Последний кошмар
Он не пошёл домой.
Эта мысль пришла в голову не сразу, а как-то исподволь, когда он уже свернул с главной аллеи в сторону парка. Ноги сами несли его туда, где несколько часов назад он прятался за углом, вжимаясь в стену, как последний трус.
Он дошёл до того самого перекрёстка, где утром стоял, прижавшись к стене цветочного магазина. Сейчас магазин работал — продавщица выставляла на улицу горшки с хризантемами, жёлтыми и белыми, пахло сырой землёй и увядающей зеленью. Всё было мирно, обычно, почти скучно.
Хандзо уже собрался развернуться и уйти, когда краем глаза заметил движение. Из-за угла вышел человек. Высокий, светловолосый, в том самом длинном пальто. В руках у него был букет — роскошный, ворох алых роз, перевязанный атласной лентой, от которого даже на расстоянии веяло дороговизной и пафосом.
Рё.
Хандзо дёрнулся назад, в тень козырька магазина, вжался в стену — и замер. Сердце заколотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки.
«Что он здесь делает? Кого он ждёт?»
Ответ пришёл через тридцать секунд.
Из-за того же угла, но с другой стороны, появилась Мари. Всё в том же розовом платье и джинсовке, с той же лёгкой, расслабленной походкой, от которой у Хандзо внутри всё переворачивалось. Она шла одна, явно не ожидая никого встретить, — в руках телефон, на лице — лёгкая задумчивость.
Рё шагнул к ней, и его лицо расплылось в улыбке — той самой, голливудской, от которой у Хандзо утром свело челюсть.
— Мари! — окликнул он, взмахнув букетом. — Я тебя заждался.
Мари подняла глаза. И остановилась.
На секунду — всего на секунду — на её лице мелькнуло что-то, чего Хандзо никогда раньше не видел. Не удивление. Не радость. А холодное, почти брезгливое недоумение.
— Рё? — её голос прозвучал ровно, без эмоций. — Ты что делаешь?
— Как что? — он шагнул ближе, протягивая букет. — Жду тебя. Хотел сделать сюрприз. Мы же договаривались…
— Мы договаривались о встрече в агентстве, — перебила Мари, и в её голосе прорезались стальные нотки. — Завтра. В три. По поводу кастинга. Это всё.
Рё ничуть не смутился. Он продолжал улыбаться, протягивая розы, будто не слышал её тона.
— Ну подумаешь. Решил, что личная встреча важнее деловой. Тем более с такой красивой девушкой. — Он сделал паузу и добавил с намёком, от которого у Хандзо внутри всё перевернулось уже от злости: — Тем более после утренней прогулки я подумал, что нам есть что обсудить. Наедине.
Мари посмотрела на букет. Потом на Рё. Потом снова на букет.
И сделала то, от чего у Хандзо перехватило дыхание. Она взяла розы. Рё просиял, явно решив, что его манёвр удался. А потом она, не меняясь в лице, подошла к ближайшей урне — и бросила букет туда. Аккуратно, будто мусорный пакет, будто то, чему место только на помойке.
— Мари, ты чего? — Рё дёрнулся, его голливудская улыбка на мгновение дрогнула, поползла, обнажая что-то другое — злое, колючее, нетерпеливое.
— Я? — Мари повернулась к нему, и в её голосе не было ни капли сомнения. Только ледяная, чистая ясность. — Это ты мне скажи, Рё, чего ты добиваешься?
— Я… — он попытался вернуть улыбку, но она уже не лезла, трещала по швам. — Я просто хотел…
— Ты хотел? — перебила она, и каждое слово падало, как камень в воду. — Давай я скажу, чего ты хотел. Ты хотел использовать встречу, чтобы придать нашим отношениям статус, которого у них нет. Ты хотел, чтобы я поверила, будто этот жест — цветы, сюрприз, прогулка — что-то значит.
Она шагнула к нему, и в её глазах вспыхнула холодная, яростная честность.
— И знаешь что, Рё? Ты ещё посмел взять меня за руку. Сегодня утром. На переходе. Решил, что имеешь право?
Рё дёрнулся, будто его ударили.
— Я поддалась, — продолжила Мари, и её голос звенел, как натянутая струна. — Подумала: может, сработаемся, может, он просто неуклюжий, может, это ничего не значит. Думаешь, мне приятно было? Думаешь, я не чувствовала, как ты на меня смотришь?
— Я просто…
— Ты просто что? — оборвала она. — Ты просто решил, что раз мы коллеги, раз я с тобой поговорила, раз прошлась рядом — то всё, ты имеешь право? На касания? На жесты? На этот дешёвый спектакль с цветами?
— Мари, ты не так поняла…
— Я всё так поняла, — отрезала она. — Я таких, как ты, за версту чую. Вы думаете, что ваша улыбка, ваши деньги, ваши букеты — это ключ к любому сердцу. Что девушка должна растаять, стоит вам пальцем поманить. Но я не такая.
Рё сжал челюсти, его лицо потемнело.
— Ты позволял себе слишком много, — Мари уже не кричала, но каждое слово падало, как приговор. — За руку брал. В глаза заглядывал. Намёки эти дурацкие. Думал, я не замечу? Думал, мне приятно?
— Да ладно тебе, — Рё попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой. — Один раз за руку взял, подумаешь…
— Один раз? — Мари прищурилась. — Один раз — это уже много. Один раз — это сигнал. Один раз — это проверка границ. А я свои границы обозначаю сразу. Чётко. И если ты их не заметил — это твоя проблема.
— Знаешь что, Мари? — Рё вдруг перестал улыбаться совсем. Его лицо стало жёстким, почти злым. — Ты много о себе возомнила. Думаешь, ты единственная модель в этом городе? Думаешь, без меня у тебя будут контракты? Я, между прочим, тебя рекомендовал на два проекта!
— И теперь хочешь, чтобы я отплатила? — Мари не отступила ни на шаг. — Личной благодарностью? В постели?
— Я такого не говорил!
— Ты это подразумевал. Всем своим видом, всей этой дешёвой романтикой, — она кивнула на урну, где увядали розы. — Думаешь, я не понимаю, что стоит за такими жестами? Думаешь, впервые вижу таких, как ты?
— Таких, как я? — Рё усмехнулся, но усмешка вышла злой, колючей. — А кто ты такая, чтобы судить? Думаешь, ты лучше всех? Что ты святая? Не строй из себя недотрогу, Мари. Ты же модель, твоё дело — нравиться. Или ты забыла?
— Моё дело — работать, — отрезала Мари. — Профессионально. Без подтекстов, без намёков, без того, чтобы расплачиваться своим телом за контракты. Если ты не способен на такое сотрудничество — нам не о чем разговаривать.
Рё смотрел на неё с ненавистью — чистой, незамутнённой.
— Ну и пошла ты, — бросил он наконец. — Думаешь, ты одна такая? Посмотрим, как ты справишься без меня. Посмотрим, кто тебе ещё поможет, когда все узнают, какая ты…
— Какая? — Мари приподняла бровь. — Честная? Принципиальная? Не продажная?
Рё только рукой махнул, развернулся и зашагал прочь, даже не обернувшись на букет, который стоил, наверное, половину его гонорара. Его спина, ещё недавно такая уверенная, теперь казалась сжатой, злой, побеждённой.
Мари постояла секунду, глядя ему вслед. Потом, не меняясь в лице, достала телефон, что-то быстро набрала — наверное, блокировала его номер и страницу, — и, развернувшись, пошла в сторону станции, буркнув под нос: «Козёл».. Её шаги были ровными, спокойными, будто ничего особенного не произошло. Будто она каждый день швыряла розы в урну и посылала самоуверенных красавчиков куда подальше.
Хандзо стоял за углом цветочного магазина, вжавшись в стену, и не мог пошевелиться. В голове было пусто. Абсолютно. Как в выстуженной комнате, где выбили все окна и ветер гуляет, не встречая препятствий.
«Так значит… он реально был просто коллегой?»
Мысль пришла откуда-то извне, чужая, не своя. Он пытался её осмыслить, ухватить, понять — но она ускользала, рассыпалась, как ртуть.
«Коллегой, который перешёл черту. Который напридумывал себе лишнего. Который получил по заслугам. А она… она его послала. Жёстко. Бесповоротно. Они не встречаются. Никогда не встречались. Он ей никто».
Хандзо сполз по стене вниз, на корточки, и закрыл лицо руками. Облегчение накатило волной — тёплой, почти болезненной, от которой защипало в носу и перехватило дыхание. Он сидел, вжавшись в холодную стену, и чувствовал, как эта волна накрывает его с головой, вымывает всю ту грязь, все те липкие страхи, которые копились внутри с самого утра.
«Она не с ним. Она ни с кем. Она просто… она».
И вдруг — сквозь облегчение, сквозь эту тёплую, размытую эйфорию — пробилось что-то другое. Острое. Колючее. Вопрос, от которого внутри всё сжалось.
«А почему я так рад?»
Хандзо замер.
«Почему мне так хорошо от того, что она не с ним? Какое мне, собственно, до этого дело?»
Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Но он уже знал этот ответ. Знал глубоко внутри, под слоями отрицания, под привычной маской «мы просто друзья». Знал — и боялся себе в этом признаться.
«Неважно, — оборвал он себя. — Сейчас неважно».
Он хотел уже встать, отряхнуться, пойти домой и забыть этот день как страшный сон. Но что-то держало. Какая-то мысль, которая никак не хотела отпускать.
«Почему я вообще за ней следил?»
И вот тут — как удар под дых — нахлынуло.
Память. Старая, пыльная, которую он задвинул в самый дальний угол сознания и старался не тревожить.
Три года назад. Другая школа. Другие лица.
Она была блондинкой. Милой, красивой, с ямочками на щеках, когда улыбалась. Звали её… впрочем, какая разница. Она была первой, с кем он попытался сблизиться после переезда. С кем у него были те самые «обычные школьные разговоры», которые он так ценил.
Они сидели за одной партой на биологии. Она смеялась его редким шуткам. Одалживала ручки, когда он забывал. Один раз даже принесла ему домашние печенья — «мама напекла, угощайся».
Хандзо тогда впервые подумал: «Может, всё не так плохо? Может, я могу… дружить?»
А потом он увидел.
Перемена. Коридор. Она стоит у окна с каким-то парнем из параллельного класса. Тем самым — выскочкой, красавчиком с идеальной укладкой и наглой улыбкой, который вечно собирал вокруг себя стайки девчонок. И она — смеётся. Так же, как с ним. И смотрит на него — так же? Или иначе?
Он не стал разбираться. Он просто спрятался за угол и смотрел. Как она берёт того парня под руку. Как они идут вместе. Как он, наглец, наклоняется и целует её в щёку — на прощание.
Хандзо тогда ничего не сказал. Не спросил. Не устроил сцен. Он просто перестал с ней разговаривать. Пересел на другую парту. На печенья ответил сухим «спасибо, не надо». А на её растерянные вопросы — молчание.
Она так и не поняла, что случилось. А он так и не объяснил.
Потому что внутри тогда — впервые в жизни — поселилась та самая липкая, холодная мысль:
«Девушкам нужны такие. Красивые. Уверенные. Наглые. А я — кто? Тихий, вечно молчащий, вечно в стороне. Кому я такой нужен?»
И он сжёг тот мост. Сам. Своими руками. Даже не дав ей шанса объяснить, что тот парень — просто старый друг детства. Что они выросли в одном дворе. Что поцелуй в щёку — обычное приветствие, ничего больше.
Он узнал это через полгода, когда случайно услышал разговор. Но было уже поздно. Она перевелась. А он остался с этой гнильцой внутри — верой в то, что девушки выбирают «не таких, как он».
Воспоминание отпустило так же внезапно, как накрыло.
Хандзо сидел на корточках, прижавшись спиной к холодной стене цветочного магазина, и смотрел в одну точку. Внутри было пусто и горько. Как будто он только что выпил что-то очень невкусное, но необходимого для жизни.
«Она не такая».
Мысль пришла чёткая, ясная, без тени сомнения.
«Мари не такая. Она не играет. Не притворяется. Не выбирает «красивых и наглых». Она… она другая. А я…»
Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
«Я подумал о ней так же, как о той. Я не дал ей шанса. Я следил за ней, придумывал сценарии, рисовал в голове картины, в которых она — такая же, как все. Я не доверился ей».
Стыд накатил — тяжёлый, вязкий, от которого хотелось завыть в голос. Хандзо зажмурился, пытаясь выдавить это чувство, но оно не уходило. Оно въелось под кожу, смешалось с тем самым утренним «битым стеклом» и теперь ныло, саднило, не давало дышать.
«Она искренняя. Честная. Она приходила ко мне домой. Готовила со мной ужин. Говорила про «глубины» и «искренность». А я… я отплатил ей слежкой. Какое же я ничтожество…»
Он сидел так долго. Мимо проходили люди — кто-то бросал любопытные взгляды, кто-то отводил глаза, делая вид, что не замечает странного парня, скорчившегося у стены. Солнце тем временем начало клониться к закату, тени удлинились, воздух стал прохладнее.
Хандзо не замечал ничего.
Он прокручивал в голове утро: как шёл за ней, как прятался, как слушал их разговор, как делал выводы из обрывков фраз. Как сжимал в кармане тёплую банку из-под газировки и чувствовал, что мир рушится.
А мир не рушился. Мир стоял на месте. Это он, Хандзо, сам себе построил эту катастрофу. Из ничего. Из пустоты. Из собственных страхов.
Наконец он поднялся. Ноги затекли, в спине что-то противно хрустнуло. Он опёрся рукой о стену, выпрямился, сделал глубокий вдох. Вокруг уже зажигались фонари. Город готовился к вечеру — где-то хлопали двери, звенели ключи, смеялись дети. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не обращая внимания на его личную драму.
Хандзо посмотрел на урну, где всё ещё валялись розы. Алые лепестки потемнели, съёжились, потеряли всю свою показную красоту. Они были похожи на то, что осталось от его утренней паранойи, — мусор, который надо выкинуть и забыть.
Он развернулся и пошёл домой. Туда, где тихо, где можно лечь на кровать и смотреть в потолок, переваривая этот бесконечный, безумный, перевернувший всё день. По дороге он поймал себя на мысли, что улыбается. Криво, через силу, но улыбается. Потому что внутри, под слоями стыда и самоосуждения, всё ещё теплилось то самое облегчение. Тёплое, живое, неистребимое.
«Она не такая. Я был неправ. Я больше никогда не буду за ней следить. Никогда не буду придумывать сценарии. Никогда не буду…»
Он споткнулся на этой мысли и остановился посреди тротуара.
«Лучше ничего не знать, чем знать часть и жить в догадках. Лучше доверять, чем подозревать. Лучше спросить, чем прятаться за углами».
Он посмотрел на небо. Оно было чистым, глубоким, уже тронутым первой вечерней синью. Где-то там, за этой синевой, прятались звёзды — те самые, на которые они сегодня так и не посмотрели вместе. Но ничего. Может быть, в другой раз.
Хандзо глубоко вздохнул и зашагал дальше. Быстро, уверенно, почти бегом. Ему хотелось домой. Лечь. Закрыть глаза. И может — впервые за долгое время — уснуть без кошмаров. Потому что самый страшный кошмар этого дня уже закончился. Оказалось, он был не про неё. А про него самого.
Дорога до дома пролетела незаметно — ноги сами несли его вперёд, пока мысли всё ещё переваривали случившееся. Он открыл дверь ключом, шагнул в прихожую — и тут же почувствовал, как что-то мягкое трётся о его ноги.
Юки.
Кошка встретила его у порога, будто ждала именно этого момента. Хандзо наклонился, подхватил пушистое тельце на руки, и она тут же замурчала — громко, утробно, успокаивающе. Он прошёл в гостиную, опустился на диван, так и не выпуская её из рук. Пальцы сами собой гладили мягкую шерсть, находили любимые места за ушами, и от этого простого, тёплого движения внутри постепенно таял последний лёд.
— Представляешь, Юки, — сказал он тихо, глядя в зелёные кошачьи глаза. Те смотрели на него с тем особенным, чуть ленивым вниманием, на которое способны только кошки. — Мари не такая, как я думал. Совсем не такая.
Юки моргнула, будто спрашивая: «И какая же?»
— Она… другая. Искренняя. Честная. — Хандзо провёл пальцем по белой манишке на её груди. — А я — идиот. Не верил ей. Следил за ней, придумывал всякое… — Он замолчал на секунду, чувствуя, как к горлу подкатывает знакомый ком. — Мне так стыдно, Юки. За всё. За то, что подумал о ней плохо. За то, что не доверился. За то, что вообще полез в эту историю как последний…
Он не договорил. Юки ткнулась влажным носом ему в ладонь и замурчала громче. Будто говорила: «Всё уже. Ты здесь. Ты понял. Это главное».
— Я ошибся, — выдохнул Хандзо, прижимая кошку ближе. — По полной ошибся. Надеюсь… надеюсь, я смогу себя за это простить.
Юки лизнула его палец шершавым языком и уютно устроилась на коленях, свернувшись калачиком. Хандзо ещё немного посидел так, глядя в одну точку, слушая её урчание и чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.
А потом живот предательски заурчал.
— Точно, — вспомнил он. — Я же сегодня почти не ел.
Он аккуратно переложил Юки на диван, встал и побрёл к холодильнику. Тот встретил его привычной пустотой — пара йогуртов, консервы и… пакет молока, ещё свежий, купленный пару дней назад.
Хандзо достал молоко и налил в маленькую мисочку. Юки уже прибежала на запах.
— Держи, принцесса.
Кошка тут же ткнулась мордочкой в молоко и принялась лакать — сосредоточенно, деловито, с тем особым кошачьим удовольствием, от которого у Хандзо на губах сама собой появилась усталая улыбка.
— А мне надо что-то посерьёзнее, — пробормотал он, доставая телефон.
Пальцы быстро набрали знакомый номер пиццерии. «Пепперони, большую. И колу, полтора литра. Да, с доставкой».
Пока ждал заказ, сидел на кухне, пил воду, смотрел в окно. Вечер опускался на город мягко, почти незаметно — фонари зажигались один за другим, где-то лаяли собаки, смеялись дети. Обычная жизнь. Которая, оказывается, может быть просто жизнью, а не чередой кошмаров.
Доставка приехала быстро — парень на мопеде, уставший после смены, протянул коробку с бутылкой, забрал деньги и умчался дальше развозить чужие заказы. Хандзо вернулся на кухню, открыл коробку. Пар от пиццы ударил в лицо — горячий, сырный, обещающий.
Он отрезал кусок, уже собрался откусить — и поймал взгляд Юки. Кошка сидела у ног, подняв мордочку, и смотрела на пиццу с таким выражением, будто это было самое важное событие в её жизни.
— Хитрюга, — усмехнулся Хандзо.
Он отщипнул пару пепперони — ароматных, чуть маслянистых, с лёгким копчёным запахом — и положил прямо на пол перед ней. Юки обнюхала, облизнулась, а потом с кошачьей грацией и достоинством принялась за угощение.
— Отмечаем, — сказал Хандзо, откусывая свой кусок и запивая холодной колой. — День, когда я оказался полным идиотом, но хотя бы понял это.
Он жевал, пил, смотрел, как Юки расправляется с колбасками, и чувствовал, как внутри разливается что-то простое, тёплое, почти забытое. Может, это и есть счастье? Сидеть на кухне, есть пиццу, смотреть на кошку и знать, что завтрашний день не принесёт ничего страшного?
Он съел полпиццы, выпил полбутылки колы, и только тогда понял, что устал так, как не уставал никогда. Глаза слипались, мысли становились вязкими, тягучими, как тот самый сыр.
Хандзо убрал остатки пиццы и бутылку в холодильник, проверил, заперта ли дверь, и побрёл в комнату. Юки, уже наевшаяся и довольная, запрыгнула на кровать раньше него и устроилась в ногах, вылизывая лапу.
— Наглая, — беззлобно бросил Хандзо, падая рядом.
Он полежал минуту, глядя в потолок, где снова, как и утром, плясали тени от уличных фонарей. Но теперь они не пугали. Не давили. Просто были.
— Завтра, — прошептал он в темноту. — Завтра всё будет по-другому.
Юки тихо мурлыкнула в ответ.
Хандзо закрыл глаза. И впервые за этот бесконечный, перевернувший всё день провалился в сон без сновидений. Чистый, глубокий, освобождающий.
Кошмар кончился. Впереди была просто жизнь. И это, как ни странно, было лучшим, что могло случиться.