой, сегодня не было.
«Странно. Обычно здесь хотя бы пару человек найдётся. Кто-то читает, кто-то готовится к экзаменам... А сегодня — никого».
Он уже собрался вернуться на место, когда услышал шаги. Лёгкие, почти невесомые. Щёлкнула дверная ручка. Дверь библиотеки открылась, и в проёме показалась она.
Тасогарэ Кирика.
Та же причёска — длинные тёмно-синие волосы, собранные в высокий хвост, открывая изящную линию шеи. По бокам лица — две тонкие пряди с яркими розово-малиновыми вкраплениями. Чёрные очки в толстой оправе. А под ними...
Хандзо замер.
Глаза. Яркие, насыщенные, фиолетовые. В них не было привычной для таких украшений холодности. Они были живыми, тёплыми, почти ласковыми. И смотрели прямо на него.
Она улыбнулась. Медленно, чуть заметно поправила очки, будто проверяя, не запотели ли стёкла. И направилась к нему.
Хандзо не мог пошевелиться.
Что-то сковало его тело — не страх, нет. Что-то другое. Что-то, чему он не мог найти названия. Он смотрел, как она идёт между стеллажами, как её хвост покачивается в такт шагам, как пряди падают на лицо, как очки поблёскивают в тусклом свете.
Она остановилась напротив. Теперь между ними не было даже шага.
— Ждал меня? — спросила она, чуть склонив голову.
Голос её был мягким, тихим — таким, какой бывает у людей, привыкших говорить шёпотом даже в пустом помещении.
Хандзо открыл рот, чтобы сказать «нет». Потому что он никого не ждал. Он просто... оказался здесь. Но слово не сорвалось с губ. Потому что это была бы неправда.
Он ждал. Неосознанно, не планируя, не надеясь — но ждал. Каждый раз, когда заходил сюда, он надеялся увидеть её. Каждый раз, когда переходил от стеллажа к стеллажу, он искал её взглядом. Каждый раз, когда садился за этот стол, он украдкой поглядывал на дверь.
Сейчас она была здесь. И отрицать, что он хотел этого, было глупо.
— Да, — сказал он просто.
И удивился тому, как естественно это прозвучало.
Кирика замерла на секунду. На её щеках проступил лёгкий румянец — едва заметный, но Хандзо, почему-то, разглядел его даже в полумраке. Она опустила взгляд, поправила очки — жест, который уже начинал казаться привычным, — и, не говоря ни слова, обошла стол.
Она отодвинула его стул. Хандзо хотел дёрнуться, встать, сказать что-то — но не мог. Тело не слушалось. Будто кто-то невидимый прижал его к месту, приклеил к стулу. Это было странно. Страшно.
Кирика встала перед ним. Скромно, по-девичьи, опустив глаза, она чуть приподняла подол юбки — и села к нему на колени.
Хандзо почувствовал её вес — лёгкий, почти неощутимый. Тепло, исходящее от её тела, просачивалось сквозь одежду, заставляя кожу гореть. Её пряди упали на его лицо, защекотали щёки, и он вдохнул — машинально, глубоко.
Аромат.
Не тот, что витал в библиотеке — сладковатый, приторный, чужой. Другой. Свежий, чистый, с лёгкой цветочной ноткой и чем-то неуловимым, что не поддавалось определению. Он втянул воздух ещё раз — и ещё. Не мог остановиться.
Её лицо приближалось. Он видел каждую ресницу, каждый блик на её глазах, каждую родинку на её щеках. Очки — вот они, совсем близко, почти касаются его носа. А за ними — фиолетовые аметисты. Живые. Тёплые. Настоящие.
Хандзо не мог сопротивляться. Не потому, что его держали силой. А потому, что не хотел. Всё его тело, каждая клетка, каждое волокно кричало: «Останься. Не двигайся. Дай ей сделать то, что она задумала».
Он чувствовал, как его руки сами собой ложатся ей на талию. Тонкую, почти невесомую. Как пальцы сжимаются, не желая отпускать. Как сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание.
Кирика опускала лицо всё ниже.
И в этот момент — резкий, противный, невыносимо громкий звук разорвал тишину.
ТРР-Р-Р-Р-Р!
Будильник.
Хандзо дёрнулся, открыл глаза — и увидел знакомый потолок. Серый, в мелких трещинках. Комнату заливал утренний свет — неяркий, пасмурный, но настойчивый.
Это был сон.
Он приподнялся на локтях, схватился за лоб. Голова гудела, как после долгой дороги в душном автобусе.
— Ничего себе... — прошептал он хрипло. — Вот что бывает, когда начинаешь думать о какой-нибудь девушке...
Он откинулся на подушку, уставился в потолок. Воспоминания о сне были ещё свежими — ёмкими, почти болезненными. Её улыбка. Её глаза. Её аромат. Тепло её тела на его коленях. Как близко было её лицо...
И вдруг, откуда-то из глубины памяти, всплыл другой сон. Старый. Тот, что приснился ещё в начале осени, когда он только начал общаться с Мари.
Та самая студия. Та самая темнота. Её руки, касающиеся его груди. Её губы в миллиметре от его губ.
Хандзо замер.
«Была Масуда... а теперь Тасогарэ...»
Он прикрыл глаза, чувствуя, как к щекам приливает жар — и это явно был не только от температуры.
«Неужели я... озабоченный?»
Мысль была такой нелепой, что он чуть не усмехнулся. Но смешок тут же перешёл в кашель — сухой, надрывный.
— Чёрт, — прохрипел он, вытирая выступившие слёзы.
Он перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку. Голова гудела, тело ломило, а в голове всё ещё кружились образы — две девушки, два сна, два совершенно разных лица.
Он поднял голову, посмотрел на серое небо за окном.
— С ума схожу, — сказал он пустоте. — Определённо схожу.
Он попытался вдохнуть глубже — и снова закашлялся, на этот раз сильнее. Горло саднило, нос был заложен так, что дышать приходилось ртом. Во рту — противный металлический привкус, верный спутник начинающейся простуды.
«Проклятье... Неужели я заболел?»
Он пощупал лоб. Горячий. Даже не так — горячий, как сковородка после жарки. Тело ломило, словно его переехал грузовик. Ещё один чих сотряс его, и Хандзо выругался сквозь зубы.
— Ну и ну...
Он взял телефон с тумбочки. Экран загорелся, показывая дату и время.
20 октября. 7:00.
Он уставился на цифры, ничего не выражая.
«Заболеть в свой же день рождения...»
Вот так всегда. Когда ждёшь чего-то хорошего, обязательно случится какая-нибудь гадость. Погода за окном — под стать настроению. Небо затянуто тучами, ни единого просвета. Где-то там, за этими тучами, пряталось солнце, но оно даже не пыталось пробиться сквозь пелену. Ветер раскачивал голые ветки деревьев. Где-то далеко, на соседней крыше, воробьи пытались спорить о чём-то, но их голоса звучали приглушённо, неохотно.
Дождь ещё не начался, но запах влаги уже висел в воздухе — тяжёлый, холодный, предвещающий.
«Судьба — та ещё приколистка», — подумал Хандзо, откладывая телефон в сторону.
В голове пронеслись вчерашние уроки. После каждого звонка он поднимался и шёл в библиотеку. Не потому, что надо было что-то сдать или взять. Не потому, что там было тихо и можно было спрятаться от шума.
По другой причине.
Он надеялся увидеть её. Снова. Ещё раз. Мельком — и то хватило бы.
«Зачем? — спросил он мысленно самого себя. — Какой в этом смысл?»
Ответ приходил быстро — слишком быстро, чтобы быть честным.
«Спросить, как она сдала проект по астрономии. Просто из вежливости. Ничего такого».
Ложь. Он знал это. Чувствовал, как она ворочается внутри, как стыдливо прячется за ширмой приличий, но не уходит.
«Спросить, как сдала проект... Ага. А заодно — посмотреть на неё. На её глаза. На её улыбку. На то, как она поправляет очки. На то, как хвост покачивается, когда она идёт».
Он резко сел на кровати, чувствуя, как голова кружится.
Перед глазами поплыли круги. Стены качнулись — сначала влево, потом вправо. Он схватился за изголовье, чтобы не упасть.
«Чёрт...»
Он откинулся на подушку, прикрыл глаза. Потом снова открыл.
В комнате было тихо. Только часы на стене мерно тикали, отсчитывая минуты, которые никто не ждал.
«Сегодня, похоже, не получится пойти в школу».
Он ещё раз взглянул на телефон — экран засветился, и он нажал на приложение. Открылся групповой чат с его друзьями, где они обычно обсуждали школьные дела и не только, и написал короткое сообщение:
«Ребята, я сегодня не приду. Заболел».
Ответы пришли почти сразу.
Оцука: «Ох, блин, дружище, выздоравливай!»
Фудзивара: «Вот так дела. Выздоравливай и чай с мёдом пей»
Казама: «Поправляйся. Если что-то надо — звони»
Такеда: «Советую постельный режим и не перегружать организм».
Хандзо усмехнулся, выключил телефон и отложил в сторону. Сил не было. Вообще никаких.
Ноги дрожали, когда он спустил их с кровати. Пол показался ледяным, хотя сегодня не было холода. Сделав шаг — другой, третий, он доковылял до ванной, придерживаясь за стены.
Умывание холодной водой немного привело в чувство. Но ненадолго. Зеркало отражало бледное, осунувшееся лицо с синяками под глазами. Волосы торчали в разные стороны. Вид был — хоть на кинопремьеру не выпускай.
— Красавец, — хрипло сказал он своему отражению и отвернулся.
Кухня встретила его тишиной. Юки, кажется, спряталась в шкафу или просто игнорировала его, чувствуя, что хозяин не в настроении играть.
Он поставил чайник, достал с полки банку с мёдом, нашёл лимон — вчерашний, но ещё годный. Чёрный чай, заварка, кружка. Всё делалось на автомате, без мыслей, без чувств.
Когда чайник закипел, залил кипяток. Добавил мёд, выжал пол-лимона. Размешал. Пар поднимался над кружкой. Он взял её в руки, подошёл к окну.
За стеклом было серое небо. Никаких просветов. Облака висели низко, почти касаясь крыш соседних домов. Ветер гнал по улице сухие листья, которые кружились в каком-то бессмысленном танце. Где-то вдалеке лаяла собака — надрывно, тоскливо.
Хандзо отпил глоток. Чай обжёг горло, но это было даже приятно — вместо тупой, ноющей боли, появилась чёткая, обжигающая.
«С одной стороны, — думал он, глядя в окно, — неприятно получилось. Заболеть в свой день рождения... друзья бы поздравили в школе, может, даже что-то подарили. Можно было бы после уроков куда-нибудь сходить. Отметить как-то. Хотя бы просто вместе посидеть».
Он сделал ещё глоток.
«Но с другой... погода сегодня — то, что надо. Без раздражающего солнца. Прохладно, спокойно. И я один дома. В тишине. Никто не дёргает, не задаёт глупых вопросов, не докапывается, не пытается развеселить, когда не хочется смеяться».
Он прижал кружку к груди, чувствуя, как тепло проникает внутрь, разгоняя холод.
«Из всего класса меня поздравили бы... ну, может, человек пять-шесть. Друзья — точно. Ещё пару одноклассниц, с которыми есть какие-никакие отношения. Мари — скорее всего. Танака — наверняка. Остальным, скорее, плевать. Ну и ладно. Во мне нет потребности получить поздравления. Обычные слова».
Он вздохнул.
«Друзья бы наверняка потащили куда-то. Шумели бы, спорили, смеялись. Оцука не замолкал. Фудзивара подкалывал. Казама молча поддерживал. Такеда давал советы. Шумно. Весело. Но... утомительно».
Хандзо отставил кружку на подоконник и прислонился лбом к прохладному стеклу.
«А сегодня — тишина. Только я, чай и серое небо за окном. Может, это и к лучшему».
Он закрыл глаза. В голове снова всплыло лицо Кирики. Её улыбка. Её глаза. То, как она поправляла очки. Как её хвост покачивался при ходьбе.
Он тряхнул головой, прогоняя наваждение.
— Хватит, — сказал он себе. — Хватит о ней думать.
Он сделал ещё глоток. Потом ещё. И ещё.
Чай заканчивался, и с ним уходило то странное, необъяснимое спокойствие, которое он нашёл в этом простом утреннем ритуале.
Хандзо допил, поставил кружку в раковину, не споласкивая. Сил не было даже на это. Он принял лекарство и побрёл обратно в комнату, чувствуя, как пол качается под ногами. Добравшись упал на кровать и накрылся одеялом с головой.
«20 октября, — подумал он в темноте. — Самый обычный день. Просто немного более хмурый, чем обычно».
Он закрыл глаза и провалился в темноту.
Сон пришёл сразу — тяжёлый, вязкий, без сновидений. Тело вырубилось, словно кто-то нажал на кнопку «выключить», и сознание отключилось, оставив лишь ровное, хрипловатое дыхание.
Но где-то на грани забытья, когда разум уже не контролировал мысли, а сердце билось ровно и устало, в голове пронеслось что-то несформулированное, почти не осознанное.
«Весь день. Один. В пустой квартире. С простудой. В свой день рождения».
Неужели всё так и пройдёт?
Тишина не ответила.
В окно стучали капли — дождь наконец начался. Серый, унылый, осенний. Они ползли по стеклу, оставляя мокрые дорожки, и где-то на соседней крыше глухо стучала забытая кем-то жестянка.
Хандзо сжал край одеяла в кулак, ещё не проснувшись, но уже чувствуя, как внутри закипает что-то странное — не обида, не злость. Скорее... пустота.
Пустота, которую должен был заполнить этот день.
Но кто сказал, что день рождения обязательно должен быть праздником? Кто придумал эти правила — веселье, подарки, улыбки, гости?
Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди, и в полусне-полубодрствовании, когда мысли ещё не проснулись, а чувства уже зашевелились, подумал:
«Может, это и есть мой подарок. Просто быть. Без суеты. Без обязательств. Смотреть в потолок и знать, что никто от тебя ничего не ждёт. Хотя бы сегодня».
Дождь за окном усиливался. А он спал. И снилось ему что-то тёплое, что-то светлое, что-то, что заставляло уголки губ чуть заметно подниматься.
Может, там были звёзды. Может, чьи-то фиолетовые глаза. Может, просто тишина, которую он так ценил.
Но это был сон. А в реальности его ждал день. Хмурый. Холодный. Одинокий.
Или нет?