Тихий вызов

Тёплый, янтарный свет лился сквозь витражное окно, окрашивая струйку пара, поднимающуюся от кружки. Густой аромат свежемолотого кофе и ванили обволакивал сознание, как плед. Он был в кофейне. Всё было так, как запомнилось: низкие арочные потолки, кирпичные стены, заставленные книгами, тихий джаз.

На столе перед ним лежала книга. Потрёпанный томик в тёмной обложке. Но вместо тиснёного названия «Сингулярность» на ней было лицо. Её лицо. Масуда смотрела на него с глянца обложки, и её улыбка была не той, что в школе — не вежливой или отстранённой. Она была живой. Тёплой, знающей, с лёгкой искоркой заговорщицкого интереса в уголках глаз, будто она хранила все ответы, записанные на следующих страницах.

Сердце Хандзо забилось чаще. Он потянулся к книге, его пальцы коснулись тёплой, почти кожаной поверхности. Он хотел открыть её. Жаждал узнать, что же написано внутри. Какая история скрывается за этой улыбкой.

Но книга не поддавалась. Страницы будто срослись намертво, слипшись сладким сиропом или суперклеем. Он пытался поддеть ногтем край листа, но бумага не шелохнулась. Тревога, липкая и холодная, поползла из желудка к горлу.

«Почему она не открывается? Что я делаю не так?»

И тогда за его спиной сгустилась тень. Холодок пробежал по спине, хотя в кофейне было душно. Он не видел лица, но чувствовал взгляд. Резкий, осуждающий, будто просвечивающий насквозь. И голос, тихий, шипящий, прозвучал прямо у уха, ледяным шёпотом проникая в мозг:

— Тебе не положено её читать.

В этот момент на его плечи легли руки. Не призрачные, а очень даже реальные. Они сжались с такой силой, что кости хрустнули. Это была хватка, полная немого запрета и злости. Он попытался вырваться, но не мог пошевелиться. Тень за спиной нависла, голос повторился, уже громче, настойчивее:

— Не положено! Забудь!

Паника, острая и слепая, впилась ему в горло. Он закричал. Или попытался. Но звук так и не вырвался.

***

— Хандзо! Хандзо, да проснись же ты!

Голос пробился сквозь сонную вату, резкий и земной. Давящая хватка на плечах встряхнула его. Он рванулся, вырываясь из плена одеяла и чьих-то рук, и сел на кровати, сердце колотилось как сумасшедшее, а в груди звенела тишина, сменившая кошмар.

Перед ним, с прищуренными от утреннего раздражения глазами, стояла Юи. Она была уже одета, в руке — его же смартфон, с которого назойливо трещал заглушенный будильник.

— В твоих фэнтезийных мирах, видимо, очень интересно, раз ты аж кричишь во сне, — проворчала она, откладывая телефон. — Но в нашем скучном реальном мире ты опаздываешь в школу. Будильник ты, балда, прослушал. Трижды.

Хандзо тяжело дышал, обводя взглядом знакомую комнату. Кошмар отступал, оставляя после себя неприятный осадок — тревожное эхо голоса и ощущение тех сжимающих рук. И лицо на обложке...

— Что это с тобой вообще? — Юи склонила голову набок, изучая его бледное, вспотевшее лицо. — Выглядишь, будто тебя через мясорубку прокрутили.

— Ничего... Просто сон, — хрипло пробормотал он, отводя взгляд. Голос звучал чужим.

— Ну-ну, — не поверила сестра, но отступила, указывая на дверь. — Двигай, соня. Завтрак на столе.

Она вышла, оставив его наедине с остатками сна и настойчивым тиканьем будильника на экране телефона. Хандзо провёл ладонью по лицу, смахивая липкий пот. Образ книги с живой обложкой стоял перед глазами, будто выжженный на сетчатке. Вспомнились слова: «Тебе не положено её читать».

Он медленно спустил ноги с кровати. Плечи, где сжимали его во сне призрачные руки, всё ещё ныли. Сегодняшний день, начинавшийся так странно и тревожно, уже казался ему ещё одной сложной главой, которую он боялся открывать.

Утренний ритуал прошёл на автопилоте. Холодная вода, щетка, расчёска, скомканная школьная форма. На кухне Юи уже поставила перед ним тарелку с быстро зажаренным тостом, яичницей и кружку чая. Он съел, почти не чувствуя вкуса, запивая утреннюю сухость во рту.

— Повезло, что я вчера осталась ночевать, — заметила Юи, собирая со стола. — Иначе твой эпический сон продлился бы до обеда.

— Ты всегда появляешься в самый нужный и самый ненужный момент, — буркнул Хандзо, но без злости. Это была констатация факта. В её системе координат «нужный» и «ненужный» для него часто означало одно и то же — вторжение в его пространство, которое почему-то почти всегда оказывалось своевременным.

— Это называется забота, ворчун. Цени, — парировала она, надевая туфли. — Пошли, провожу до перекрёстка.

Они вышли вместе. Утро было прохладным, прозрачным, и каждый звук — от щебета птиц до далёкого гула мусоровоза — казался невыносимо громким после приглушённого мира сна. Дорога до перекрёстка, где его обычно ждали друзья, заняла несколько минут молчаливого шагания бок о бок. Юи что-то говорила о своих планах на выходные, но слова пролетали мимо ушей Хандзо. Он ловил себя на том, что взгляд его скользит по тротуарам, по силуэтам в школьной форме — не ищет ли он непроизвольно чьих-то тёмных волос? Он тут же отогнал эту мысль, сосредоточившись на швах на рюкзаке сестры.

На перекрёстке, как и ожидалось, маячила знакомая четвёрка. Юи коротко кивнула в их сторону.

— Ладно, держись там. И вспоминай мои вчерашние слова.

— Какие именно? — устало спросил Хандзо.

— Про то, что кулаки — для примитивов. Голова — для тебя. Покажи лучшую версию себя. Давай, пока.

Она развернулась и зашагала в противоположную сторону, к станции. Хандзо вздохнул и направился к друзьям, чувствуя, как привычная маска «нормальности» с трудом натягивается на его всё ещё взбудораженное лицо.

— О-па! — Оцука встретил его широким жестом. — Опять чуть не проспал? Припозднился.

— Крепко спал, — буркнул Хандзо, занимая место в их импровизированном строю. — Благо, сестра была дома, разбудила.

Фудзивара, не отрываясь от экрана, где, судя по всему, шла какая-то тактическая карта, хмыкнул:

— Твоя система «экстренного подъёма» в лице сестры снова сработала. Надёжно.

— Возможно. Может, стал бы образцовым ранним птахой, — съязвил Хандзо.

— Сомнительная гипотеза, — вмешался Такеда, поправляя очки. — Твои циркадные ритмы, судя по постоянным жалобам на недосып и вечерней активности, смещены в сторону совы. Без внешнего стимула в лице Юи-сан вероятность систематических опозданий стремилась бы к 94,3%.

— Спасибо за вычисления, — пробормотал Хандзо.

Казама, шагавший сбоку, лишь слегка склонил голову, и в этом движении читалось всё: и понимание, и молчаливая поддержка.

— Просто повезло, что у тебя есть кто-то, кто следит за тобой, — тихо, но весомо сказал Казама. — Это хорошо.

В этот момент Оцука, приглядевшись, наклонился к самому лицу Хандзо.

— Эй, погоди. А это что у тебя? — он ткнул пальцем в воздух в направлении едва заметной, но всё ещё различимой ссадины на скуле и припухшей губы.

— Ничего. Заживает, — Хандзо отвернулся, начиная движение в сторону школы. Группа немедленно сомкнулась вокруг него.

— Вопрос не в том, как выглядит повреждение, а в том, как ты себя чувствуешь после вчерашнего инцидента физически и, что более важно, психологически, — сформулировал Оцука, неожиданно перейдя на серьёзный тон.

— В порядке. Голова цела, ноги ходят.

— Целостность черепа — это хорошо, — кивнул Такеда. — Но рекомендую наблюдать за возможными симптомами лёгкого сотрясения: головокружение, тошнота, светобоязнь. Травма челюстно-лицевой области могла спровоцировать…

— Такеда, пожалуйста, не сегодня, — простонал Хандзо.

Фудзивара наконец поднял глаза от телефона.

— Предлагаю тебе подготовиться. К сегодняшнему дню информация о вчерашнем... перфомансе, должна была распространиться по школе со скоростью лесного пожара.

— И не хочу об этом думать, — резко сказал Хандзо, ускоряя шаг. — Что было, то было. Закрытая тема. Надеюсь, я его сегодня вообще не увижу. По крайней мере, не на близком расстоянии.

— Если он, вопреки логике и учительскому внушению, решит возобновить конфликт, — Казама говорил медленно, врезая каждое слово, как гвоздь, — ты только дай знать. Не геройствуй в одиночку.

— Абсолютно верно, — тут же подхватил Оцука, хлопая Хандзо по спине так, что тот кашлянул. — Своих в обиду не дадим. Одна команда.

Такеда кашлянул, привлекая внимание.

— Коллективная защита — эффективная тактика для предотвращения эскалации. Однако с точки зрения устава, физическое противостояние даже в группе…

— Такеда, — хором прервали его Оцука и Фудзивара.

— …может привести к дисциплинарным взысканиям для всех участников, — невозмутимо закончил Такеда. — Но я согласен с общей превентивной стратегией. Моральная поддержка и присутствие группы часто достаточно для деэскалации.

Хандзо смотрел перед собой на приближающиеся школьные ворота. Вчерашний стыд и ярость были приглушены усталостью и этим странным, грубоватым, но стопроцентным ощущением плеча. Он не был один.

— Спасибо, парни, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни пафоса, ни слабости. Была простая констатация.

— Не за что, — отозвался Оцука. — Просто помни — сегодня ты не Хандзо-одиночка. Ты Хандзо в сопровождении. Так что держи голову… ну, в прямом и переносном смысле.

Они влились в утренний поток и прошли сквозь железные ворота. Щит мужской солидарности, столь прочный на улице, внутри школьных стен начал казаться тоньше, прозрачнее.

В коридоре, а затем и в классе, атмосфера вибрировала незримыми токами. Не все, но многие — достаточно, чтобы это стало заметным, — оборачивались на их группу, точнее, на Хандзо. Их взгляды были краткими, как уколы шприца: любопытство, оценка, сплетничающий шёпот за ладонью. «Вот этот, что вчера...», «С Шибатой, слышал...», «Да ладно, тихоня-то?». Хандзо шёл, уставившись в пол перед своими кроссовками, отработанным движением отсекая шепотки как фоновый шум. Его лицо было каменной маской. Игнорировать. Только игнорировать.

И тогда он его увидел. Кайто Шибата стоял у окна в дальнем конце класса, окружённый своей бандой — такими же спортивными, громкими парнями. Они что-то оживлённо обсуждали, но когда взгляд Шибаты, будто натянутая тетива, нашёл Хандзо, вся его поза изменилась. Шутка замерла на губах. Взгляд, полный немой, липкой злобы и того самого, нестерпимого презрения, впился в Хандзо. Это был не просто взгляд врага. Это был взгляд на что-то недостойное, на помеху, которая осмелилась дать сдачи. Хандзо выдержал этот взгляд ровно три секунды — ровно столько, чтобы не показаться трусом, — затем холодно, нарочито медленно отвёл глаза, будто отмахнувшись от назойливой мухи, и прошёл к своему месту у окна.

Он рухнул на стул, упёр подбородок в согнутую в локте руку и уставился в голубое небо за стеклом, пытаясь поймать в нём хоть какой-то намёк на простоту и порядок. Но небо было пустым. Тогда он повернул голову, обводя взглядом класс.

И увидел её.

Масуда сидела на другом конце класса, в окружении подруг. Рин что-то говорила ей, жестикулируя, но Масуда, казалось, слушала вполуха. Её взгляд, ясный и спокойный, был направлен прямо на него. Не украдкой, не мельком. Она просто смотрела. И в её взгляде не было ни жалости, ни осуждения, ни даже обычного любопытства толпы. Был вопрос. Или попытка прочесть. Этот взгляд длился чуть дольше, чем было принято, ровно до того момента, как он его поймал. Тогда она, не смутившись, не отвернувшись резко, просто плавно отвела глаза обратно к Рин, как будто просто на мгновение отвлеклась на движение за окном.

Хандзо тихо, почти неслышно для себя, хмыкнул. Машинально он потянулся в сумку и достал ранобэ «Сингулярность». Он смотрел на него, и перед глазами встал сон: живая улыбка на обложке, слипшиеся страницы. Его взгляд снова потянулся через класс к Масуде. Вот она, живая. Улыбается чему-то, что сказала другая подруга, Учияма. А рядом — Рин. Та самая. Которая вчера преградила ему путь в раздевалке. Которая с ледяными глазами из-под стёкол очков вынесла свой вердикт: «Не смей приближаться».

И тут осколки сна и реальности сошлись с резким, почти физическим щелчком. Голос из сна. «Тебе не положено её читать». Голос Рин. «Не смей приближаться».

В груди у Хандзо что-то ёкнуло — не страх, а резкое, острое раздражение. Оно поднялось из глубины, сметая усталость и остатки стыда.

«С чего бы это? — пронеслось у него в голове, ясно и чётко. — С чего бы ей указывать, кому мне можно подходить, а к кому нет? Возомнила себя телохранительницей? Тоже мне. Типа неприкосновенная принцесса, а она — дракон у башни».

Он сжал книгу в руках так, что хрустнул переплёт.

«Если захочу — буду с ней общаться. И буду с ней дружить. И никто не смеет мне указывать».

Это была не бравада. Это было тихое, холодное осознание. Сон был кошмаром, где ему что-то запрещали. А сейчас, при дневном свете, этот запрет лишь разжигал в нём упрямство, которого он в себе и не подозревал. Он больше не был тем, кого можно безнаказанно оттеснять, толкать и читать нотации. Ни Шибате. И уж точно не Рин.

Никому.