Живая цепочка

Небо над ними начало меняться прямо на ходу.

Серая пелена, которая всё утро плотным одеялом давила на город, вдруг дрогнула, пошла рябью, будто кто-то невидимый потянул за невидимые нити. В одной из облачных трещин мелькнуло что-то светлое, золотистое — робкое, неуверенное, но настойчивое. А потом солнце всё-таки пробилось. Тонкий луч упал на аллею, скользнул по верхушкам деревьев, рассыпался бликами на мокром после ночного дождя асфальте. Воздух сразу стал прозрачнее, легче, будто сам город выдохнул с облегчением.

Впереди, задавая темп и уровень шума, уверенно шествовал Оцука. Он развернулся лицом к Танаке и Хараде, шёл спиной вперёд — что было совершенно в его духе, — и что-то увлечённо рассказывал, размахивая руками с такой энергией, что казалось, ещё немного — и он взлетит.

— …и вот стою я вчера в очереди в столовой, — Оцука картинно закатил глаза, — и вдруг слышу за спиной: «Извините, а вы последний?» Я оборачиваюсь — а там первоклашка! Мелкий такой, с портфелем почти с него ростом! Я говорю: «Ну да, последний». А он мне: «А можно я перед вами? А то мне на кружок бежать». Я такой: «А почему сразу передо мной? Вон там очередь». А он смотрит на меня грустными глазами и говорит: «Вы самый добрый на вид».

Танака заливалась смехом — звонким, заливистым, который разносился по всей аллее, заставляя прохожих оборачиваться и недоумевать.

— И ты пропустил? — выдохнула она, вытирая выступившие слёзы.

— А куда деваться? — Оцука развёл руками. — Он же сказал, что я добрый! Это комплимент! Я не могу ударить в грязь лицом перед ребёнком!

— И что дальше?

— А дальше этот мелкий чертёнок заказывает две порции картошки фри и шоколадный молочный коктейль, — Оцука трагически прижал руку к сердцу. — Две порции, Карл! Я стоял и смотрел, как он это всё уплетает, а у меня слюнки текли. Потому что, пока я его пропускал, мою порцию лапши кто-то утащил!

— Бедный Оцука, — покачала головой Танака, но в её глазах плясали чёртики. — Ребёнок тебя переиграл по всем фронтам.

— Хуже того! — продолжил Оцука. — Когда он уже уходил, он обернулся и сказал: «Дядя, а вы правда добрый. Спасибо!» И убежал. А я остался стоять с пустыми руками и чувством, что меня только что использовали.

Танака снова расхохоталась, и даже Харада не сдержала смешка, прикрывая рот ладошкой. Оцука умудрялся одновременно говорить, жестикулировать и следить, чтобы не споткнуться — пока что удавалось, хотя пару раз он опасно пошатнулся.

Чуть поодаль, за ними, держались Казама и Фудзивара. Они не пытались перекричать Оцуку — просто переговаривались вполголоса, обсуждая что-то своё, мужское.

— Я тебе говорю, у нового «Айфона» процессор мощнее, чем у моего ноутбука! — Фудзивара оживлённо жестикулировал, едва не задевая прохожих. — Они туда такой чип запихнули — зверь просто!

— И что ты с этой мощностью делать будешь? — лениво поинтересовался Казама. — В ютубе ролики смотреть? В «Твиттере» сидеть?

— Ну… — Фудзивара на секунду замялся. — Я мог бы монтировать видео! Или в игры играть на максималках!

— Ты и сейчас играешь, — напомнил Казама. — И ничего, справляешься.

— Так-то на средних настройках! — возмутился Фудзивара. — А я хочу на ультра! Чтобы графика как в кино!

Казама усмехнулся, глядя на друга сверху вниз:

— Мечтать не вредно. Ты лучше скажи, контрольную по математике пересдал?

Фудзивара резко заткнулся, и Казама довольно хмыкнул. Со стороны они напоминали скалу и ветер — один незыблемый, второй неутомимый, но сейчас ветер явно проигрывал раунд.

За ними, на некотором отдалении, шли Такеда и Учияма. Вот это была неожиданная пара. Такеда, с его вечным телефоном в руках, и Учияма, обычно тихая и застенчивая, — они о чём-то говорили. И говорили явно не о погоде.

— …смотри, вот это созвездие Ориона, — Такеда показывал что-то на экране, водя пальцем по карте звёздного неба. — Видишь эти три звезды? Это пояс. А вот это Бетельгейзе — красный сверхгигант. Она скоро взорвётся сверхновой.

— Скоро — это когда? — Учияма слушала, склонив голову набок, и в её обычно робких глазах горел неподдельный, живой интерес.

— По космическим меркам — через миллион лет, — Такеда поправил очки. — Но для звезды это «скоро». Представляешь, взрыв будет такой яркости, что его будет видно даже днём.

— Ничего себе… — Учияма заворожённо смотрела на экран. — А эта, голубая, справа — кто это?

— Ригель. Голубой сверхгигант. Она в десятки тысяч раз ярче Солнца, — Такеда явно оживился, находя в ней благодарного слушателя. — Если бы она была на месте нашего Солнца, мы бы все сгорели за секунду.

Учияма тихо ахнула, и Такеда довольно улыбнулся — для него это было равносильно бурным овациям.

Рядом с ними, чуть поодаль, держалась Кобаяши. Она не вмешивалась в разговор, просто шла параллельным курсом, но краем глаза наблюдала за этой странной парой. На её лице застыло выражение, которое трудно было прочитать — не презрение, не скука, а скорее… спокойное, почти одобрительное любопытство. Она слушала обрывки их разговора, изредка поправляла очки и, кажется, была довольна тем, что Учияма нашла себе собеседника по душам.

— Учияма, — вдруг окликнула она подругу, и та обернулась. — Ты у него про чёрные дыры спроси. Он любит про чёрные дыры рассказывать.

Такеда слегка смутился, но в глазах мелькнул азарт:

— Если интересно, могу объяснить теорию относительности на пальцах.

Учияма застенчиво кивнула:

— А можно? Мне всегда было интересно, но в учебниках так сложно написано…

Кобаяши хмыкнула, но в этом звуке не было насмешки — скорее удовлетворение от того, что разговор получил правильное направление.

«Мир сошёл с ума», — подумал Хандзо, но без привычной мрачности. Сегодня всё было как-то… необычно.

А он сам оказался рядом с Мари.

Они шли позади всех, замыкая эту живую, шумную цепочку. И между ними была тишина. Но не та, тягучая и неловкая, от которой хочется спрятаться. А другая — наполненная, тёплая, в которой не обязательно было говорить.

— Смотри, — вдруг тихо сказала Мари, кивая вперёд. — Оцука сейчас упадёт.

Хандзо поднял взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Оцука, рассказывая очередную историю, спотыкается о бордюр, чудом удерживая равновесие и продолжая говорить, будто ничего не случилось. Танака согнулась пополам от смеха, даже Харада прикрыла рот ладошкой, пытаясь сдержаться.

— Не упал, — констатировал Хандзо. — Жаль.

Мари тихо рассмеялась — тем самым смехом, от которого у Хандзо внутри всё переворачивалось.

— Ты жесток, Куросава-кун.

Они шли плечом к плечу, почти касаясь локтями, и это расстояние — несколько сантиметров — казалось одновременно и огромной пропастью, и самой короткой дистанцией на свете. Хандзо чувствовал тепло, исходящее от неё, ловил краем глаза каждое движение — как ветер играет её волосами, рассыпая лёгкий, едва уловимый аромат духов, как она поправляет выбившуюся прядь, как улыбается чему-то своему, глядя вперёд.

Солнце тем временем набирало силу. Облака расходились всё быстрее, открывая чистое, промытое небо. Лучи теперь падали на аллею широкими золотистыми полосами, играли на листве, отражались от витрин, делая обычный городской пейзаж почти праздничным.

Впереди Казама, кажется, наконец добил Фудзивару очередным аргументом — тот замолчал и теперь просто шёл, задумчиво глядя под ноги. Казама довольно улыбался — редкостное зрелище.

Такеда тем временем перешёл к активной жестикуляции, объясняя Учияме устройство чёрной дыры. Учияма слушала с открытым ртом, а Кобаяши, наблюдавшая за этой сценой со стороны, позволила себе короткий, едва заметный кивок — будто одобряла происходящее.

— Кобаяши сегодня какая-то… другая, — тихо заметил Хандзо, сам не зная, зачем говорит это вслух.

Мари проследила за его взглядом и мягко улыбнулась:

— Она просто привыкает. К тебе. К нам. К тому, что всё… меняется.

— К лучшему? — спросил Хандзо, и в его голосе прозвучала нотка, которую он сам не ожидал — надежда?

Мари повернулась к нему, и в её глазах плясали солнечные зайчики:

— Посмотрим. Но мне кажется — да.

Они снова замолчали, но это молчание было тёплым, как лучи, которые теперь грели спину.

Впереди Оцука, кажется, дошёл до кульминации своего рассказа — Танака схватилась за живот от смеха, даже Харада прикрыла рот ладошкой, пытаясь сдержаться. Казама и Фудзивара на секунду отвлеклись от своего разговора и тоже улыбнулись. Такеда поднял голову от телефона, посмотрел на эту картину и покачал головой — но с лёгкой, почти незаметной улыбкой. Учияма тихо засмеялась рядом с ним — видимо, до неё дошла какая-то астрономическая шутка про падающие звезды. А Кобаяши, наблюдавшая за всей этой сценой со стороны, позволила себе короткий, едва заметный кивок — будто одобряла происходящее.

Хандзо украдкой взглянул на Мари. Она поймала его взгляд. И улыбнулась.

Не той улыбкой, которую он видел в школе — вежливой, ровной, адресованной всем. А другой. Тёплой. Личной. От которой внутри разливалось что-то необъяснимое, отчего хотелось одновременно улыбаться в ответ и спрятаться, потому что это было слишком… слишком.

— Ты сегодня по-особенному выглядишь, — сказала она тихо, почти шёпотом. Так, чтобы слышал только он.

Голос её был мягким, чуть хрипловатым — может, от утренней прохлады, может, просто так. Но от этих нескольких слов у Хандзо внутри что-то перевернулось. Он почувствовал, как уши начинают предательски гореть. Смущение накатило волной — тёплой, но совершенно неуправляемой.

— Да так… — пробормотал он, отводя взгляд и надеясь, что его лицо не стало такого же цвета, как уши. — Просто настроение.

— Просто настроение, — повторила Мари, и в её голосе послышалась лёгкая, тёплая насмешка. — А я думала, ты для меня старался.

Хандзо поперхнулся воздухом.

— Я… ну… — он окончательно потерял дар речи, и Мари тихо рассмеялась.

— Расслабься, Куросава-кун. Я шучу. — Она локтём чуть коснулась его локтя. — Тебе идёт.

От этого прикосновения — локтём к локтю, будто невзначай, будто так и надо, — и её слов у Хандзо внутри что-то ёкнуло, перевернулось и застыло где-то между рёбрами тёплым, тягучим комком. Он смотрел прямо перед собой, боясь повернуть голову, боясь спугнуть этот момент, боясь даже дышать слишком громко. А краем глаза всё равно видел: Мари улыбается. Не той улыбкой, которую она дарит классу, не той, которой встречает подруг, а какой-то другой — тихой, личной, будто она знает что-то, чего не знает он. И от этой улыбки хотелось одновременно провалиться сквозь землю и идти вот так — рядом, под этим солнцем, в этом шуме, — бесконечно долго.

Впереди, за деревьями, уже показались ворота парка. А за ними — здание планетария. Современное, футуристичное, с огромным стеклянным куполом, который сейчас отражал чистое голубое небо, делая его похожим на гигантский глаз, смотрящий в бесконечность. Солнце играло на его гранях, рассыпая блики по всей площади перед входом. У входа уже собралась приличная очередь — дети, подростки, пары, семьи с колясками. Гул голосов доносился даже сюда.

— Ого, — присвистнул Фудзивара, оценивая масштаб толпы. — Кажется, мы не одни такие умные.

— Ничего, — отозвался Казама, спокойно оценивая ситуацию. — Главное — попасть. А там уже разберёмся.

— Если повезёт, внутри рассаживаются, как в кинотеатре, — добавил Оцука. — Можно будет забить хорошие места.

— А если там будут давать бесплатный попкорн? — мечтательно протянул Фудзивара. — Я бы подрался.

— Ты за попкорн готов убивать? — усмехнулась Танака.

— За попкорн — нет. За место рядом с красивой девушкой — да. — Фудзивара многозначительно посмотрел на неё, и Танака фыркнула, но щёки её слегка порозовели.

Учияма рядом с Такедой тихо хихикнула — видимо, представила эту картину. А Кобаяши, стоящая чуть поодаль, хмыкнула — что-то среднее между смешком и одобрением.

Они влились в очередь, которая двигалась медленно, но неуклонно. Вокруг гудели голоса, смеялись дети, кто-то обсуждал программу, кто-то просто разглядывал архитектуру. Солнце теперь светило в полную силу, заливая площадь тёплым, почти летним светом. Хандзо оказался прижат толпой ближе к Мари — теперь между ними не было даже тех нескольких сантиметров. Он чувствовал тепло её плеча, ощущал каждый её вдох.

— Тесновато, — тихо сказала Мари.

— Ага, — выдохнул он, замирая, будто любое движение может разрушить этот момент.

И думал о том, что всего два часа назад лежал на кровати и прокручивал в голове сотни вопросов без ответов. Кто такой Рё? Что у них с Мари? Почему она с ним? Зачем он вообще ввязался во всё это?

А сейчас вопросы всё ещё были. Никуда не делись. Но рядом с ней, в этом солнечном свете, в этом шумном, живом пространстве, чувствуя тепло её плеча, они казались не такими страшными. Не такими острыми. Просто… вопросами. На которые когда-нибудь найдутся ответы.

Он смотрел, как она поправляет выбившуюся прядь, как её пальцы касаются волос, как лёгкая улыбка играет на губах. И внутри, под слоями сомнений и страхов, рождалось что-то новое. Твёрдое. Решительное.

«Я изучу тебя, Мари Масуда, — подумал он, и эта мысль прозвучала в голове не как вопрос, а как обещание. — По-настоящему. Без догадок. Без предположений. Я пойму, кто ты. Что ты чувствуешь. Что тебе нужно. Я узнаю твою правду».

Очередь двинулась вперёд, и они шагнули внутрь. Стеклянные двери разъехались в стороны, впуская их в прохладный полумрак фойе, где пахло пластиком, попкорном и чем-то ещё — тем особенным запахом мест, где люди собираются, чтобы смотреть на звёзды.

В фойе было просторно и красиво. Высокие потолки, мягкий приглушённый свет, огромные постеры с изображением галактик и туманностей. В центре зала висела модель Солнечной системы — планеты медленно вращались вокруг светящегося Солнца, завораживая детей и взрослых.

— Ух ты! — Учияма подбежала к макету, забыв о своей обычной застенчивости. — Смотри, Сатурн! С кольцами!

Такеда подошёл ближе, поправляя очки:

— Интересно, с какой точностью воспроизведены пропорции. Судя по размеру колец, модель явно художественная, а не научная.

— Такеда, — вздохнула Кобаяши, — ты можешь хоть раз просто порадоваться, как ребёнок?

— Я и радуюсь, — серьёзно ответил он. — Просто радуюсь аналитически.

Кобаяши закатила глаза, но в уголках её губ дрогнула улыбка.

Оцука тем временем уже что-то оживлённо обсуждал с Танакой, показывая на афиши:

— Смотри, сегодня показывают «Тайны чёрных дыр»! Это же про то, как всё исчезает! Прямо как моя зарплата в конце месяца!

— У тебя есть зарплата? — удивилась Танака.

— Ну, карманные деньги — та же зарплата.

Казама и Фудзивара изучали расписание сеансов:

— В 16:00 есть ещё один, — заметил Фудзивара. — Если на этот не попадём, можем на следующий.

— Попадём, — уверенно сказал Казама. — Я в очереди разберусь.

— Только без рук, — предупредил Фудзивара. — Я за тебя в полицию писать заявление не буду.

— Ты же друг. Должен прикрыть.

— Я друг, а не сообщник.

Казама усмехнулся и хлопнул его по плечу так, что Фудзивара чуть не сложился пополам.

Такеда и Учияма отошли к стенду с информацией о созвездиях — Учияма что-то показывала пальцем, Такеда согласно кивал и дополнял научными фактами. А рядом, чуть поодаль, стояла Кобаяши, делая вид, что изучает буклет, но на самом деле прислушиваясь к их разговору с лёгкой, одобрительной полуулыбкой.

— Кобаяши сегодня прямо… добрая, — тихо заметил Хандзо, обращаясь скорее к себе, чем к Мари.

Но Мари услышала.

— Она всегда такая, — сказала она тихо. — Просто не со всеми. И не сразу.

— А со мной? — спросил Хандзо, и вопрос вырвался раньше, чем он успел подумать.

Мари посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Она присматривается. И… кажется, ты ей начинаешь нравиться. Как человек, который… — она замялась, подбирая слова, — …который не пытается казаться тем, кем не является.

Хандзо почувствовал, как щёки снова теплеют, но на этот раз смущение было приятным. Они стояли вдвоём в центре этого живого, шумного, наполненного предвкушением пространства — он и Мари. Остальные разбрелись кто куда, но это только подчёркивало их случайную, хрупкую отдельность.

— Ну что, — она повернулась к нему, и в её глазах плясали отблески мягкого света. — Идём смотреть на звёзды, Куросава-кун?

Он посмотрел на неё. На эту улыбку. На то, как она ждала его ответа.

— Идём, — ответил он просто.

И они пошли. Впереди их ждало много чего интересного. Хандзо почему-то был уверен в том, что здесь что-то важное случится. Что-то, после чего обратного пути уже не будет.