Под одним куполом

Они вошли в полумрак зала, и первое, что почувствовал Хандзо, — запах. Тот особый, сладковато-пыльный запах старых кинотеатров и новых технологий, смешанный с лёгкой прохладой кондиционеров. Глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте после светлого фойе.

Зал гудел приглушённым говором — здесь уже собралось человек пятьдесят, может больше. Семьи с детьми рассаживались поудобнее, парочки шептались в ожидании, кто-то в одиночку листал телефон, ловя последние лучи связи перед тем, как погаснет экран. Впереди мама успокаивала малыша, который боялся темноты, а сзади пожилая пара неторопливо обсуждала, в каком году они в последний раз были в планетарии — кажется, ещё в прошлом веке.

— Ни фига себе, — выдохнул Оцука где-то слева. — Прям как в кино, только круче.

— Только без попкорна, — вздохнул Фудзивара.

Зал действительно впечатлял. Ряды кресел уходили вверх плавным амфитеатром, и почти все места уже были заняты — где-то светились экраны телефонов, где-то мелькали силуэты опаздывающих, пробирающихся к свободным креслам с тихими «простите, простите». А вместо потолка над ними нависал огромный сферический купол — пока ещё тёмный, но уже обещающий что-то грандиозное. В центре, на самом верху, мерцал одинокий огонёк — технический, но в темноте он казался далёкой звездой, заблудившейся в пустоте.

— Давайте рассаживаться, — скомандовал Казама, оглядывая ряды. — Места хватит всем. Вон там, кажется, есть свободные.

Они протиснулись мимо пары с ребёнком, которая как раз усаживала малыша, раздавая ему сок и печенье на время сеанса. Мальчик лет пяти с восторгом таращился на тёмный купол и дёргал маму за рукав: «Мама, а звёзды будут? А большие? А можно я потрогаю?»

— Я хочу с краю! — тут же заявил Фудзивара. — Чтобы в случае чего быстро свалить в туалет.

— Ты серьёзно сейчас? — Танака закатила глаза, но в темноте этого никто не увидел. — Мы на один час, а не на сутки. И вообще, смотри, сколько людей — стесняться надо!

— Мало ли! — парировал Фудзивара. — У меня организм непредсказуемый.

— Твой организм — загадка для науки, — хмыкнул Такеда, протискиваясь мимо них к своему креслу.

Они рассредоточились по ряду хаотично, как и бывает в таких ситуациях — никто не думал, кто с кем сядет, просто плюхались там, где удобно. Рядом с ними кто-то из местных уже устроился — девушка с блокнотом, видимо, художница, готовилась зарисовывать впечатления, и парень в очках, который явно пришёл один и теперь делал вид, что очень занят изучением буклета.

Такеда оказался рядом с Учиямой — кажется, они даже не заметили этого, продолжая обсуждать что-то про спиральные галактики. Учияма, обычно тихая и застенчивая, сейчас подалась вперёд, ловя каждое его слово, и в её глазах горел неподдельный интерес

— …надеюсь там, — Такеда указал куда-то в темноту ещё не включённого купола, хотя Учияма всё равно не могла увидеть его жест, — будет Млечный Путь. Если повезёт, покажут в хорошем разрешении.

— Очень интересно увидеть Млечный Путь и другие галактики, — тихо призналась Учияма.

— Сегодня увидишь, — пообещал Такеда, и в его голосе впервые за весь вечер проскользнуло что-то похожее на мягкость.

Кобаяши, наблюдавшая за ними сквозь стёкла очков, едва заметно улыбнулась и отвернулась, делая вид, что изучает потолок. Но улыбка так и осталась на её губах — лёгкая, почти незаметная, но тёплая. Рядом с ней примостился какой-то парень, явно не из их компании, и Кобаяши машинально сдвинулась чуть дальше, сохраняя дистанцию.

Оцука и Танака устроились по соседству в другом конце ряда. Оцука, как всегда, не мог сидеть молча, даже несмотря на то, что перед ними уже начали рассаживаться опоздавшие:

— Слушай, а ты знаешь, что, если звёзды мерцают, это из-за атмосферы? А в космосе они горят ровно. Представляешь, как там красиво?

— Ты сейчас пытаешься впечатлить меня научными фактами? — усмехнулась Танака.

— А что, не получается?

— Получается, но не так, как ты думаешь, — она фыркнула, но в темноте было видно, как уголки её губ приподнялись. — Ты хоть сам понимаешь, что говоришь? Или просто где-то прочитал и теперь выдаёшь за своё?

— Неважно! Главное — звучит умно! — Оцука довольно откинулся в кресле. — Кстати, если тебе станет страшно в темноте, можешь держаться за меня. Я разрешаю.

— Оцука, — Танака повернулась к нему с выражением «ты вообще слышишь себя?», — во-первых, мне не страшно. Во-вторых, если что, я лучше за кресло буду держаться. Оно надёжнее. И в-третьих, тут полно народу, веди себя прилично!

— Жестоко, — театрально вздохнул Оцука. — Но я не сдаюсь. У меня есть целый час, чтобы растопить твоё ледяное сердце.

— Мечтай.

Казама с Фудзиварой заняли места в другом конце ряда — видимо, чтобы продолжить свой бесконечный спор о технике, не мешая остальным. Рядом с ними устроилась компания студентов — судя по разговорам, они пришли сюда скорее ради галочки, чем из реального интереса, и теперь перешёптывались, обсуждая вчерашнюю вечеринку.

— …я тебе говорю, у них там мощный проектор! — Фудзивара тыкал пальцем куда-то в сторону купола. — Четыре К восемьдесят процентов цветового охвата! Это же почти как в IMAX!

— Ты когда-нибудь думаешь не о цифрах? — лениво поинтересовался Казама.

— Цифры — это и есть то, что я вижу! — возмутился Фудзивара. — Без цифр это просто картинка. А с цифрами — технология!

Казама только покачал головой.

А Хандзо…

Хандзо просто сел. И только когда кресло рядом прогнулось под чьим-то весом, он понял, что Мари выбрала место рядом с ним.

— Тут свободно? — спросила она, хотя уже села.

— Ага, — ответил он.

Она улыбнулась — в полумраке зала эта улыбка была едва заметна, но он её увидел. Или ему показалось.

Слева от Хандзо устроился какой-то мужчина с блокнотом — видимо, астроном-любитель, судя по тому, как он сосредоточенно листал свои записи, готовясь к сеансу. Справа, через пару кресел, молодая пара о чём-то шепталась, и девушка тихо смеялась, прикрывая рот ладошкой. Обычная предсеансовая суета, обычные люди, обычный вечер.

Только для Хандзо он был совсем не обычным.

Свет в зале начал медленно гаснуть, погружая их в полную, густую темноту.

— Прощай, мир, — театрально прошептал Оцука где-то слева.

— Заткнись, — шикнула на него Танака.

Кто-то кашлянул, кто-то зашуршал курткой, где-то в задних рядах зашептались опоздавшие, пробирающиеся к местам. А потом над головой зажглись звёзды.

Это было не постепенно, не мягко — это случилось вдруг, как щелчок выключателя во вселенной. Тысячи, миллионы точек вспыхнули на куполе, рассыпались по чёрному бархату неровным, живым узором. По залу пронёсся общий вздох — удивлённый, восхищённый, почти благоговейный.

Впереди мальчик, забыв про свой сок, замер, задрав голову, и даже его родители перестали его успокаивать — сами смотрели вверх, заворожённые.

Над ними раскинулось небо. Не муляж, не картинка, а настоящее, живое, бесконечное небо, каким его никогда не увидишь в городе, залитом огнями. Млечный путь перерезал купол мутной, светящейся полосой, звёзды мерцали, переливались, дышали. Где-то вдалеке висела бледная, но отчётливая спираль галактики. И всё это было настолько огромным, настолько необъятным, что Хандзо вдруг почувствовал себя маленьким. Очень маленьким. И одновременно — частью чего-то большого. Очень большого.

— Красиво, — тихо сказала Мари.

Он не ответил. Потому что не мог подобрать слов. Потому что «красиво» было слишком слабым словом для того, что сейчас происходило над ними.

Голос диктора — спокойный, глубокий, чуть с хрипотцой — разнёсся по залу, начиная рассказ о рождении вселенной, о первых звёздах, о том, как из хаоса рождается порядок. Но Хандзо почти не слушал. Он смотрел вверх, на эту бесконечность, и краем глаза ловил её профиль, освещённый слабым светом далёких звёзд.

Где-то справа Оцука, кажется, снова попытался что-то сказать Танаке, но она шикнула на него, и он заткнулся — даже он, прирождённый болтун, понял, что сейчас не время для шуток. Слева Учияма заворожённо смотрела вверх, даже не замечая, что её плечо почти касается плеча Такеды. А тот молчал — впервые за весь вечер — и просто смотрел. Наверное, думал о том, что даже у вселенной есть свои законы, которые можно объяснить. А у этого момента — нет.

Фудзивара, кажется, на минуту забыл о своих технических характеристиках и просто сидел, задрав голову, с открытым ртом. Казама рядом с ним — молчаливый, неподвижный, как скала, но даже в его позе чувствовалось что-то… расслабленное. Довольное.

И в какой-то момент — Хандзо не понял, когда именно — рука Мари оказалась на подлокотнике рядом с его. Не касаясь. Просто рядом. Так близко, что он чувствовал тепло, исходящее от неё.

«Сделать вид, что не заметил? Убрать руку? Или оставить как есть?»

Вопросы заметались в голове, но тело не слушалось. Он просто сидел и смотрел на звёзды, чувствуя, как от этого невидимого, почти несуществующего контакта по всему телу разливается что-то тёплое и совершенно неуправляемое.

Над ними взорвалась сверхновая — яркая вспышка осветила зал, и на секунду лица всех стали видны, как днём. Кто-то в зале охнул, кто-то захлопал — видимо, самые впечатлительные. Мальчик впереди взвизгнул от восторга.

Хандзо не посмотрел на Мари. Но знал, что она улыбается. Чувствовал. И, кажется, впервые за долгое время ему было всё равно на все вопросы, на все сомнения, на всё остальное. Здесь была только она. Только звёзды. И это бесконечное, тёплое, ничем не объяснимое рядом.

Прошёл час. А может, целая вечность — Хандзо потерял счёт времени.

Над ними проплывали галактики, рождались и умирали звёзды, чёрные дыры искривляли пространство, пульсары отбивали свой космический ритм, магнетары взрывались вспышками, способными уничтожить всё живое за миллионы световых лет. Диктор рассказывал о том, как устроена вселенная, — спокойно, увлечённо, с той особой интонацией, когда человек действительно любит то, о чём говорит.

— …нейтронные звёзды вращаются со скоростью до нескольких сотен оборотов в секунду, — доносилось откуда-то сверху. — Представьте себе город размером с Токио, который весит больше Солнца и при этом крутится быстрее, чем лопасти вертолёта…

— Ни фига себе, — прошептал Оцука где-то слева. — Это ж как надо разогнаться…

— Тш-ш-ш! — зашипела на него Танака.

Хандзо не оборачивался. Он смотрел вверх, на эту бесконечную красоту, и чувствовал, как внутри что-то меняется. Там, наверху, всё было так масштабно, так грандиозно, что его собственные проблемы, сомнения, страхи — казались такими маленькими, такими незначительными. Пылинками на фоне вселенной.

А рядом — тепло. И запах её духов. И дыхание, которое он научился различать среди десятка других.

— …а теперь, — голос диктора стал чуть громче, торжественнее, — мы покажем вам то, что редко увидишь даже в самые ясные ночи. Туманность Андромеды. Наша ближайшая соседка среди крупных галактик. До неё — два с половиной миллиона световых лет. Но сегодня она будет прямо перед вами.

Купол медленно поплыл, и перед ними открылось нечто невообразимое. Огромная спиральная галактика развернулась во всей красе — миллиарды звёзд, пылевые облака, рукава, закрученные в идеальную космическую воронку. Она висела в чёрной пустоте, светилась изнутри, дышала, жила.

— Охренеть, — выдохнул Фудзивара где-то справа, забыв про все свои технические термины. И в этом «охренеть» было столько искреннего, детского восторга, что даже Казама рядом с ним хмыкнул — одобрительно.

В зале стало совсем тихо. Даже дети притихли, глядя на это чудо. А потом свет погас. Купол медленно погрузился во тьму, и голос диктора произнёс последние слова:

— …и помните: мы все состоим из звёздной пыли. Атомы углерода в вашем теле когда-то родились в недрах давно умерших звёзд. Так что, глядя на звёзды, вы смотрите на свою далёкую родню. Спасибо за внимание и приятного вам вечера.

В зале зажегся приглушённый свет — ровно настолько, чтобы можно было найти выход, но не настолько, чтобы разрушить ту особую, космическую атмосферу, которая ещё витала в воздухе.

И тут же раздались аплодисменты.

Сначала робкие, потом всё громче, всё увереннее. Хлопали все — и дети, и взрослые, и пожилые пары, и студенты. Хлопали так, будто только что закончился концерт любимой группы, а не научно-популярная лекция.

— Браво! — крикнул кто-то с задних рядов.

— Супер! — поддержал другой голос.

— Мама, мама, я хочу ещё! — завопил тот самый мальчик впереди, и его родители рассмеялись.

Хандзо поймал себя на том, что тоже хлопает. И улыбается. Впервые за сегодня — искренне, широко, не контролируя это.

Мари повернулась к нему, и в её глазах всё ещё плясали отблески далёких галактик.

— Ну как тебе? — спросила она.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то умное, что-то достойное этого момента. Но вместо этого выдохнул:

— Я… даже не знаю. Словами не описать.

Она улыбнулась — довольно, тепло, будто услышала именно то, что хотела.

— Согласна.

Они начали выбираться из зала вместе с остальными. В проходах уже образовалась небольшая давка — все спешили к выходу, обсуждая увиденное, делясь впечатлениями.

— …а ты видел чёрную дыру? Как они показали искривление света — это же просто космос! — донеслось откуда-то справа.

— Буквально космос, — хмыкнул кто-то в ответ.

Впереди Оцука уже вовсю вещал, размахивая руками и едва не задевая проходящих мимо людей:

— …и вот этот пульсар — это же реально как сердце вселенной! Ту-ту-ту! Представляете, где-то там, в темноте, бьётся такое огромное сердце из чистого света!

— Оцука, успокойся, — Танака пыталась урезонить его. — Ты сейчас в кого-нибудь врежешься.

— Я вдохновлён! — парировал он. — Я переполнен космической энергией! Я…

— Невыносим, — закончила за него Танака.

Фудзивара и Казама вышли чуть позже. Фудзивара что-то оживлённо доказывал, жестикулируя ещё активнее обычного:

— …я ж тебе говорил про разрешение! А ты не верил! Там же каждый пиксель — это звезда! Не пиксель, а звезда, понимаешь?!

— Понимаю, — спокойно ответил Казама. — Ты прав. Это было круто.

Фудзивара замер на секунду, услышав такое признание от обычно невозмутимого друга, и тут же расплылся в довольной улыбке:

— Я всегда прав. Просто вы не всегда готовы это признать.

— Не наглей, — осадил его Казама, но уголки его губ дрогнули.

Такеда и Учияма вышли почти последними — они замешкались у выхода, обсуждая что-то своё. Учияма что-то оживлённо рассказывала, и её обычно тихий голос сейчас звучал громче обычного — видимо, впечатления переполняли даже её.

— …а про магнетары я вообще впервые услышала! Это же просто… просто невероятно! Такая мощь, а мы даже представить не можем!

— Магнетары — это действительно уникальные объекты, — кивнул Такеда, поправляя очки. — Их магнитное поле в миллионы раз сильнее, чем у обычных нейтронных звёзд. Если бы такой объект оказался на расстоянии Луны, он бы стёр все магнитные карты с кредиток на Земле.

Учияма засмеялась — тихо, но искренне:

— Ты всегда найдёшь, чем удивить.

— Это называется — уметь объяснять сложное простыми словами, — скромно ответил Такеда, но по его лицу было видно, что комплимент приятен.

Кобаяши, вышедшая следом, молча наблюдала за этой парой, и в её взгляде читалось что-то среднее между одобрением и лёгкой иронией. Она перевела взгляд на Хандзо и Мари, задержалась на долю секунды дольше, чем нужно.

Они собрались в фойе, у того самого макета Солнечной системы, который теперь казался таким маленьким и игрушечным после увиденного в зале. Вокруг гудели голоса других посетителей — кто-то покупал сувениры, кто-то фотографировался на фоне плакатов, кто-то просто стоял и переваривал увиденное.

— Ну что, народ, — Оцука хлопнул в ладоши, привлекая внимание. — Как вам космическое путешествие? Лично я теперь хочу работать астронавтом. Или космическим дальнобойщиком. Есть такая профессия?

— Нет, — отрезал Такеда. — Но есть профессия космонавт-исследователь. Только для этого надо хорошо учиться. Тебе это вряд ли грозит.

— Жестоко, но справедливо, — вздохнул Оцука, но тут же оживился снова. — А может, я буду первым космическим блогером? Сниму влог с Марса!

— Сначала до Луны долети, — хмыкнула Танака. — И то вряд ли.

— Ты просто не веришь в мои космические амбиции! — Оцука театрально прижал руку к сердцу.

— Я верю в твои амбиции достать всех девушек в радиусе километра, — парировала Танака. — И то с натяжкой.

Все рассмеялись — даже Кобаяши позволила себе короткую улыбку.

Фудзивара подошёл к Хандзо и хлопнул его по плечу:

— Ну что, Куросава, как тебе? Говорил же — технология! Ты видел этот проектор? Четыре К, мать его!

— Видел, — кивнул Хандзо. — Было… мощно.

— Мощно — это мягко сказано! — Фудзивара явно был на седьмом небе от счастья. — Надо будет ещё раз сходить.

— Согласен, — сказал Казама, затем посмотрел на часы. — Но нам, наверное, пора.

— Да, — согласилась Мари. — Уже поздно. Да и на сегодня впечатлений достаточно.

Она посмотрела на Хандзо, и в её взгляде снова мелькнуло что-то тёплое, личное.

— Ты как? — тихо спросила она. — Не устал?

— Нет, — ответил он. И это была правда. Он не чувствовал усталости. Только лёгкость. Странную, непривычную, но приятную лёгкость.

Они вышли на улицу, и вечерний воздух ударил в лицо свежестью. После душного зала планетария этот ветер казался почти ледяным — бодрящим, отрезвляющим, возвращающим в реальность. Солнце уже село, небо на западе ещё горело оранжевым, но над головой уже зажигались первые, настоящие звёзды. Не те, что на куполе, а живые, далёкие, настоящие. В городском зареве их было почти не видно — только самые яркие, самые упрямые, те, что пробивались сквозь свет фонарей и окон.

— Смотрите, — Учияма подняла палец вверх. — Вон там — Полярная звезда. И Большая Медведица.

— А? Где? — завертел головой Оцука, смешно щурясь и пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь городскую засветку. — Я ничего не вижу, кроме фонарей.

— Привыкнешь — увидишь, — улыбнулась Учияма.

— Или уехать за город, — добавил Такеда, поправляя очки. — Там, где нет светового загрязнения, Млечный Путь видно невооружённым глазом.

— О, это надо запланировать! — тут же оживился Оцука. — Поехать всем вместе за город, смотреть на звёзды, жарить сосиски, петь песни под гитару! Я организую!

— Ты и гитара? — усмехнулась Танака. — Я бы на это посмотрела. Скорее всего, ты просто будешь мешать всем своим шумом.

— Я буду душой компании! — возразил Оцука. — Это почётная миссия!

Все рассмеялись — даже Кобаяши позволила себе короткую улыбку.

На перекрёстке компания начала естественным образом распадаться. Учияма, взглянув на телефон, сказала, что ей пора — она живёт в другой стороне. Такеда вызвался проводить её до станции, сославшись на то, что «по пути», хотя все знали, что ему нужно совсем в другую сторону. Кобаяши только хмыкнула, но ничего не сказала — лишь бросила на Хандзо короткий, внимательный взгляд, от которого у того по спине пробежали мурашки.

— Ну всё, народ, — Оцука широко улыбнулся и помахал рукой. — Ещё увидимся. День просто огонь! Особенно планетарий. Теперь я официально эксперт по вселенной.

— Ты эксперт по болтовне, — поправила Танака. — Ладно, я тоже пойду. Меня мама заждалась.

— Может, проводить? — тут же предложил Оцука.

— Ой, только не начинай, — закатила глаза Танака. — Я сама дойду. Мне тут десять минут.

— Ну как знаешь, — вздохнул Оцука. — Но если передумаешь — я всегда рядом. Буквально. Живу тут недалеко.

— Знаю, — буркнула Танака и быстро зашагала в сторону своего дома. Харада последовала за ней.

Оцука проводил её взглядом, потом развернулся к Казаме и Фудзиваре:

— Ну что, мужики, вы как? Есть планы на вечер?

— Охота спать, — вздохнул Фудзивара. — После такого космоса голова вообще не варит.

— Я провожу тебя до дома, — коротко сказал Казама. — А то опять в телефон уткнёшься и в столб врежешься.

— Я всего один раз в жизни врезался в столб! — возмутился Фудзивара.

— Я помню, — усмехнулся Казама. — Потому и провожу.

Они попрощались и ушли, оставив Хандзо и Мари вдвоём на углу. На несколько секунд повисла тишина — та самая, наполненная, в которой не обязательно говорить, но которая говорит сама за себя.

— Ну что, — Мари повернулась к нему, улыбаясь той самой улыбкой, от которой у Хандзо внутри всё переворачивалось. — Спасибо за сегодня. Было здорово.

— Тебе спасибо, — ответил он. — Что… ну, что согласилась пойти. И вообще.

Она чуть склонила голову, изучая его взглядом.

— Ты какой-то странный сегодня. Но в хорошем смысле.

— Наверное, звёзды повлияли, — нашёлся он.

— Звёзды, — повторила она, и в её глазах мелькнул тот самый тёплый огонёк. — Может быть. Хорошие сегодня звёзды.

Она сделала шаг назад, готовясь уйти, и Хандзо вдруг остро, до боли осознал — сейчас она уйдёт. И он останется один. С вопросами. С сомнениями. С этим дурацким чувством, которое разрывает изнутри.

— Пока, Куросава-кун, ещё увидимся, — она помахала рукой и развернулась, направляясь в противоположную сторону от его дома.

— Пока, — ответил он, но слово вылетело почти беззвучно.

Она пошла. Быстро, уверенно, не оглядываясь. Её фигура удалялась, растворялась в вечернем полумраке, в свете фонарей, в тенях прохожих.

А Хандзо остался стоять на месте.

Он смотрел вслед уходящим друзьям — Танака с Харадой уже скрылись за поворотом; Казама, Фудзивара и Оцука сворачивали во дворы; Такеда и Учияма мелькнули на переходе. Все разошлись. Все по домам. Всё как обычно.

Кроме одного.

«Куда ушла Мари? В такое время? У неё какие-то дела? С кем-то собралась встретиться?»

В голове сам собой, без приглашения, всплыл образ. Рё Аоки. Светловолосый, высокий, с идеальной улыбкой. Тот самый, с которым она была утром. Тот самый, который держал её за руку. Тот самый, который сказал: «Какая же ты милая красотка. Надеюсь, у нас всё получится».

«Да твою ж дивизию», — мысленно выругался Хандзо. — «Как же он задрал в голове появляться. Как заноза под кожей».

Он сжал кулаки.

А вдруг она реально ушла встречаться с ним? Сейчас, сразу после планетария, после того, как они сидели рядом, после того, как её рука лежала на подлокотнике в нескольких сантиметрах от его, после того, как она смотрела на него своими огромными глазами, в которых отражались звёзды?

«Промывка мозгов», — всплыли в памяти слова Шибаты. — «Играет в благодетельницу. Задумала что-то. Играет с тобой».

Хандзо зажмурился, пытаясь прогнать эти мысли. Но они не уходили. Они впивались глубже, ядовитые, липкие, не отпускающие.

«А вдруг он прав? Вдруг она действительно… Нет. Не может быть. Она не такая. Она другая. Она…»

Он открыл глаза. Мари уже почти скрылась за поворотом. Ещё немного — и она исчезнет. И он никогда не узнает.

«Проследить», — мелькнула мысль. И тут же — вторая, отрезвляющая: — «Это же сталкинг! Это ненормально! Нельзя так!»

Он уже спорил сам с собой, стоя посреди тротуара, привлекая недоумённые взгляды прохожих.

«Но если я просто посмотрю, куда она идёт? Узнаю, с кем встречается? Ведь я же не буду вмешиваться, не буду лезть, просто… просто посмотрю. Это же не преступление».

«А что ты скажешь, если она тебя заметит? Что ты здесь случайно? В районе, где ты никогда не бываешь?»

«Не заметит. Я буду осторожен».

«Ты уже пробовал быть осторожным сегодня утром. Чуть не попался».

«Но не попался же!»

Внутренний диалог рвал на части. Ноги, казалось, приросли к асфальту. А Мари тем временем уже почти скрылась — сейчас завернёт за угол, и всё.

И тогда Хандзо вспомнил. Своё собственное обещание, данное самому себе сегодня днём. Когда он лежал на кровати и смотрел в потолок. Когда решил: «Я изучу тебя, Мари Масуда. По-настоящему. Без догадок. Без предположений. Я узнаю твою правду».

Это не стало менее важным. Наоборот — сейчас, когда она уходила в неизвестность, это обещание зазвучало с новой силой.

«Я должен узнать. Не чтобы навредить. Не чтобы обвинить. А чтобы понять. Потому что если я сейчас не пойму — я сойду с ума от этих вопросов».

Он сделал шаг. Потом другой. Потом, поймав себя на том, что уже идёт за ней, резко свернул в тень деревьев, растущих вдоль тротуара.

«Просто посмотрю. Просто узнаю, куда она идёт. А там… там видно будет».

Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. Он ненавидел себя за это. Но остановиться уже не мог.

Мари шла впереди, не оглядываясь. Быстрым, уверенным шагом, будто точно знала, куда направляется. Хандзо держался на расстоянии, прячась за спинами редких прохожих, за деревьями, за углами домов. Он чувствовал себя последним ничтожеством, но ноги несли его вперёд.

«Прости, Мари. Прости, что я такой. Но я должен знать. Я должен понять, кто ты на самом деле. И кто он для тебя».

Она свернула во дворы. Хандзо ускорился, стараясь не потерять её из виду. Сердце билось где-то в ушах, заглушая звуки города.

Впереди маячил ответ. Ответ, который мог перевернуть всё. Или подтвердить самые страшные подозрения. Или — вдруг мелькнула отчаянная надежда — оказаться ошибкой, плодом его больного воображения.

Он должен был это узнать. Чего бы это ни стоило.